Глава 14: Барьер

Я очень быстро поняла, насколько сильно Северус за меня тревожится. Это не про ревность, не про «моя-не-моя», а про ту тупую, вязкую тревогу человека, который уже один раз меня похоронил и второй раз не собирается рисковать. Я видела, как он на меня смотрит. И в прошлой жизни — когда я была в теле Джинни и делала вид, что ничего не понимаю. И в этой — когда мы одинакового возраста, оба шестнадцатилетние, но он всё равно держится так, будто я хрупкая, а он старше лет на двадцать и обязан стоять между мной и всем миром. Иногда это бесит. Чаще — греет. Потому что вот так, по-настоящему, за меня никто никогда не стоял. И я так же ясно видела, как ему не нравится вся эта идея с поместьем Поттеров. Он даже, по сути, ничего не говорил — только сжимался челюстью, когда заходила речь о «чудесной возможности провести лето в доме уважаемой чистокровной семьи». Я прекрасно понимаю, почему он ненавидел Джеймса. И это не про «увёл девушку». Нет. Джеймс — идиот. Напыщенный, самоуверенный идиот, которого с детства растили с мыслью «ты особенный, тебе все должны, мир тебе обязан аплодировать». Ему вбили в голову, что я должна быть с ним. Что это почти уже решённый вопрос, надо просто чуть подождать, пока я «одумаюсь». Он даже не подумал спросить, чего хочу я. Просто принял меня как пункт в своём счастливом будущем: дом, метла, карьера, Лили. Вот это бесит больше всего. Не сама симпатия, не ухаживания, а то, что где-то наверху уже за меня всё решили. Дамблдор, Макгонагалл, родители Поттера — все по цепочке. Они сидят в своём уютном чистокровном пузыре и считаются вправе распоряжаться моей жизнью, моим телом, моим будущим. «Отправим Лили к Поттерам — там ей будет хорошо, там она правильно на всё посмотрит». Спасибо, блядь, конечно, что спросили. И особенно меня выворачивает от того, что Северусом они пользовались так же в прошлом. Директор, Орден, Слизерин, Волдеморт — все по очереди и иногда одновременно. «Ты у нас умный, ты у нас удобный, ты у нас серый шпион: посиди вот тут, помолчи вот здесь, умри — когда скажем». Никто не спрашивал, чего хочет он. Хочет ли он вообще жить так, разрываясь между клятвами, или хочет уйти нахрен из этой войны и спрятаться где-нибудь с котлом и книгами. И вот сейчас те же самые люди, те же самые силы, те же самые паттерны очень аккуратно тянут лапы ко мне. К моей крови. К моему телу. К моему «правильному» будущему. Считают нормальным одновременно дергать за ниточки и меня, и его. Северуса — как оружие и инструмент. Меня — как премию и награду. И от этого во мне кипит такая ярость, что, кажется, можно питать электричеством весь Хогвартс. Да, Северус тревожится. Да, он меня опекает. Но, кажется, пора уже признать: я тоже. И если Поттеры, директор и вся их компания решили, что могут мною пользоваться — они очень сильно просчитались. Кстати, письмо от Поттера пришло ровно через двое суток, как я ему ответила. Как по часам. Я даже по почерку на конверте поняла, от кого этот праздник жизни. Сова уныло ухнула, протягивая лапу. Я вздохнула, развязала ленту, машинально погладила птицу по груди, дала ей немного воды, а сама села на край кровати и развернула лист.

«Лили, я так рад, что ты тоже хочешь приехать… …жду не дождусь… …уверен, тебе у нас понравится… …ты даже не представляешь, как я счастлив… …обещаю, ты ничего не пожалеешь… …я сильно изменился… …мамочка уже готовит тебе комнату… …целую…»

Я на каком-то моменте просто перестала читать. Глаза сами перескакивали через строки. В голове пульсировала одна мысль: он вообще хоть одну мою фразу видит? Не «прочитал». Именно — видит. Он жил в своей реальности, где «Лили сказала: да» равно «Лили сгорает от счастья». Где моя вежливая формулировка про «через пару недель, нужно побыть с семьёй» превратилась в «она, бедняжка, так скучала по нашему сыну, так мечтает приехать». То же самое, что было всегда. Он не слышит «нет». Он даже «я не уверена» не слышит. Есть только его удобное «конечно, да». Я нахмурилась, перечитала последнюю строчку. «Целую». Закатила глаза. — Вот ещё, — пробормотала я и скомкала письмо в плотный бумажный ком. Чётко, с усилием, как будто вместе с бумажкой сминаю его розовые замки. Ком полетел в мусорное ведро. На миг возникла мысль: а вдруг Северусу стоит это показать? Пусть поржёт над тем, как Поттер «меняется». Тут же представила, как у Северуса начинает дёргаться глаз при словах «я так рад, что ты согласилась» и «целую», и фыркнула. — Ну уж нет, — пробормотала я. — Беречь психику старика надо. Хотя бы иногда. Я подошла к столу, выдвинула верхний ящик. Внутри, между тетрадями и старыми записками, лежал узкий нож в чёрных ножнах. Совершенно немаггловский, конечно: баланс отличный, рукоять подчиняется пальцам так, будто выросла вместе с ними, на лезвии — тонкая вязь рун, которые я пока только училась читать. «Носи всегда», — сказал тогда Северус. «Ты, психопат, зачем мне нож дома?» — взвилась я. «Тебе нужно научиться быть всегда на стороже», — отрезал он. Я достала нож, привычным уже движением закрепила ножны на внутренней стороне бедра, под юбкой. Чуть подтянула подвязку, проверила, не тянет ли, не выпирает ли. Всё нормально. Застёгивая молнию на кофте, поймала своё отражение в зеркале и хмыкнула. Шестнадцатилетняя школьница. Рыжие волосы, веснушки, мягкая футболка, юбка, носки. И нож. И в голове план выкачать максимум ресурсов из богатого чистокровного семейства. — Да, Джеймс, твоя «милая Лили» у нас слегка обновилась. Я спустилась вниз, бросив маме через плечо, что пойду «проветриться». Она только напомнила вернуться к обеду. Отец буркнул что-то одобрительное из-за газеты. У двери я задержалась на секунду, прислушалась к себе. Страх? Есть. Злость? Очень. Решимость? Её даже слишком. Отличный набор для курса начальной самообороны от Снейпа. Спиннерс-Энд встречал привычной серой мрачностью. Дом Снейпов всё так же торчал, как заноза, среди одинаковых кирпичных коробок. Только теперь я уже знала: внутри стало теплее. И дело не только в новых чарах и отмытых окнах. Я постучала условно — два раза, пауза, ещё раз. Внутри что-то глухо скрипнуло, хлопнула дверь на кухне, потом щёлкнул замок. Северус открыл, глядя на меня прищуренно, как будто уже заранее ожидал какой-нибудь сюрприз. Круги под глазами стали меньше, но не исчезли. Рубашка застёгнута до последней пуговицы, волосы собраны чётче, чем неделю назад. Чёрт, Эйлин реально творит чудеса. — Ты рано, — констатировал он. Голос хриплый, словно он с кем-то спорил или варил что-то, где много дыма. — Я не рано, — отозвалась я, протискиваясь мимо него внутрь. — Я мотивирована. — Это звучит угрожающе, — проворчал он, закрывая за мной дверь. — Письмо от Поттера пришло? Я дёрнулась. Он что, думает, что я ему всё рассказываю? Ну ладно, почти всё. — Пришло, — я пожала плечами. — И я его выкинула. Он на секунду поднял бровь. — Не ответив? — Пока нет, — я прошла на кухню, привычно налила воды в чайник, потом вспомнила, что мне сегодня кофе нельзя, и поставила обратно. — И не уверена, что хочу. Но это потом. Ты обещал сегодня урок по самообороне. Северус какое-то время молча смотрел на меня. Глаза узкие, внимательные. Я почти видела, как он внутри себя тасует варианты: расспрашивать ли про письмо, ругаться ли, морщиться ли на слово «Поместье Поттеров» или сделать вид, что не слышал. В итоге он просто вздохнул и кивнул на дверь. — Пошли во