Часть 1

Грантс, штат Нью-Мексико. 2016. Жгучая боль в ноге утром действует лучше любого будильника. Будто по мышцам прошлись тем назойливым кактусом, что виден сквозь жалюзи спальни.  Несколько полупрыжков-полуприседов до ванной. Смешной отпечаток подушки на лице и трехдневная щетина встречают в зеркале.  Шум воды из крана прерывается глухим и противным, как это место, звонком в дверь. Как только он понимает, кто стоит по ту сторону двери, есть желание пригнуться и притвориться, что «взрослых дома нет». Но стены импровизированного дома настолько тонкие, а дверь настолько хлипкая, что она без сомнений уже слышала его шаги. И без сомнений не отвяжется. Раз уж добралась сюда, победив гордость, ненависть и невыносимый зной Нью-Мексико. И вот она снова на его пороге. Красивая. Хоть и видно, что взволнована. Ее деловой, выглаженный костюм-тройка с открытым декольте выглядит почти нагло по сравнению с его домашними серыми свободными штанами и первой попавшейся майкой. Она взглядом не просит, а почти требует: — Ты должен на это взглянуть. — Это что, новый журнал «Cosmopolitan» с горячей Кристен Белл на обложке? — Тахикардия, повышенная потливость, потеря веса, бессонница, — Кадди скандирует равнодушно. Готовилась? Если бы он знал её чуть меньше, поверил бы, что она совершенно не переживает. — Кто рассказал? Форман? — Хаус очевидно знал, что кто-то из ребят догадается о том, что смерть инсценирована и его прошлое к нему постучится, но надеялся, что это произойдет несколько позже.  — Да, он догадался. Долго скрывал, но, когда я пришла к нему, решил, что рассказать мне будет правильнее. Хаус молча берет карту пациента. Принимает правила игры в незнакомцев. Пусть так. Скучно до чёртиков в этой дыре. Если дело будет действительно интересным, плевать, кто его принес. Он изучает карту совсем недолго и вновь поднимает взгляд на Кадди. — Ты же знаешь, что у меня нет лицензии?  — Я знаю, медконсультант Ричард Фриден, что вы находитесь в процессе её восстановления.  Хаус отвалил приличную сумму, чтобы заполучить документы на личность человека, который был связан с медициной, а потом бесследно исчез во время экспедиции в Гималаях. Обеспокоенных родственников у этого Ричарда не было. Документы пропавших людей редко попадают на чёрный рынок в прямом виде. Но их личности — да. Номера социального страхования, старые записи DMV и биографические данные — всё, чтобы открыть в себе «новую» личность.  Первые пару месяцев после смерти Уилсона Хаус тешил свои фантазии связать остаток жизни с квантовой физикой, но, порядком рассудив, оставил это для хобби, вернувшись к доходу от мед консультаций на онлайн форумах под именем внезапно воскресшего Ричарда Фридена. Что неудивительно, заработок там был вполне неплохим: люди настолько хотели получить ответы, что порой даже не запрашивали подтверждение квалификации мед консультанта. Но самое главное: на форумах можно было отыскать головоломки. — И что, в твоей новой клинике не нашлось хороших врачей? — он врет, прекрасно зная, что нет у нее никакой новой клиники. Кадди вскидывает серьезный взгляд, на долю секунды задумывается, стоит ли вообще говорить следующее. — Я больше не главврач. Руковожу программой женского здоровья в Нью-Йорке. Выскажешь все шутки на этот счет позже. Сейчас мне нужно знать, ты берешь дело? — Симптомы обычные, у меня каждый вечер такое. С чего ты взяла, что я нужен тебе? — последнее звучит слишком двусмысленно. — Хаус, речь идет о моей сестре. Он сглатывает викодин. — Это объясняет панику и тахикардию. От частого общения с тобой такое бывает. — язвит, нога уже затекла стоять у двери. По виску стекает капля пота, невыносимая жара в Нью-Мексико порой начинается уже с десяти утра. Хаус щурится и трет висок. — Хочешь доверить мне жизнь сестры после того, как я протаранил тебе гостиную? Кадди подходит чуть ближе и смотрит в глаза уверенно.  — Я понимаю, как это звучит. Но остальные уже ошиблись. На анализах ничего не нашли. Реши дело, и я тут же уеду.  