Часть 2

— Состояние стабильное? Поддерживайте. Хаус просыпается от её голоса.  Спина и ноги затекли, шею тянет. Сон на диване никогда не был лучшей идеей. Кадди садится рядом. — Как она?  — Идет на поправку. — Кадди убирает прядь волос за ухо, смотрит в телефон, не на него. А потом с какой-то даже нежностью добавляет: — Спасибо. — А что насчет нас? — он задает вопрос, который висит в воздухе. Это «мы» вообще существует или это выдумка воспаленного ума от стресса, который пришлось пережить вместе? Он мучается от дежавю, проживая эту недомолвку между ними уже второй раз. И помнится, первый раз попытка построить отношения не привела ни к чему благополучному. — А нам надо в душ.  Он поднимает брови. — Поочередно, Хаус.  У нее искусственно серьезный взгляд. Хаус понимает, что для себя она уже приняла решение, но пока не готова его озвучить. Она убегает в ванную от этого диалога быстрее, чем он успевает что-то возразить. *** Он делает себе кофе, когда Кадди все же выползает из ванной. На её голове полотенце для ног, в которое она мастерски обмотала мокрые волосы. — У тебя в ванной что, четыре полотенца и все они для ног? Он делает глоток и пожимает плечами, выдавая саркастичный и ни к чему не обязывающий ответ. — А вдруг у меня захочет погостить кентавр? Она еле заметно улыбается, присаживаясь напротив него.  — Будем и дальше про полотенца беседовать или все же обсудим, что у нас? — он задает этот вопрос со всей строгостью и наглостью от нетерпения. — Хаус, — она поджимает губы, ее глаза выглядят в эту секунду невероятно уставшими, — зачем нужно всё выпытывать? Она гладит его по руке, останавливается у кисти. — Я не знаю, что чувствовать. Я не хочу, чтобы всё повторилось. Как в тот раз. Он молча слабо кивает. — Я хотела бы быть с тобой. И я не хочу менять тебя целиком. Но я также знаю, что не смогу, пока ты… — Наркоман? — он предпочитает не сглаживать углы. — Хаус. Я очень люблю свою работу в Нью-Йорке. И Рэйчел. И я не готова это потерять. Он отворачивается и пытается отойти, но она сжимает его руку сильнее, возвращая к себе. — Но я предлагаю тебе поддерживать связь. Это лучше, чем ничего. Я верю, что мы что-нибудь придумаем. Он хмурится, искренне заинтересованный и в то же время в недопонимании. — Это значит секс по телефону? Кадди закатывает глаза и снова улыбается. *** Она стоит у порога. Совсем недавно она стояла на этом же месте с болезненной надеждой в глазах, что он поможет ей. Обычный интерес к делу сестры Кадди обернулся совсем неожиданно. Хаус рад, что остальные пациенты у него сейчас только на онлайн форумах: с каждым встречаться не хватило бы сил.   Она быстро целует его в щёку. И улыбается широкой дежурной улыбкой, снова касаясь его руки. — Всё будет хорошо. Не надумывай. Я позвоню, как доберусь. Он тоже выдает подобие улыбки, кивает. Дверь захлопывается. И первые два её обещания он тут же мысленно для себя вычеркивает. Ничего не будет хорошо. И не надумывать тоже не получится.  Какой смысл в общении без возможности даже коснуться её? Зачем нужен этот безжизненный компромисс? Они слишком разные, чтобы быть вместе. Он категорично и холодно решает не принимать на веру идею об отношениях, чтобы потом не было больно. Он осматривает пустое блеклое помещение с серой мебелью, в котором остался совсем один после её ухода. Обычно оно озарено светом. Сегодня в Нью-Мексико один из тех редких дней, когда набегает облачность. Хаус принимает викодин, допивает уже остывший кофе. И собирается засесть за очередной медицинский форум в поисках загадки, что сможет отвлечь его, как вдруг краем глаза замечает чертовски знакомый силуэт.  От этого сердце уходит в пятки. На лбу проступает холодный пот. Кончики пальцев будто пронзают иголки от ужаса. Он резко оборачивается в ту сторону, где промелькнула эта знакомая тень. Но не видит в том углу ничего.  Затем смотрит в противоположный. Там тоже никого не оказалось. «Видимо, просто привиделось» — решил он. Как вдруг силуэт заговорил: — И ты так просто отпустил её? — Уилсон?  Хаус не верит своим глазам. Перед ним стоит Уилсон, при полном параде, без опухших век, морщин и уставшего выражения лица, как было это в последние месяцы перед его смертью. Напротив, он выглядит таким же, каким был во время их лучших совместных лет работы в Принстон-Плейнсборо. Очень свежо, уверенно и даже со свойственной ему доброй улыбкой. Хаус всей душой ликует, даже возрождается, но только на секунду. Ибо приходит весь страх от осознания, что это вовсе не воскрешенный Уилсон. Это галлюцинация. Новая галлюцинация.  