двор. Двор у Снейпов был крошечный, зажатый между такими же унылыми задними дворами соседей. Кривой забор, пара облезлых кустов, бочка с водой. Сев поставил на землю старую тряпку, сам встал напротив меня. — Покажи, как ты носишь нож, — спокойно сказал он. Я закатила глаза, но всё равно подчинилась. Подняла край юбки ровно настолько, чтобы он увидел ножны. Он прищурился, что-то оценил технически, кивнул. — Допустимо, — вынес вердикт. — Если не поднимаешь ноги слишком высоко. — Я не планировала устраивать канкан при Поттерах, — буркнула я. — Я бы на это посмотрел, — автоматически отозвался он и тут же поморщился, как будто сам себя за язык поймал. — Так. Смотри сюда. Он щёлкнул пальцами, и перед ним в воздухе застыли несколько тонких мелковидных линий, схематично обозначающих человеческую фигуру. — Есть вещи, которые ты можешь сделать даже без магии, — начал Северус. — И которые будут особенно полезны в окружении чистокровных идиотов, привыкших, что противники всегда достают палочку и начинают кричать заклинания. Я хмыкнула. — Ты сейчас конкретно о Джеймсе? — Если хочешь, можешь мысленно рисовать на этой схеме его физиономию, — сухо отрезал он. — Мне это даже облегчит задачу. Он ткнул пальцем в линию, обозначающую запястье. — Первое. Выбить палочку. Прикрыть глаза, ударить по кисти, по локтю, по плечу — скорость важнее точности. Второе — горло. Третье — колени. Никакого благородства, Лили. Ты дерёшься не с благородными дуэлянтами, а с людьми, у которых в голове уже готов сценарий, где ты — их собственность. У меня что-то холодно щёлкнуло в груди. Он попал ровно в формулировку, вокруг которой я эти дни кружила. — Я это заметила, — тихо сказала я. — Про «собственность». — Поэтому, — он шагнул ближе, бережно, двумя пальцами вытаскивая мой нож из ножен, — сначала ты научишься бить по рукам, которые к тебе тянутся. А уж потом мы вернёмся к «Экспеллиармус». Он вложил рукоять обратно в мою ладонь, задержав её чуть дольше, чем нужно. Большой палец лёг на мои пальцы, задавая хват. — Кстати, — почти не меняя тона, добавил он, — письмо Поттера я всё равно хочу прочитать. Чтобы понимать, куда именно ты полезешь. Я дернулась. — Оно уже в мусорке. — Значит, поднимешь, когда вернёшься домой, — спокойно сказал он. — Я не требую показывать мне все твои секреты, Лили. Но если ты поедешь в дом людей, которые уже однажды превратили твою жизнь в удобную сказку для себя — я хочу знать, с чем имею дело. Я вдохнула, выдохнула. Посмотрела на нож в руке. На его лицо — усталое, сосредоточенное, и в то же время такое… родное, что ли. — Ладно, — кивнула я. — Покажу. Но сначала ты научишь меня так бить по рукам Поттера, чтобы он дважды подумал, прежде чем в следующий раз писать «целую». Уголок его губ дрогнул. — Это, пожалуй, самый здравый мотив учиться, который я слышал за последнее время, — тихо сказал он. — Вставай правильно. Ноги — шире, корпус — чуть вперёд. И запомни, Лили: они привыкли, что ты будешь играть по их правилам. А мы с тобой пишем новые. Я в очередной раз попыталась поставить блок. Результат был… так себе. Ладонь Северуса обошла мой предплечье по дуге, как нож через тёплое масло, развернула, дёрнула — и через секунду я снова стояла к нему боком, а рука оказалась в неудачном положении. Он даже не ударил. Просто поднял бровь. — Лили, — очень терпеливо произнёс он, — если ты ещё раз вот так подставишь запястье, Поттер повесит тебя за эту руку на люстру. Или хотя бы попробует. — Да чтоб он провисел там вместо меня, — процедила я, выдёргивая руку. — Я стараюсь, между прочим. Он вздохнул, отступил шаг назад, показывая стойку. — Я вижу, — сухо отозвался. — Просто… я думал, что с физподготовкой у тебя всё несколько лучше. Учитывая, — он скользнул по мне взглядом снизу вверх, — как ты летала в теле Уизли. Нападающая, если я ничего не путаю? Я поморщилась. — Тогда я была Джинни, — упрямо сказала я. — Сейчас я Лили. И это тело последние годы максимум чернилами размахивало, а не битой по бладжерам. Оно не обязано помнить, как падать с метлы. Северус хмыкнул. — Тело — нет. А вот мозг — да, — парировал он. — Так что придётся сводить это в одну систему. И да, разочарую тебя: как бы блестяще ты ни кастовала щиты, без элементарной физики далеко не улетишь. Он подошёл ближе и легонько ткнул пальцем мне в плечо. — Встань нормально. Ноги — шире. Центр тяжести ниже. Ты сейчас как трость, а должна быть как пружина. Я скривилась, но послушалась. Поставила ногу чуть назад, ушла в полуприсед. Секунду прислушалась к телу: бёдра напряглись, колени отозвались ноющей слабостью. — Удобно? — спросил он. — Нет, — честно призналась я. — Прекрасно, — удовлетворённо сказал Северус. — Значит, мышцы поняли, что от них что-то требуется. Он взял меня за запястье — не сильно, но крепко, так, как обычно хватают, когда считают, что имеют право. Внутри всё неприятно дёрнулось: перед глазами на секунду всплыла чья-то другая рука, другая манера, другой коридор. — Так будет делать любой идиот, — спокойно продолжил он. — Поттер в том числе. Тянет, прижимает к себе, нависает сверху. Ты — маленькая, и по их извращённой логике, изначально безоружная. Поэтому… Он развернул мою ладонь так, чтобы большой палец оказался на его большом пальце. — Первое: не тянись к палочке. Забудь о ней. У тебя есть кость, есть сустав. Резко — вниз и к себе. Дёрни. Я дёрнула. Пальцы соскользнули. У меня в руках остался воздух, его рука ушла в сторону. — Ещё, — коротко. Мы повторили. Раз. Два. Пять. На шестой раз я уже автоматом вывернула кисть и отскочила назад, даже не думая. Он кивнул: — Уже лучше. Теперь представь, что он успел подтянуть тебя ближе. Не успела я возмутиться, как он шагнул вперёд и встал почти вплотную. Рука легла на плечо, пальцы слегка сжали. Не больно. Но этого хватило, чтобы где-то в глубине поднялся знакомый, липкий протест. — Лили, — тихо. — Это просто тренировка, я не сделаю тебе больно. Я кивнула, сглотнула, выровняла дыхание. — Так вот, — продолжил он уже привычным сухим тоном. — Если тебя держат за плечи, у тебя есть два прекрасных инструмента. Первый — локоть. Он взял мою руку, согнул в нужном угле, подвёл к своему солнечному сплетению. — Резко назад, — сказал. — Без сожаления. Цель — сюда. Мужчины особенно впечатлительны. Я фыркнула, но представила на его месте Поттера и почему-то сразу стало легче. Я чуть подалась вперёд и выдала локтем по обозначенной точке — не в полную силу, конечно. Северус чуть качнулся, хмыкнул. — Уже начинаю сочувствовать Поттеру, — заметил он. — Второй инструмент — пятка. Но до этого мы дойдём, когда ты перестанешь путаться в собственных ступнях. — Очень мотивирующе, спасибо, — огрызнулась я, хотя уголок губ всё равно дёрнулся. Он проигнорировал. — Смотри. Если он хватает сзади… — он встал у меня за спиной, аккуратно положил руки мне на предплечья, чуть сжал. — …ты не застываешь, не становишься доской. Ты опускаешь центр тяжести и работаешь ногами. Пятка — по голени. Или по стопе. А дальше — локоть назад. Всегда в мягкое. — То есть в его лицо? — невинно уточнила я. — Если он достаточно глуп, чтобы сунуть его под локоть, — сухо ответил Северус. — Но да, вариант неплохой. Мы упражнялись ещё какое-то время. Я путалась, спотыкалась, пару раз действительно наступила ему на ботинок. Он не ругался — только морщился и снова ставил меня в стойку. — Ты в прошлой жизни столько раз падала с метлы, — бурчал