Она настроена решительно. Хаус готов поспорить: она простоит под дверью еще целую неделю, если не впустить сейчас. В конце концов, дело не кажется сильно запутанным. Он закатывает глаза, открывает дверь шире, с трудом отпрыгивая назад, и жестом приглашает её войти. — Но учти, женщинам в возрасте плачу в два раза меньше! — Хаус был бы не Хаус без пошлых колкостей, которые надо крикнуть на весь район. Кадди кидает на него осуждающий взгляд, но проходит внутрь. *** Издалека это больше напоминает маленький фургончик, чем полноценное жилище. Краска на фасаде сползла во многих местах, крыша подтекает, колючая проволока вокруг дома мимикрирует под забор. Вокруг красные скалы, постоянный пустынный ветер. Зелени почти нет, всё выглядит умирающим. Но надо признать, что сам район выбран весьма удачно. Удачно, конечно, по меркам Хауса: легкодоступные опиоиды, медленное, почти сонное движение людей на улицах, никто не будет задавать лишних вопросов. На весь район всего две больницы, но в обеих острая нехватка врачей. Хотя онлайн консультирование все еще выглядит привлекательнее и прибыльнее, чем загнивание в местных лечебницах, важно иметь запасный план.  Кадди подмечает: дом, очевидно, не пустует, но при этом опознавательных элементов, по которым можно было бы что-то сказать о личности хозяина, Хаус не оставляет. Кроме, конечно, заначек с викодином, журналов и медицинских пособий. Кадди напомнило это манеру Уилсона. Всегда подстраиваться под человека, с которым живешь, оставлять минимум персонального следа. Но ведь Хаус совсем не такой. Наверняка он не обживается только из рациональных причин.  Цветочный одеколон Кадди быстро заполняет небольшую гостиную, соединенную с кухней, ударяя в нос. Она всучивает в руки хозяина дома карту пациентки и садится за стол. Держится прямо, хоть и видно, что ей не по себе. Запах свежесваренного кофе, летняя жара, притупленная викодином боль в ноге и одеколон Кадди смешиваются, отчего буквы в карте пациентки предательски плывут в глазах. Но даже сквозь это Хаус подмечает:  — Какие идиоты месяц лечили эти симптомы как тревожное расстройство? — Но она отвечала на анксиолитики. Хаус в ответ просто смотрит на нее серьёзно секунду. По её спине пробегают мурашки.  — Диф диагноз! — он достает из стакана маркер и пишет на полуотвалившейся керамической плитке своей кухни. Легко смывается, удобно делать временные заметки. Сам вписывает феохромоцитому и гипогликемию. Разворачивается к Кадди с вопросительным взглядом. Она смотрит в сторону, касаясь рукой подбородка непроизвольно, предполагает: — Синдром постуральной тахикардии. — Тахикардия была бы при вставании, а не постоянно. — Аддисонова болезнь, — Кадди не сдается. — Стань она у нас леопардом, непременно бы вписали, но нет гиперпигментации. Ой, хотя мы точно везде смотрели? — Хаус строит гримасу, но этот вариант пишет на плитке. — Анемия? — Кадди звучит неуверенно. Хаус иронично морщится.  — Звони, пусть сделают КТ надпочечников, проверят глюкозу и АКТГ.  Кадди тут же берет телефон и звонит кому-то. Хаус потягивает кофе и смотрит на керамическую плитку с немым вопросом, не упустили ли мы что-то. *** Ночная прохлада. Дни настолько знойные, что ночи ощущаются как награда. Хаус сидит возле дома на старом раскладном кресле, подняв голову к небу.  Сразу после диф диагноза Кадди скрылась, как и обещала. Но ее присутствие все еще ощущалось неподалеку. Возможно, она уехала в ближайший город побольше или просто нашла отель с другой стороны Грантса. Конечно, возможно, это самообман и она направилась от него напрямую в Нью-Йорк, удовлетворенная решением своей проблемы, и больше они не пересекутся никогда в жизни. Как ни странно, её внезапное появление оставило ощущение пустоты и жалости к себе, к собственной жизни. Пусть она и не была гениальным врачом, но жизнь её точно была наполнена смыслом. Наверняка она хорошо вырастила Рэйчел, нашла стабильную и спокойную работу, а по вечерам с сестрой ходит отдохнуть в престижный ресторан где-нибудь на крыше в Нью-Йорке. В этом можно разглядеть счастье.  В чем вообще толк задумываться о её счастье? Не должно ли быть всё равно на неё после того, как она сделала свой выбор не в его пользу? Смысл есть только в том, чтобы строить собственное благо. Ничтожен тот, кто размышляет о благополучии другого больше, чем о своем. От этих мыслей по телу пошла дрожь. На душу находили смутные сомнения. Интуиция, которая никогда не подводила, вопила о чем-то. Чертовски обидно, что до нее нельзя достучаться напрямую. Только если через галлюцинации в форме подружки Уилсона. Так хотелось бы рассказать всё происходящее сейчас ему. Хаус каждый день ведёт с ним диалог внутри себя, но никогда никому в этом не сознается. Сама мысль отзывается горечью, противно разливающейся в груди. Теряя кого-то, мы жалеем вовсе не его, а самого себя. Жалко до тошноты, что связь с Другом утеряна навсегда. Уилсон был последним человеком, искренне готовым выслушать.  