Перед глазами мелькают воспоминания о детоксикации и галлюцинациях с Эмбер. Хаус щурится, моргает несколько раз и судорожно подходит ближе, чтобы убедиться, что это не просто плод его воображения, а действительно галлюцинация. Боится собственный разум. — Оо, гениальнейший из умов не смог понять, что она и есть единственный твой шанс вернуться к нормальному существованию? А ты так просто закрыл за ней дверь?! Хаус замечает, что улыбка Уилсона отнюдь не добрая. Скорее насмешливая, даже издевательская. Этот Уилсон всплескивает руками и с желчью выговаривает ему прямо в лицо самое мерзкое и отрезвляющее: — Ты же снова променяешь её на колбу викодина! Ты не способен любить, Хаус. Никого, кроме своего развращенного эго. Ты болен! В тебе нет ничего, что она сможет полюбить. Ничего достойного, что заставит её хотя бы позвонить. Хаус вытаскивает себя из оцепенения мыслью, что эта галлюцинация — всего лишь часть его же ума. Галлюцинация не знает больше того, что знает он. Не говорит ему больше того, что он сам думает про себя!  Этим он возвращает себе частичный контроль над мыслями. Тяжело дышит, опускает и вновь поднимает глаза, силясь справиться с собой и с настигшим его резким головокружением. Добавляются и звуковые галлюцинации. Комната сужается, а затем вновь расширяется. Воздуха становится все меньше, грудная клетка приходит в судороги, живя отдельной жизнью. Он хватается за край кухонного гарнитура, наливает стакан воды, жадно пьет, а затем постепенно возвращает себе ровное дыхание. Боится посмотреть туда, где стоял Уилсон, но все же переводит в ту сторону взгляд. Уилсона больше нет. *** Самодиагностика — неблагодарное дело. В большинстве случаев люди приписывают себе лишнее, начитавшись статей в Википедии. Хаус с удовольствием называет их за это идиотами. Отчасти и потому, что собственные проблемы привык приуменьшать, игнорировать и не замечать до самой крайней степени. Потому ситуацию с Уилсоном твердо решает не обсуждать ни с кем. Тем более с Кадди. И в собственном сознании желает засунуть её подальше. Скинуть симптомы и галлюцинацию на усталость или паническую атаку, которая чуть ли не у каждого за всю жизнь хоть раз случается. «Главное, что это не повторится. А значит, нечего тут рассуждать» — убеждает себя Хаус и открывает наконец форум с медицинскими загадками в полном желании занять мозг чем-нибудь интересным. Он жует бутерброд с сыром и с такой легкостью пролистывает жалобы и медицинские случаи на форумах, будто это глупые страницы на Фейсбуке.  Как назло в этот день интересных случаев критически мало. Хаус сидит на форумах вплоть до самого вечера, прежде чем находит следующее описание жалоб, тут же приковывающее всё его внимание: «Меня зовут Мари, мне 29. Надеюсь, хотя бы здесь отыщу помощь! Или подсказки, к кому можно обратиться дальше с моей проблемой. Уже пару месяцев меня мучают сильные головокружения. Когда переворачиваюсь в кровати или наклоняюсь особенно.  Будто покрутилась на карусели и резко остановилась. Обычно секунд 15 длятся. От этого тошнит. И усталость в последнее время ужасная. Обошла уже пять врачей. Сначала ставили тревожное расстройство. Работа у меня действительно нервная. Но я пропила антидепрессанты, а головокружение не прошло! А потом все как один говорили, что это остеохондроз. Отходила на все массажи, пила сосудистые препараты. Но все без толку. Буду рада любым советам! Что еще пробовать. Хотя я уже почти смирилась, что теперь так будет всегда…» Тут же сообщение некоего доктора Николаса Смита: «Здравствуйте, Мари! Должно быть, вас беспокоит болезнь Меньера. Можно попробовать диуретики, бетагистин». — Идиот, — вслух, но тихо произносит Хаус, — приступы длились бы дольше. И слух бы пропал. Не подходит.  Читает дальше. На этот раз ответ от Грейс Митчел: «Добрый день! Возьмусь предположить, что это вестибулярный ретрит. Сопровождается сильным головокружением и тошнотой, как вы и описали. Можно попробовать противорвотные и кортикостероиды. Подскажите, Вы не переносили недавно вирусную инфекцию? Простуду, герпес?» Хаус понимает: «Что-то тут не так». В раздумьях он поднимает взгляд вверх и замечает, что на улице уже совсем темно. В голову тут же приходит Кадди. Она так и не позвонила. — А я говорил. Голову пронзает дикой болью, все вокруг снова плывет. Постепенно из смутных образов вырисовывается силуэт Уилсона. Хаус знает: это не он, это галлюцинация. Но отодрать её от себя, выгнать из своей головы невозможно. Хаус сжимает зубы от боли и смотрит в темный угол комнаты, где стоит силуэт. — Хаус. Она не променяет свою жизнь в Нью-Йорке на тебя. Нужно быть полным идиотом, чтобы в это поверить. Однажды ты уже разрушил ей жизнь. Он противно ухмыляется: — Ты антисоциальный мизантроп. И ты никогда не был способен выстраивать отношения. В глазах темнеет, комната снова сужается в размерах. Галлюцинация подходит ближе. Смотрит пристально. Почти хищно. И медленно тянет каждое гребаное слово. — Ты паразитируешь на людях, которые хотят тебя понять. Ты причинил боль всем, кто хоть немного мог тебя выносить. Как раковая опухоль разъедал каждый день.  