он, — а сейчас боишься просто развернуться на носке. — На метлу я садилась добровольно, — выдохнула я, отрабатывая разворот. — А тут мне приходится представлять, что Джеймс Поттер ко мне лезет. Это другой уровень ужаса, извини. Он тихо хмыкнул. На секунду его пальцы задержались на моей талии, когда он разворачивал меня в нужное положение. — Вот именно поэтому, — коротко сказал он, — я и забиваю это в твою голову. Чтобы в тот момент, когда очередной идиот решит, что может позволить себе лишнее, ты не стояла столбом и не думала о его чувствах. Ты думала о своих костях. И о том, как быстро сделать так, чтобы он отпустил. Я вдохнула глубже, чувствуя, как где-то под рёбрами смешиваются злость, усталость и странное, тёплое ощущение защищённости. — Знаешь, — сказала я, — если Поттер решит, что я его идеальная невеста, он очень удивится, когда получит локтем в солнечное сплетение. — Если он после этого ещё захочет называть тебя «своей», — мрачно заметил Северус, — значит, у него не только мозг повреждён, но и инстинкт самосохранения. А это уже не твоя проблема. Он снова взял меня за запястье. — Давай ещё раз. Блок. Выворот. Шаг. Локоть. Пятка. И запомни, Лили: любой, кто хватает тебя без твоего согласия, автоматически превращается в мишень. Даже если это «золотой мальчик» директора. Я улыбнулась уже почти хищно. — Договорились. Тогда давай делать из меня оружие, профессор. Пока этот золотой мальчик не приехал за своей удобной «Лили Поттер». Нож лёг в мою ладонь уже почти привычно. Лезвие мигнуло в тусклом свете, я проверила хват, как он показывал, и снова отработала движение — резкий шаг в сторону, уход с линии, разворот кисти, укол в воображаемый бок. Северус молча следил. Я бросила нож в дощечку, прибитую к кирпичной стене. Он вонзился не идеально, но хотя бы остриём, а не рукоятью, как в первый раз. Северус кивнул. — Не идеально, — честно констатировал он. — Но жить с этим уже можно. Поттеру явно не понравится. — Ему вообще многое не понравится, — буркнула я, вытирая ладонь о юбку. — И это отличная мотивация. Он хмыкнул, но в глазах оставалась какая-то тяжёлая сосредоточенность, которая не уходила уже несколько дней. — Лили, — сказал он после паузы. — Это, к сожалению, ещё не всё. Я нахмурилась. — В смысле, не всё? Я уже умею бить локтём, пяткой, вывернуться из захвата и ткнуть ножом в условное мягкое место. Что ты ещё хочешь, чтобы я делала? Запускала в Джеймса рояль с третьего этажа? Уголок его рта дёрнулся, но взгляд только потемнел. Он какое-то время просто смотрел на меня, будто примеряясь. Потом тяжело выдохнул, развернулся ко мне спиной и… сунул руку за пояс. Я автоматически напряглась, вспомнив про его палочку, но то, что он вытащил, заставило меня просто онеметь. Металл. Чёрный, матовый, тяжёлый. Холодный блеск в его руке. Макловский пистолет. Я даже дышать забыла. — Ты издеваешься? — выдохнула наконец. — Сев, это… откуда?.. Он чуть повёл плечом, будто пистолет ему тоже не слишком приятен на ощупь, и коротко сказал: — Эйлин. От удивления я даже нож забыла из стены вынуть. — Твоя мать… — я моргнула. — Твоя мать дала тебе пистолет? — Сказала, — сухо отозвался он, — дословно: «Нынче надо быть готовыми ко всему, Северус. Волшебная палочка — это прекрасно, пока перед тобой волшебник. А мир, к сожалению, не делится чётко на магиков и магглов». — Он скривился. — И добавила, что если я уж собираюсь возиться с «этой рыжей башкой», то неплохо бы научить её тоже. — Рыжей башкой?.. — автоматически фыркнула я, а потом меня догнало остальное. — Подожди. Ты хочешь сказать, что Эйлин, твоя мать, видя всё это… — я неопределённо махнула ножом, воздухом, домом, нашей тренировкой, — решила, что мне нужно ещё и оружие? Он посмотрел на меня вот тем взглядом, которым обычно смотрел на особо тупых студентов в первый учебный день. — Лили, — устало сказал он. — Мы собираемся играть против Дамблдора, Волдеморта, Министерства и, возможно, целой стаи самоуверенных идиотов из старого рода. Да. Она решила, что оружие тебе пригодится. Он поднял пистолет так, чтобы я видела его профиль, но не направлял ни на кого. — И да, — добавил он. — Я покажу тебе, как с ним обращаться. Насколько это возможно без лишних подробностей. Твоя задача — понимать, что это такое. И не бояться, если вдруг придётся держать это в руках. Я уставилась на этот кусок металла, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь маггловского прошлого, магического настоящего и трезвого ужаса. — Сев, — медленно сказала я, — ты сейчас серьёзно? Откуда ты вообще знаешь, как с этим обращаться? Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Лили, — сказал он тихо, — я выгляжу как человек, который вырос на розовых облаках и книжках о хороших мальчиках? Он на секунду отвёл взгляд в сторону, на серые, облезлые стены своего дома, на подворотню, где мы в детстве прятались от его отца и соседей. — Будучи подростком, — продолжил он, — я много чего видел. И в магическом мире, и в маггловском. Люди бьют друг друга не только палочками и заклинаниями. Иногда… — его пальцы чуть крепче обхватили рукоять, — иногда в Хогсмид выезжают не только волшебники. Вспомни время, в которое мы живём. Я сглотнула. Семидесятые. Взрывы в новостях, которые я слышала детскими ушами, пока мама готовила ужин. Папин хмурый профиль над газетой. — Я… — я тяжело вздохнула. — Окей. Допустим. Но, Сев, это же… это уже перебор, нет? Он вскинул на меня взгляд. — Перебор — это когда тебя ставят перед выбором «поместье Поттеров или твоя семья», — холодно сказал он. — Перебор — это когда директор твоей школы пишет твоим родителям письмо, в котором тонко намекает, чьей невестой ты должна быть. Всё остальное — просто инструменты. Палочка, нож, пистолет… — он повернул метал в ладони. — Вопрос только в том, в чьих они руках. Я молчала. В какой-то момент поняла, что сжимаю рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки. Северус это заметил, щёлкнул пальцами. — Давай так, — устало, но мягче. — Никаких героических глупостей. Просто базовые вещи. Что это, где у него «вкл/выкл». Что никогда не делать. И почему держать палец подальше от некоторых мест. Этого достаточно. Он поставил пистолет на старый ящик между нами. Металл глухо стукнулся о древесину. — Подойди, — сказал он. — И просто посмотри. Я шагнула ближе, чувствуя, как внутри всё протестует. Не потому что «фу, маггловское». А потому что это очень чёткая, очень простая смерть в концентрированном виде. Без заклятий, без сияний, без палочек. Просто кусок металла, который делает дырки в людях. — Эйлин дала его… просто так? — спросила я, чтобы не молчать. — Не «просто так», — фыркнул Северус. — С лекцией на полчаса про то, что «если вы оба собираетесь совать нос туда, куда нормальные люди не суют даже палочку, то хотя бы не будьте идиотами». И отдельно попросила следить за тем, чтобы ты не была безоружна. Причём — цитирую — «ни в каком смысле». Я ухмыльнулась сквозь нервный смешок. — Обожаю твою мать, — выдохнула я. — И, кажется, немного её боюсь. — Привыкай, — хмуро сказал он. — У нас с тобой новая странная семья. Потом взял пистолет, развернул ко мне рукоятью. — Возьми, — спокойно. Я нерешительно протянула руку. Металл оказался тяжелее, чем казался в его пальцах. Ладонь сразу напряглась. — Так, — Северус подошёл сзади, обхватил мою руку, поправляя хват. — Держи вот так. Не клади палец туда, куда тянется. Никогда. Даже