В конце концов, если кому-то он и желал счастья, то именно Уилсону. Но к чему это привело?  Хаус принимает три таблетки викодина за раз и прикрывает глаза. *** Через два дня Кадди возвращается, вид у нее не менее беспокойный, чем в первый раз. На ней голубая рубашка, которая выглядит не так опрятно, как обычно. Как будто она схватила её впопыхах. Хаус открывает ей дверь молча. На этот раз она приходит вечером и воздух уже не такой горячий.  Ужасно хочется развернуть её, сказать, что сейчас не время. Она и сама замечает, что Хаус выглядит хуже, чем в первый день. Во всех медицинских пособиях написано: воспоминания о Уилсоне не способствуют уменьшению употребления викодина. Иногда захлебнуться в собственной рвоте лучше, чем в собственных мыслях.  — Мы все еще не знаем что это. Анализы ничего не дали.   Хаус хмурит брови и плавно переводит взгляд на надписи на плитке. Они все еще там.  — И у нас новые симптомы. — Это хорошо. — Хаус произносит это равнодушно, замечает, как эта фраза нервирует Кадди. Что хорошо для диф диагноза, не всегда хорошо для родственников пациента. По иронии судьбы, родственники Кадди вечно больны. Эта мысль Хауса одновременно злит и веселит.  — Экзофтальм, выпадение волос. И еще галлюцинации. — последнее предложение дается ей через силу. Это значит, что болезнь уже достигла мозга.  — Дело в щитовидке. Болезнь Грейвса лучше всего подходит.  — Но она не развивается так быстро! — Надо начинать лечение.  — Хаус! А если мы ошиблись?  Он молчит. Знает цену ошибки. Разум все еще затуманен, не покидает чувство, что что-то бродит рядом как призрак и не дает нащупать истину. И соглашается на тесты, хотя их результаты тоже нужно ждать. Нужно выиграть время. Еще чуть-чуть. — Ладно. Проверьте антитела к TSH-рецептору. Кадди закопошилась, телефон выскользнул из рук. — Чёрт. — Всё будет нормально. — Хаус не ожидает от себя этих слов, выдает даже раньше, чем успевает осознать. Зачем говорит это? Ведь нет никакой уверенности, что всё будет нормально. Глупая попытка успокоить и дать надежду. Очень глупая. Кадди поднимает телефон, и на её лицо наконец-то достаточно падает свет, Хаус замечает, как в уголках её глаз скопились слезы. Видимо, последние дни она провела в сильном стрессе и ситуация Джулии оказалась хуже, чем предполагалось. Еще десять минут назад Хаус размышлял над тем, что надо бы прочистить желудок, а сейчас весь его мир сомкнулся до Кадди, которая боится потерять сестру. Она четко диктует указания врачам на другой стороне провода, но вдруг останавливается. Она прижимает руку ко рту, чтобы не издать ни звука. Ее плечи напрягаются. Одна слеза все-таки вырывается и катится по щеке. Она задерживает дыхание, держится до последнего.  Хаус хочет дать по щеке самому себе за то, что думает слишком медленно. За то, что все еще не уверен в диагнозе. Кадди винит себя, что сейчас здесь, с ним, а не с сестрой. И что она все равно при первом случае бежит к нему. Не находит кого-то стабильнее, понятнее, проще, а нуждается в нем. И ненавидит себя за это.  Из телефона доносятся звуки экстренной реанимации. *** Полночь. Удалось восстановить дыхание пациентки. Ровное дыхание Кадди восстановить все еще не удалось. Она продолжает переживать, иногда всхлипывая носом. Хаус нашел ей салфетки, о существовании которых в своем доме до этой ночи не знал. В комнате горит только желтый свет мигающей лампы. Хаус отдает ей свой диван, а сам аккуратно опускается рядом на пол, придерживая больную ногу. Он ловит себя на мысли, что не желает Джулии быстрого восстановления, чтобы Кадди оставалась здесь подольше. Эта мысль тут же кажется слишком мрачной и аморальной, поэтому он быстро отгоняет её.  — За столько лет работы в клинике не привыкла к тому, что это может произойти с близкими, — Кадди делится откровенно, не скрывая эмоции. В такой искренности она кажется еще более красивой и сильной. — К такому невозможно привыкнуть, — в голосе сквозит цинизм, но так хочется быть с ней нежнее. Одновременно тревога еще с первого вечера после визита Кадди и наполняющая нежность. От того, как это резко и странно, сводит живот. До этого момента казалось, что четыре года полного одиночества выжгли подобные чувства. — Ты успел с ним попрощаться? — Кадди находит в себе силы спросить это и берет Хауса за руку, чтобы сгладить вопрос. Не нужно уточнять, кого в своем вопросе она имеет в виду.  