если тебе кажется, что это «по-логике». Логика — не твоя сильная сторона, когда ты нервничаешь. — Спасибо, очень поддерживающе, — пробурчала я, но палец послушно убрала. — Я тебя поддерживаю по-своему, — отрезал он. — Моя задача, чтобы ты вернулась из поместья Поттеров живой, вменяемой и всё ещё себе принадлежащей. А для этого ты должна уметь хотя бы держать в руках всё, чем можно защититься. Даже если это выглядит… — он скривился, — так. Он молча стоял за моей спиной, направляя мою руку чуть выше, чуть ниже. Без подробностей, без «как стрелять», просто объясняя, как не направлять это на себя и чужих случайных людей, как безопасно положить обратно. Когда я, наконец, опустила пистолет на ящик и отступила, сердце всё ещё колотилось. — Ну? — спросил он тихо. — Паники меньше? Я подумала секунду и честно призналась: — Нет. Но хотя бы теперь я боюсь осознанно, а не потому что «ой, железка». Он кивнул, будто именно этого и добивался. — Этого достаточно на сегодня, — решил он. — Дальше — ножи, рукопашка, палочка. Пистолет — только крайний случай. В идеале ты никогда им не воспользуешься. Я посмотрела на него. — В идеале, — медленно сказала я, — мы вообще не будем проверять, кто кого переиграет — директор, Тёмный Лорд или рыжая бешеная маглорождённая, вооружённая до зубов. Он усмехнулся уголком рта. — В идеале, — согласился Северус. — Но мы оба знаем, как всё обычно бывает с твоими идеалами, Лили Эванс. Я фыркнула, но подошла ближе и ткнулась лбом ему в плечо. — Ладно, Снейп, — пробормотала я. — Посмотрим, кто в итоге окажется «лучшим выбором» для мисс Эванс. Он не обнял меня, как обычно, но ладонь лёгким, почти невесомым движением скользнула по моим волосам. — Спойлер, — тихо сказал он. — Ты сама. Всегда ты. Всё остальное — только фон. И в этот момент даже пистолет на ящике казался просто мрачной железкой на фоне того, во что мы вдвоём уже влезли по горло. Он продолжал стоять так, молча, ладонь на моих волосах, а я — лбом в его плечо, слушая неровный стук его сердца сквозь ткань рубашки. В этой тишине, пахнущей пылью, старым деревом и грозовым предчувствием, всё вдруг стало слишком реальным. Письмо Поттера, пистолет Эйлин, холодок ножа на бедре. Ловушка, в которую мы оба шагнули, зная, что дверь захлопнулась. Я оторвалась и посмотрела на него. На эти темные, слишком взрослые глаза, в которых жила вся тяжесть будущего, которое он уже видел. И мне вдруг захотелось не защиты, а подтверждения. Что это — мы — не просто сцепление двух судеб против всего мира. Что за тревогой и злостью есть что-то ещё. — Ты думаешь, он… Джеймс… — я начала неуверенно, глядя куда-то в сторону забора, — он, конечно, идиот. Напыщенный, самоуверенный щенок. Но я не думаю… то есть, он вряд ли… — Я искала слова, чувствуя, как глупо они звучат. — Не полезет же он ко мне под юбку в своем же доме, при родителях? Это же перебор даже для него. Я ждала его привычного сарказма. Едкой ремарки о том, что я наивна. Но его ответ поверг меня в ступор. Теплые, чуть шершавые пальцы легли мне на виски. Аккуратно, но неотступно он повернул мое лицо к себе, заставив встретиться взглядом. Его черные глаза впивались в мои, не давая отвести взгляд. В них не было насмешки. Была какая-то странная, почти болезненная интенсивность. — Ты так низко себя оцениваешь, Лили, — тихо сказал он, и его голос звучал хрипло и приглушенно. — Или так высоко его мнение о себе. Он не полезет, если будет считать, что ты скажешь «нет»? Возможно. Но он уже убедил себя, что твое «да» — лишь вопрос времени и правильного подхода. А что до его смелости… — Его большие пальцы чуть провели по моим скулам, и от этого жеста по коже побежали мурашки. — Он вырос, веря, что мир вращается вокруг него. Что правила для других. Такие люди считают, что имеют право брать то, что хотят. Особенно то, что уже считают своим. Он замолчал, его взгляд скользнул по моему лицу, будто изучая каждую веснушку, каждую ресницу. Задержался на губах. Потом опустился ниже, на горловину футболки, на линию плеч, на короткую юбку, которую я надела сегодня назло всему — и правилам приличия, и мрачному дню, и его вечным хмурым взглядам. — Ты не понимаешь, какое ты оружие, просто существуя, — его голос стал еще тише, почти шепотом, но каждое слово падало, как раскаленный уголек. — И дело даже не в этом дурацком рыжем цвете волос или в… во всем остальном. — Он сделал короткую паузу, и его пальцы слегка сжали мое лицо, заставляя неотрывно смотреть на него. — Дело в том, кто ты внутри. Эта ярость. Этот ум. Эта… непокорность. Это сводит с ума таких, как он, потому что они не могут это контролировать. И это же доводит до безумия тех, кто… Он снова замолчал, сглотнув. Мое сердце бешено колотилось где-то в горле. Я видела, как кажется напряглась его челюсть, как тень пробежала в его глазах. — Ты говоришь, он не полезет, — продолжил он, и его взгляд снова, тяжело и медленно, прошел от моего лица до оголенных коленок и обратно. — Но ты даже не представляешь, каково это — стоять рядом с тобой и пытаться сохранять хоть крупицу рассудка. Даже сейчас. Он отпустил мое лицо, но не отошел. Его руки опустились вдоль тела, сжались в кулаки. — Даже сейчас, — повторил он сквозь зубы, смотря куда-то мимо меня, на кирпичную стену, — одна мысль, один неосторожный взгляд на твои ноги, на изгиб твоей шеи, когда ты поворачиваешь голову… и мои штаны становятся чертовски тесными. От одной мысли. От одного взгляда. Воздух перестал поступать в легкие. Весь двор, весь серый мир вокруг собрался в одну точку — в его напряженный профиль, в жесткую линию губ, в алый румянец, выступивший на его бледных щеках. Не от смущения. От ярости. На себя. На ситуацию. На невозможность всего этого. — И если это со мной, — он наконец перевел на меня взгляд, полный мрачного огня, — то что твой Поттер, с его чувством вседозволенности и уверенностью, что ты уже наполовину в его постели? Он не полезет под юбку, Лили? Ошибаешься. Он лишь выберет момент, который сочтет подходящим. Потому что для него ты уже не человек. Ты — трофей. А трофеи не говорят «нет». Их берут. Он резко развернулся и сделал несколько шагов к дому, будто не в силах больше находиться рядом. Его спина была прямая и напряженная. Я стояла, прижав ладони к горящим щекам. Его слова висели в воздухе, жгучие и откровенные, срывая все покровы с наших странных, запутанных отношений. Это не была декларация чувств. Это был суровый, озвученный вслух расчет угрозы. И признание — такое грубое и прямое, что от него перехватило дыхание. Он боялся не только за меня. Он боялся вместо меня. И в этом страхе не было ничего возвышенного или романтичного. Была голая, животная правда, которую он вывернул наизнанку, чтобы я наконец увидела. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. — Значит, — сказала я, и мой голос прозвучал странно хрипло, — значит, учить меня нужно не только бить по рукам. Он обернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. — Учить тебя нужно всегда быть на шаг впереди, — поправил он хрипло. — Всегда видеть игру. И свою цену в ней. — А какая у меня цена? — спросила я, не отрывая от него взгляда. Он замер. Потом медленно, очень медленно пошел ко мне. Остановился так близко, что я снова почувствовала тепло его тела. — Для него? Статус. Подтверждение его мужской состоятельности. Красивая вещь для гостиной, — он говорил безжалостно. — Для Дамблдора? Символ. Символ примирения миров, залог лояльности Поттеров. Для Волдеморта, если он когда-нибудь обратит внимание… — он на мгновение зажмурился. — Девушка, которая выжила. Дважды. Любопытный образец. И потенциальный рычаг давления на… на многих. — А для тебя? — прошептала я. Он открыл глаза. В них не осталось ни бури, ни ярости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и что-то еще, такое глубокое, что туда страшно было смотреть. — Для меня, — сказал он так тихо, что я скорее угадала по движению губ, — ты — единственная причина, по которой все это чертово представление еще имеет смысл. И единственное, что может его уничтожить окончательно. Поэтому, — он отступил на шаг, снова возводя между нами невидимую стену, — я научу тебя всему, что знаю. Чтобы ты могла защитить себя даже от меня. Если это понадобится. Он повернулся и направился к двери, оставив меня во дворе одну — с гудящей головой, горящей кожей и новым, леденящим пониманием. Игра уже шла. И ставки были гораздо, гораздо выше, чем я думала. Я не думала. Мысли были пеплом, прахом, их развеял огонь его слов. «Даже сейчас… мои штаны становятся чертовски тесными. От одной мысли». Эти слова прожигали меня изнутри, жгли наготу, которую он обнажил между нами. Это был не комплимент. Это был приговор. Приговор ему — за его желание. И мне — за мою слепоту. Он уходил. Его спина — прямая, темная, несущая весь груз наших проклятых жизней — была последней соломинкой. Он нес себя в дом, в свою клетку разума и долга, чтобы снова заточить там ту часть себя, что только что вырвалась наружу с такой первобытной силой. Чтобы снова стать моим другом, моим защитником, моим тюремщиком. Чтобы оставить меня во дворе с этим знанием, с этим жгучим, унизительным, восхитительным пониманием: я желаема. Не как символ, не как трофей. А плотью и кровью. Им. И это понимание перевернуло во мне всё. Весь страх, всю злость, всю расчетливую холодность, которую я копила для войны с Поттерами и Дамблдором, — оно смело, как ураган. На их место хлынуло что-то другое. Властное. Неотменимое. Моё. Я не могла позволить ему уйти. Не сейчас. Не после этого. Если он уйдет за эту дверь, мы снова наденем маски. Он замкнется в молчании, я — в ярости. Между нами снова вырастет стена из «надо», «опасно», «нельзя». Игра продолжится по чужим правилам. Мое тело двинулось само. Ноги понеслись по земле, сердце колотилось где-то в горле, сжимая его имя в тисках. — Северус! Он замер. Каменный изваяние в проеме. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих косяк. Как будто вся его воля ушла в это сжатие, чтобы не обернуться. И тогда мною овладела решимость, острая и ясная, как лезвие. Слова кончились. Обещания, планы, опасности — всё было произнесено. Остался только язык тела. Правда, которую нельзя подделать. Я должна была стереть расстояние. Не просто сократить его — уничтожить. Заложить свою правду прямо в его плоть, в его дыхание, чтобы он никогда не смог отделаться от нее, спрятать за логикой или долгом. Я встала на носки. Руки сами впились в грубую ткань его рубашки. Я почувствовала под пальцами удар его сердца — бешеный, хаотичный, выдававший ту бурю, что он скрывал за каменным лицом. И я притянула его к себе, прижавшись губами к его губам. Это не был порыв влюбленности. Это был акт присвоения. И одновременно — отдачи. Я заявляла: Я вижу тебя. Вижу ту жажду, что ты скрываешь. И вот моя ответная. Я выбрала его. Не в будущем, не когда-нибудь, после войны, после всего. Здесь. Сейчас. В этом вонючем, сером дворе, с пистолетом Эйлин на ящике и призраком Джеймса Поттера за спиной. Я выбирала его ярость, его боль, его темную, неудобную правду. Выбирала настоящее, а не удобную сказку, которую для меня готовили. Его губы были холодными и неподатливыми. Миг оцепенения. Я уже готова была отпрянуть, обожженная стыдом, но тут… Тут в нём что-то грохнуло, рухнуло, сломалось. Раздался сдавленный, хриплый звук, полный такой муки и облегчения, что у меня внутри всё сжалось. Его руки — большие, сильные, всегда такие точные и сдержанные — впились мне в бока, прижали к себе с силой, от которой захватило дух. И его рот ожил. Это не было ответом. Это было нападением. Властным, яростным, отчаянным захватом. Его язык вторгся в мой рот, и я встретила его не сопротивлением, а таким же яростным вызовом. Вкус его был горьким, как полынь, и тёплым, как жизнь, которую он так отчаянно пытался отрицать в себе. В этом поцелуе не было нежности. Была война. Было признание. Было падение двух башен, которые слишком долго стояли напротив, не смея пошевелиться. Он, не разрывая поцелуя, развернул меня и прижал спиной к шершавой, холодной кирпичной стене. Мир сузился до точек контакта: его губы на моих, его тело, вжатое в мое, его рука в моих волосах, откидывающая голову. Я чувствовала каждую мышцу, каждую линию его тела через тонкие ткани нашей одежды. Чувствовала ту самую, сокрушительную правду его слов, твердую и жгучую между нами. И это не пугало. Это опьяняло. Это было доказательством. Доказательством того, что он — живой. Что я — живая. Что между нами — не только сделка и не только общая тайна, а эта дикая, запретная, всепоглощающая сила. Когда мы наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, его лоб упал на мой. Его дыхание, как у загнанного зверя, обжигало мою кожу. — Лили… Ты… ты не понимаешь… Но я понимала. Я понимала всё. Я понимала, что только что сожгла за собой все мосты к той «нормальной», удобной жизни, которую мне прочили. Я вступила в его мир — мир страсти, тьмы и абсолютной, безоговорочной правды. И я не жалела ни на секунду. — Понимаю, — выдохнула я, глядя в его расширенные, почти испуганные от этой обнаженности глаза. — Я делаю свой выбор. И когда его губы снова нашли мои, уже не с яростью, а с какой-то обреченной, бесконечной нежностью, я знала — назад пути нет. И теперь нам предстоит либо сгореть вместе, либо освещать этим огнем свою собственную, чёртову дорогу. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с моим. Рука, сжимавшая мой бок, дрожала мелкой, почти невидимой дрожью. Глаза, в которые я смотрела, были двумя безднами, полными бури и обреченной нежности. И я видела, как в этой бури начинает проступать ужас. Не передо мной. Перед собой. Перед тем, что он может сделать. — Лили… — Его голос был хриплым шепотом прямо у моих губ. — Не время. И не… не здесь. Эта грязь, эти стены… Он попытался отстраниться, но его тело не слушалось, оставаясь прижатым к моему. Его рука на моей талии не разжималась. — Я не… я не хочу, чтобы это было так. Не хочу, чтобы тебе было больно. Ты… — Он зажмурился, будто от физической боли. — Ты невинна. В этом теле. И я… я не хочу быть тем, кто… — Северус, — прервала я его, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я не отпускала взгляда. — Ты только что сказал, что даже мысль о мне сводит тебя с ума. Ты думаешь, у меня по-другому? — Я прижалась к нему ещё сильнее, чувствуя, как он весь напрягся. = Я не дурочка с переулка. Я знаю, чего хочу. И я выбираю. Не завтра. Не когда мы всё уладим. Здесь. Сейчас. Тебя. Его рука на моём боку дрогнула. Пальцы непроизвольно разжались, и ладонь, шершавая и горячая, скользнула вверх по моему ребру, под тонкую ткань футболки. Его прикосновение обожгло кожу, как раскалённый уголь. Он вдохнул резко, как будто его ударили. Его большой палец, почти неуверенно, провёл по нижнему