От простого прикосновения на секунду мутнеет сознание. В один момент приходит вся душевная боль, которую нанесла ему Кадди, и вместе с тем восхищение. Чистое, высокое, искреннее. Критически давно забытое. Страшно хочется положить свою руку сверху и погладить её мягкую кожу. — Да, — ответ сухой и ясный как дни в Нью-Мексико.  Она не убирает свою руку. Знает, что он продолжит, и терпеливо ждет. Хаус смотрит ей в глаза и действительно отвечает: — Мы 3 месяца провели так, будто рака не существует. Гоняли на байках, находили случайные точки на карте и уезжали, потом находили бары и страшно напивались. Потом пересмотрели все эти его глупые фильмы. А потом он стал угасать.  Хаус отводит взгляд, держать зрительный контакт становится нестерпимо сложно.  — Затем я просто следил, чтобы он умирал от рака, а не от боли. А то повторять нечестно.  Кадди горько усмехается, уголки губ её стремятся вниз, а большие серо-голубые глаза, полные слез, смотрят прямо на него. Тушь давно растеклась, где-то даже собралась комочками под глазами. Хаус тяжело дышит. — Он хотел умереть у меня в гостиной, — Хаус поднимает взгляд на Кадди вновь, — не переживай, не в этой. Я сказал, что правильнее будет поехать в больницу. Думаю, он до сих пор мне это не простил. На кухне резко гремит посуда, Кадди вздрагивает и хватается за руку Хауса сильнее. — Теперь он приходит ко мне призраком, видишь. Кадди искреннее и даже немного надрывисто смеется и утыкается ему в шею. Хочет снять так накопившееся за эти дни напряжение. Кадди совсем немного теперь пахнет своим цветочным одеколоном и куда сильнее просто чем-то домашним, теплым, немного пряным и до безумия приятным. Пахнет счастьем, старым домом и общей постелью. Хаус вдыхает, уставляется в одну точку и просто хочет растянуть этот момент. Мысли встают в ряд. Щелчок.  — Призраком. Он приходит призраком, — Хаус резко поднимается, смотрит сквозь нее, как будто хочет разглядеть само пространство и время. Этот взгляд всегда немного пугает, но все знают: после него Хаус помчится рассказывать гениальную идею. Он поднимается так резко, как только может, находит в комнате телефон Кадди, вручает его ей и просит набрать команду врачей, которая сейчас следит за Джулией. Ставит на громкую связь до того, как успевает услышать ответ: — Доктор Кадди, слушаем вас. — голос Формана.  Хаус щурится на Кадди с наигранным презрением и обидой в голосе: — Ты позвала поиграть мою команду и не сообщила мне? — Хаус, вы же умерли, — а это говорит уже Чейз. Видимо, сидят там и ломают голову все вместе. — Мне стало легче. Кадди улыбается. — Срочно пропилтиоурацил, бета-блокаторы, при необходимости ацетаминофен, — приказным тоном говорит Хаус.  — Но у нас еще нет результата тестов.  — Тогда скоро будет заключение патологоанатома. Кадди хмурится на такие черные шутки в сторону своей сестры. Хаус исправляется: — Просто делайте, как я сказал.  Он сбрасывает звонок, не дожидаясь реакции. Знает, что они всё сделают. — Я не ошибся с тем, что у нее была болезнь Грейвса. Но это только то, с чем она поступила. Был и призрак, которого мы призвали сами: когда мы ввели контраст с йодом для КТ, чтобы исключить феохромоцитому, усилился синтез гормонов и начался тиреотоксический криз. Думаю, мы успели. Она поправится.  Кадди улыбается сильнее и снова прижимается: верит ему. Вытирает оставшиеся слезы со своей щеки ему о футболку. Впервые за четыре года всё вокруг имеет такой большой смысл. Впервые за четыре года так тепло. — Спасибо, — она мягко целует куда-то в лоб, затем снова обнимает. Смутные ощущения наконец-то покинули тело. Остался только трепет к ней. Внутри греется надежда, что она будет рядом и дальше. Что теперь им никто и ничего не помешает. Кадди — уже примерная мать. Кадди — уже прекрасный руководитель.  Он берет ее руки, родные и теплые, и целует, стоя перед ней на коленях. Кадди все еще на диване в его гостиной. Хочется извиняться, хочется просить, хочется умолять. Слишком много противоречий. Он ни за что не потребует посвятить ему остаток жизни. Но один вечер? Он молчит. На улице гудит ветер. — Я не уйду, — говорит она тихо-тихо. — Это звучит как угроза. Но внутри себя он благодарит её за эти слова и вновь легко целует ей руки. Она помогает ему медленно подняться, аккуратно укладывает к себе и обнимает.  Ночь проходит тихо. Никто не звонит. Не тревожит. Не беспокоит.