ребру, чуть ниже груди. — Лили… ради всего святого… — в его голосе была мольба, но его рука не убиралась. Она замерла там, дрожа, на грани. — Ради нас, — прошептала я в ответ и сама провела рукой по его спине, чувствуя под тканью напряжённые мышцы. — Чтобы мы помнили. Чтобы это было нашим якорем, а не их ловушкой. Это, кажется, перевесило. Его сдержанность дала ещё одну трещину. Его голова упала мне на плечо, губы прижались к моей шее, горячие и влажные. Дыхание обжигало кожу. Рука под моей футболкой сдвинулась на сантиметр вверх, и кончики его пальцев едва коснулись нижнего края моего тугого бра. Всё во мне вздрогнуло и забилось в лихорадочном ожидании. И в этот самый миг, когда воздух во дворе сгустился до предела, готовый вспыхнуть, раздался спокойный, суховатый голос из темноты открытой двери. — Ну, голубки, понимаю — весна, возврат молодости, романтика на свежем воздухе. Поэтично. Мы вздрогнули и резко, почти оттолкнув друг друга, разорвали объятия. Северус заслонил меня собой, его движение было мгновенным и инстинктивным. Я, краснея до корней волос, попыталась привести в порядок скомканную футболку. На пороге, прислонившись к косяку, стояла Эйлин. В руках у неё была не палочка, а тряпка, которой она, судя по всему, вытирала пыль. Её взгляд скользнул по разгорячённому, растерянному лицу сына, потом по моему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталое понимание. — Но вы, надеюсь, не забыли, ради чего вообще собрались сегодня? — продолжала она тем же ровным тоном, будто обсуждала список покупок. — Ритуал проверки магической зашиты, связанной с вашим… возвратом, Лили. Он запланирован на сегодня. И, между нами, — её голос стал чуть тише, но от этого не менее весомым, — для девочки будет значительно лучше, если к его проведению она подойдёт в состоянии магической… ну, скажем так, незамутнённости. Особенно телесной. Она перевела взгляд на Северуса, и в её глазах зажглась та самая стальная искра, которую я в ней побаивалась. — Физическая невинность — не моральный каприз, сынок. Это приоритет. Особенно когда речь идёт о считывании тонких отпечатков чужой магии на собственной душе. Любое… сильное потрясение, — она слегка подчеркнула слово, — может всё спутать. Смазать картину. Или, что хуже, привлечь внимание к тем слоям, которые мы пока хотим скрыть. Северус стоял, выпрямившись во весь рост. Щёки его горели багровым румянцем стыда и ярости — но не на мать, а скорее на себя. Он кивнул, коротко, резко. — Я помню, — выдавил он сквозь зубы. Голос был абсолютно глухим. — Я рада, — кивнула Эйлин. — Тогда, возможно, вам стоит разойтись по разным углам и… привести себя в порядок. Привести мысли в порядок. У нас впереди тонкая работа. А не скачки гормонов. — Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась ещё раз, посмотрев прямо на меня. Взгляд её смягчился на долю секунды. — Выбор твой, девочка. Никто не спорит. Но умный воин выбирает не только цель, но и время для атаки. И место. Подумай об этом. Она исчезла в темноте коридора. Во дворе воцарилась тяжёлая, гулкая тишина. Жаркий пыл, обжигавший меня секунду назад, сменился леденящим стыдом и отрезвлением. Я смотрела на спину Северуса. Он стоял ко мне, его плечи были неестественно напряжены. — Она права, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. Голос был плоским, лишённым всякой интонации.- «Это… безответственно. С моей стороны. Ритуал… это важно. Это может дать нам время или обезопасить тебя. Я хотела возразить. Сказать, что нет ничего важнее этого, чем то, что только что было между нами. Но слова застряли в горле. Потому что Эйлин, как всегда, была права. Холодно, цинично, беспощадно права. Я была оружием в чужой игре. Моё тело, моя магия, даже моя невинность — всё это были переменные в уравнении, которое мы пытались решить. — Значит, потом? — выдохнула я, и в моём голосе прозвучала непрошенная дрожь. Он наконец повернулся. Его лицо было пепельно-серым, глаза потухшими. Но в них всё ещё тлели угольки того огня. — Не «потом», — поправил он тихо. — «После». После того, как мы будем уверены, что это не навредит тебе. После того, как ты будешь знать, кто ты с точки зрения магии в этом теле. И после того, как я буду уверен, что могу… что смогу контролировать себя. Последние слова дались ему с трудом. Он сделал шаг ко мне, но не для того, чтобы обнять. Он взял мою руку, поднёс к своим губам и просто прижался к моим костяшкам. Жёсткий, быстрый, почти формальный жест. Но в нём была вся невысказанная ярость, боль и обещание. — Иди умойся холодной водой, — сказал он, отпуская мою руку. — И приходи на кухню. Будем готовить круг для ритуала. Это сейчас важнее. И он ушёл в дом, оставив меня одну во дворе — с тлеющими губами, дрожащими руками и холодным, трезвым пониманием: наша война давно началась. И первый бой мы только что проиграли — необходимости, долгу и холодной логике Эйлин Принц. Но я поклялась про себя, что это будет наш единственный проигрыш. Я плеснула себе в лицо ледяной водой из старого эмалированного таза, уткнулась лбом в прохладное зеркало и попыталась собрать себя по кускам. Щёки горели. Губы ещё помнили его вкус. В висках стучало нечто очень далёкое от спокойствия, о котором только что просила Эйлин. Ритуал. Защита. Магия. А не то, как Снейп шепчет тебе в шею, что штаны становятся тесными, когда он смотрит на твою чёртову шею. Я глубоко вдохнула, задержала дыхание, посчитала до десяти. Вдох. Выдох. Поттеры. Дамблдор. Крестражи. Война. Всё. И только потом вернулась на кухню. Эйлин уже там хозяйничала. Стол был сдвинут к стене. На полу — нарисованный углём круг, внутри которого тонко, почти ювелирно, выводились руны. Какие-то я узнавала по обрывкам книг, какие-то были странными, слишком старыми, чтобы их могли изучать в современной школе. По краю круга стояли четыре свечи — разные. Чёрная, белая, тёмно-зелёная и тонкая синяя, почти прозрачная. Между ними, по кругу — маленькие мисочки. В одной блестела вода. В другой — что-то вроде серебристого песка. В третьей густо пахло травами. В четвёртой я увидела пару красноватых камешков. Северус сидел у стола, перебирая пальцами какие-то травы и стеклянные флаконы. Лицо уже было более привычным — собранным, мрачным, отрезанным от всего, что было во дворе. Он бросил на меня короткий взгляд — цепкий, проверяющий — и тут же перевёл его обратно на свиток с формулами. Эйлин посмотрела дольше. — Холодная вода творит чудеса, — хмыкнула она. — Ну что, девочка. Готова стать моей головной болью официально? Я моргнула. — Официально? — Не в бумажном смысле, — отмахнулась она. — В магическом. Ты же понимаешь, что мы сейчас будем делать? Я прошла ближе и ещё раз оглядела круг. — Вы говорили… о какой-то защите, — осторожно сказала я. — О том, что делали для Северуса, когда он был ребёнком. — М-м, — Эйлин наклонилась, поправляя одну из рун. — Не совсем. То было… более простое. Материнский щит. То, что любая ведьма делает инстинктивно, если не полная дура. Кровь, имя, дом — и магия матери ложится вторым слоем поверх ядра ребёнка. Я кивнула. В голове тут же всплыло лицо Гарри и слова Дамблдора про «древнюю магию жертвы», про защиту Лили Поттер. В другой жизни. Не в этой. — Но у тебя мать — маггл, — продолжила Эйлин, выпрямляясь. — Хорошая женщина, я не спорю. Но её магия — как у слабого свечного огонька. Тёплая, но не боевая. Её любовь тебя спасёт от многого, но… — она чуть покосилась на Северуса, — от всего не спасёт. А к тебе сейчас тянутся руки существ, которых любить нельзя. Их можно только опережать. — Приятная формулировка, — мрачно заметил Северус. Эйлин хмыкнула. — Так что мы будем делать не просто щит, — продолжила она, глядя уже прямо на меня. — Мы будем делать то, что обычно не делается с чужими детьми. Я признаю тебя своей магической дочерью. Крестницей, если тебе так понятнее. Моё ядро ложится поверх твоего, между твоей собственной магией и внешним миром. Становится первым, во что упрётся любой, кто решит влезть в твою голову или в тело. У меня в груди что-то странно дрогнуло. — Это… навсегда? — спросила я тихо. — Для всех нормальных случаев — да, — кивнула она. — Пока я жива. А после… — она чуть прикрыла глаза, будто вслушиваясь во что-то далёкое, — после часть моей магии останется в тебе. Эхо. Не такое сильное, но всё же. Поэтому я и спрашиваю. Ты уверена, девочка? Это не игрушка и не «ой, давайте попробуем». Это привязка рода. Это я, Эйлин Принц, говорю миру: эта рыжая проблема — под моей ответственностью. Кто полезет к ней — сначала получит по зубам от меня. Я хмыкнула, хотя внутри было не до смеха. — Это звучит… серьезно, — выдохнула я. — И очень по-нашему. — В тебе уже есть мама Эванс, — спокойно продолжила Эйлин. — Есть… — она посмотрела на Северуса, — отпечатки другой жизни. Есть то, что ты сама собрала. Я просто кладу сверху ещё один слой. Но за это мне нужно кое-что от тебя. — Кровь? — автоматически спросила я. — Кровь, — кивнула она. — Волос. Настоящее имя. То, которое ты считаешь своим. И согласие. Не формальное. Настоящее. Если хоть на секунду сомневаешься — лучше ничего не делать. Сомнение трескается, трещины любят заполняться чужими клятвами. Я вспомнила Беллу и её вечное «клянёшься?..» — и то, как она потом смеялась над этими клятвами. — Я согласна, — сказала я. И сама удивилась, насколько уверенно прозвучал мой голос. — Честно. Я хочу, чтобы между мной и миром стояли не только Поттеры и Дамблдор. — Ха, — усмехнулась Эйлин. — Поттер, Дамблдор… Да они первыми и налетят на этот щит носом. Ладно. Тогда, мальчик, — она посмотрела на сына, — начинаем. Северус поднялся, отложил травы и аккуратно развернул ещё один лист пергамента. — Лили, — сухо сказал он, — разувайся и снимай украшения. Всё металлическое и всё, что с магией. Медальон можешь оставить, он уже вписан в твоё поле. Медальон. Тот самый, который мне отдала Эйлин в обмен на деньги. Я машинально коснулась его пальцами — тяжёлый, прохладный, живой. Я ботинками встала у края круга, сняла их, поставила рядом. Сняла резинку с волос, браслет, лишние кольца. — В центр, — кивнула Эйлин. — Лицом к Северусу. Я послушно шагнула внутрь круга. Ноги приятно холодило от каменного пола. Удивительно — угольные линии на коже не ощущались, но воздух внутри круга был плотнее, вязче, чем снаружи. Как в грозу. Я встала там, где она показала. Северус подошёл ближе, обогнув меня и встал чуть позади, так, чтобы касаться пальцами моей лопатки. — Я буду за спиной, — коротко сказал он. — Поддержу, если что. И… — он на секунду наклонился, так, что его волосы щекотнули мне шею, — если станет совсем паршиво — хватайся за меня. Плевать на эстетический эффект. — Приятно знать, что в этом закате жизни у меня есть опция «схватить Снейпа», — пробормотала я, чтобы разрядить напряжение. Он фыркнул, но пальцы на моих лопатках стали чуть тверже. Закрепились, как якорь. Эйлин встала к краю круга, между двумя свечами — чёрной и белой. В руках у неё появилась палочка. — Тогда слушай и запоминай, — сказала она. — Я буду говорить по-старому, но суть такая. Я, Эйлин Принц, дочь своего рода, признаю тебя, Лили… — она на секунду посмотрела на меня, — как? Я замялась. В голове пронеслось: Эванс, Поттер, Уизли, чёрт знает что ещё. — Эванс, — сказала я. — Пока что. Её взгляд стал внимательнее. Но кивнула. — Лили Эванс, — повторила она вслух, и в рунах по краю круга что-то чуть вспыхнуло. — Признаю тебя частью своей магической крови. Не плотью, не законом — силой. Я беру тебя под своё крыло. Я кладу своё ядро поверх твоего и говорю миру: кто тронет — сначала тронет меня. Она коснулась палочкой чёрной свечи. Та вспыхнула ярче, но не удлинилась, а словно стала плотнее. — Теперь ты, девочка, — сказала Эйлин. — Скажи, зачем тебе это. Магия не любит пустых слов. Если будешь врать — она почувствует. Я сглотнула. Горло пересохло. — Потому что… — начала я, и слова сначала запутались, но потом сами выстроились в ряд. — Потому что меня уже один раз убили. Второй раз сделали игрушкой. Меня использовали как символ, как награду, как девчонку, которую можно послать куда угодно ради «большего блага». — В груди поднялась знакомая ненависть, и голос стал крепче. — Я не хочу, чтобы моя магия принадлежала тем, кто сильнее. Я хочу, чтобы между мной и их руками стояло что-то, что выбрала я. И кто-то, кто выбрал меня. Я хочу, чтобы они сначала встречали не мою слабость, а вашу злость, миссис Принц. Эйлин усмехнулась. — Звучит здраво, — хмыкнула она. — Сойдёт. — Она бросила взгляд на сына. — Северус? Северус чуть сжал мои плечи. — Я… — он не любил говорить вслух такие вещи. Я чувствовала, как напряглись у него мышцы. — Я хочу, чтобы… — он сделал паузу, вдохнул. — Чтобы в этот раз её не использовали как приманку. И не ломали в моих же руках. Если я не смогу быть рядом — пускай хотя бы ты будешь. Эйлин тихо сказала: — Так и запишем. Она взяла из миски с водой маленький нож, тонкий, как игла. — Лили, — предупредила она. — Кровь. Я протянула ладонь. Лезвие чуть коснулось кожи — резануло, как холодная нить. Боль была короткой, яркой, но терпимой. Кровь выступила алой бусиной. Эйлин поднесла палочку, дала капле упасть на дерево. На древке вспыхнул тусклый красноватый свет. — Северус, — она кивнула сыну. Он без лишних слов вытянул руку вперёд. Его палец тоже был рассечён — аккуратно, ту же секунду заживающим краем. Вторая капля упала на палочку. Свет стал глубже. — Теперь я, — сказала Эйлин. Она уколола себя — не палец, а предплечье, так, будто уже не раз это делала. Третья капля смешалась с нашими. Палочка коротко дрогнула в её руках. По кругу пробежала едва заметная волна — воздух стал гуще, как в каменном зале перед грозой. — Кровь, — произнесла она на другом, старом языке. — Матерь. Сын. Дитя. — Её голос стал ниже, глуже. — Связываю. Не плотью, а силой. Не законами, а волей. Она подняла руку с палочкой. Кончик лёгкого коснулся моей груди — прямо над сердцем. Я ожидала холод. Получила — жар. Не обжигающий, не больной, а плотный, тяжёлый, как раскалённое железо, опущенное в воду. По телу прошла волна тепла, от груди к плечам, вниз по рукам, к кончикам пальцев, к ногам. Мир вокруг словно посерел, а это тепло стало единственным цветом. — Откликнись, — сказала Эйлин. — Покажи, что ты принимаешь меня и мою волю. И моя магия откликнулась. Не послушно, как в классе Заклинаний, не вспышкой. Она поднялась из глубины, как зверь из логова. Огромная, хриплая, тёплая. Страх и ярость, любовь и боль — всё это поднялось вместе с ней. Я вдруг почувствовала, как под ногами не пол, а что-то вроде невидимого корня, уходящего глубоко в землю. И поверх этого корня — второй. Чужой, но знакомый. Сухой, терпкий, пахнущий полынью и сталью. Магия Эйлин. И ещё — третий слой. Резкий, обжигающий, знакомый до боли. Северус. Его силу я знала на вкус — она всегда была рядом, как тень. Все три силы переплелись где-то в районе груди, в узком, горячем узле. Я выдохнула. Воздух дрогнул. — Чувствуешь? — голос Эйлин был где-то далеко. — Это я стучу в твоё ядро. Теперь решай. Открываешься — или нет. Это было похоже на момент, когда ты стоишь перед дверью, за которой знаешь — не вернёшься прежним. Страх. Интерес. Пакистанская ярость. Я знала: если скажу «нет» сейчас, узел рассыплется. Кровь останется кровью. Магия останется каждой при себе. Мы выйдем из круга — и всё будет как раньше. Только уже не будет. Потому что я уже видела, как он стоит между мной и миром. И как легко этот мир его ломает. Я вдохнула ровно один раз и мысленно распахнула дверь. Удар был, как удар волны. Не боли — плотности. Как будто в одну секунду на меня накинули ещё один невидимый плащ. Тяжёлый, шероховатый, но… тёплый. Пахнущий старыми книгами, зелёным чаем, древесной смолой и чем-то ещё — родовым, древним, пряным. Я увидела — не глазами, а чем-то внутренним — как от моего сердца к Эйлин протянулась тонкая нить. Светлая, почти белая. От меня к Северусу — другая, тёмно-золотая, плотная. А от них обоих ко мне — ещё две, более толстые, тугие. Все они сложились в символ. Не герб, не знак, а что-то вроде замка. Многослойного. Внутри — моё собственное ядро. Вокруг — мягкое, тёплое свечение мамы, которое я вдруг почувствовала физически — запах выпечки, звук её голоса. А дальше уже — плотное кольцо Эйлин. Острыми ребрами наружу. И ещё глубже — тонкий, но страшно упрямый слой Северуса. Как стальная лента, обмотанная вокруг всего остального. Я слышала, как Эйлин произносит слова — на том самом языке, которым говорили ведьмы задолго до Хогвартса. — Я, Эйлин Принц, — её голос звенел, как натянутая струна, — беру эту девочку под свою магическую руку. Признаю её ученицей своего рода. Кто поднимет на неё руку — сначала встретит мою. Кто попытается влезть в её разум — сначала столкнётся с моими стенами. Кто решит использовать её плоть, кровь, магию против её воли — получит по рукам от меня. Каждое слово отзывалось в узле новым витком. Я чувствовала, как вокруг моей магии формируется что-то вроде панциря. И ещё — как этот панцирь слегка откликается на отдельное слово. «Директор», — вдруг прошипело у меня в голове, чужим голосом. И панцирь дёрнулся, словно зверь, услышавший запах врага. Я вздрогнула. Сердце ухнуло куда-то вниз. Северус тут же сильнее сжал мне плечи. — Спокойно, — тихо сказал он. — Это нормально. Щит настраивается. Он слушает тебя. И правда. Когда я подумала «Дамблдор», внутри щит отозвался снова — резким, тихим звоном. На «Поттеры» — тонко, почти ехидно. На «Волдеморт» — тяжёлым, низким рыком, уходящим куда-то в землю. — Хороший слух, — хмыкнула я, не удержавшись. Эйлин чуть улыбнулась краем губ. — Он слушает не слова, а твоё отношение, — сказала она. — Это важно. Если ты сама захочешь кому-то открыться — щит отступит. Даже перед теми, кого я терпеть не могу. Но если будешь хоть на дюйм не согласна — он встанет между. Она подвинула синюю свечу — маленький, почти невидимый огонёк. Пламя вдруг вытянулось и шмыгнуло ко мне. На секунду воздух вокруг меня стал прохладнее, яснее. Мысли — резче. — Это защита от внушений и зелий, — пояснила она. — То самое, о чём вы болтали ночью. Щит будет жечь любые попытки влиять на твоё тело и разум извне. Но имей в виду, девочка. — Она взглянула на меня поверх палочки. — У этого эффекта есть оборотная сторона. Твои нервы будут тоньше. Сон — капризнее. Ты уже и так вся на взводе, а будет ещё веселее. — Прекрасно, — пробормотала я. — Просто мечтала стать ещё более нервной. — Зато тебя будет сложнее сломать, — сухо сказал Северус. — А с этим я готов мириться. Эйлин подняла палочку в последний раз. — Есть ещё один момент, — сказала она. — Я беру ответственность не только за защиту, но и за обучение. Это значит, что если тебе понадобится уйти от Поттеров, от Дамблдора, от кого угодно — у тебя всегда есть место, куда вернуться. Дом рода Принцев. Даже если физически его не будет. — Она коснулась палочкой медальона у меня на груди. — В этом медальоне — отзвук дома. В случае опасности он потянет тебя сюда. Или к тому, кто будет носить мою кровь. Я вдруг очень отчётливо представила поместье Поттеров. Светлую гостиную, зелёную лужайку. И где-то далеко — этот серый дом на Спиннерс-Энд, с узкими окнами, с перекошенной дверью… и с двумя людьми, которые встанут между мной и всем остальным миром, даже если этот мир их раздавит. Глаза защипало. — Вот, — буркнула Эйлин, заметив, как у меня дрогнули губы. — Началось. Я же говорила — нервы. Она взмахнула палочкой. Свечи одна за другой погасли — как будто кто-то накрыл их невидимой ладонью. Круг чуть поблёк, руны потеряли свет. Тяжесть вокруг сердца осталась. Но она уже не давила. Жила. Как второй пульс. — Всё, — сказала Эйлин, выпрямляясь. — Добро пожаловать в мою небольшую, ненормальную семейку, Лили Эванс. Я глубоко вдохнула, вышла из круга — ноги немного дрожали, как после долгого бега. Северус тут же подался вперёд, подхватывая меня за локоть. — Ну как? — спросил он. В голосе — осторожность, почти… страх. Как будто он ожидал, что я сейчас скажу: «Фу, снимаем, не нравится». Я посмотрела на него. На его уставшее, напряжённое лицо. На Эйлин, которая делала вид, что протирает стол, но на самом деле косилась на нас, ловя каждую нашу реакцию. На медальон у себя на груди. На невидимый панцирь, который теперь сидел у меня под кожей. — Как-то… — я выдохнула и позволила себе честность, — не так одиноко. Уголок рта Северуса дёрнулся. Эйлин тихо хмыкнула. — Вот и отлично, — сказала она. — Теперь, если какой-нибудь старый манипулятор в лимонных конфетках решит побеседовать с твоей головой, — она неприятно сузила глаза, — сначала он почувствует мою руку у себя на горле. А если какой-нибудь мальчик с метлой решит, что имеет право брать, что хочет… — её взгляд стал ледяным, — щит сделает так, что он вспомнит, что у него есть не только гормоны, но и инстинкт самосохранения. — А если я сама захочу… — я чуть замялась, вспоминая недавний поцелуй у стены, — ну… кого-нибудь пустить ближе? Северус кашлянул, чуть не подавившись воздухом. Эйлин посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Потом усмехнулась. — Тогда щит отойдёт в сторону, девочка, — спокойно ответила она. — Я же не собираюсь жить твою жизнь за тебя. Я всего лишь ставлю табличку: «Сначала поговорите со мной, если вы с намерениями». Она повернулась к раковине. — А теперь марш мыть руки. Кровь на полу — к беде. И да, — бросила она через плечо, — если вы двое снова решите целоваться у меня под окнами, делайте это хоть под моими чарами. Я уже всё равно ослепла от этого зрелища. Я покраснела до кончиков ушей. Северус что-то невнятно буркнул, но пальцы на моём локте не отпустили. Напротив, сжались ещё чуть крепче. Идти теперь было по-другому. Как будто у меня за спиной действительно выросли чьи-то невидимые крылья. Не лёгкие, ангельские, а тяжёлые, драконьи. С перепонками, когтями и характером. Чужие? Свои? Вопрос открытый. Но одно я знала точно. Теперь, если кто-то захочет добраться до меня, ему придётся сначала иметь дело с Эйлин Принц. А уж потом — с Северусом Снейпом. И только потом — со мной. И, честно говоря, я не была уверена, что хоть кто-то настолько отчаянный сам придёт проверять, насколько у нас у всех троих стальные яйца.