Хаус слышит, как звенят стекла и кричат люди за окном. Нервы стягивает. Холодный ток проходится от плеч до кистей рук. Его самого уже тошнит.  — Да я умер из-за тебя, ублюдок. Галлюцинация Уилсона выплевывает ему это почти в лицо, подходя совсем близко. Смотрит сверху вниз в исступлении, будто еще секунда — и набросится.  Перед глазами снова промелькнули воспоминания о галлюцинациях с Эмбер. Тогда, в пабе. Он не мог убежать от нее в тот вечер. Даже когда он не чувствовал её присутствия, она была рядом, напоминая ему о бесконечной вине перед Уилсоном. От этих воспоминаний пробежали мурашки и облил ледяной пот. И вдруг все пропало. Вернее сказать, заглушилось. Крики, доносившиеся с улицы, вдруг стали настолько сильными, что галлюцинация испарилась. Боль начала утихать, переключая его внимание на проблемы внешнего мира. Хаус прищурился и раздвинул грязные желтые жалюзи. Шум был слишком громким для обычной уличной ссоры. На расстоянии нескольких домов от него вокруг полуразвалившегося фургона собралась толпа. Эти люди все кричали и тыкали пальцем в окна фургона. Будто внутри собираются кого-то поджечь живьем на глазах толпы.  Хаус отнял от стены трость и быстрыми, насколько это возможно, шагами двинулся к толпе. Такая жара не могла пройти мимо него, что бы там ни случилось. Люди в толпе все сильнее метались, спорили, размахивая руками. — ¡Corre! ¡Huye!*— доносилось с улицы. — Вытащим её! — крикнул мужчина в бейсболке и уже тянул за ручку двери. — Не трогай! Он её убьёт! — закричала женщина рядом, хватая его за плечо. — Да он уже убивает, ты не видишь?! Кто-то схватил камень. Хаус скривился. Он вышел на улицу и, приближаясь, быстро оценил обстановку. Фургон качался — кто-то уже пытался его расшатать. Сигнализация соседней машины выла. Несколько человек одновременно орали в телефоны. — Полиция едет! — прокричала девушка, но в её голосе не было уверенности. Звонить копам почти не было смысла, в этот район они боялись сунуться. А если и осмелятся, Хаус знал: преступник успеет навредить ей раньше, чем копы доедут.  Хаус протиснулся ближе, раздражённо отталкивая плечом одного из зевак. — Эй! Осторожнее! — Да-да, потом подашь на меня в суд, — бросил он. Он заглянул в окно — и мир резко сузился. Кадди. Привязана к стулу. Жива. Спокойна. Это было до ужаса странно. — Чёрт. Сердце облилось жаром. Вспыхнула ненависть, с ней же страх, что какой-то придурок может навредить Кадди. И скорее всего собирается это сделать.  Сзади снова раздался крик: — Ломай дверь! Мужчина с камнем уже замахнулся. — Только попробуй, — резко сказал Хаус, даже не оборачиваясь. Ещё один такой «герой» — и для Кадди всё закончится. — А ты кто вообще такой? Хаус медленно повернул голову и посмотрел на него так, будто тот предложил ампутировать себе мозг ложкой. Мужчина замер на секунду. Этого оказалось достаточно. Хаус снова повернулся к фургону, быстро обходя его. С каждой секундой крики становились громче. «Тихий дивный вечер» — думает про себя Хаус. Кто-то уже бил по стеклу с другой стороны. — Идиоты… — процедил он сквозь зубы. И ускорил шаг. Если они продолжат — тот внутри сорвётся. С обратной стороны фургона была дверь. Старая. С зазором у замка. Хаус на ходу достал телефон и набрал Формана. — Хаус? — удивлённый голос. — Предположим, я решил стать черным. У тебя минута объяснить, как взломать дверь. — Где вы? — На кулинарном мастер-классе. Быстро. Он зажал телефон плечом, ковыряясь складным ножом в замке. С другой стороны фургона раздался глухой удар — толпа всё-таки начала ломать что-то. Хаус закрыл глаза на секунду. — Быстрее, Форман. — Вам нужно— — Уже не нужно. Он резко отстранился. Оценил зазор. И с силой ударил тростью. Дерево скрипнуло. Ещё удар. В этот момент крики с другой стороны достигли пика. — Он двигается! — Боже, он к ней подошёл! Хаус замер на долю секунды. А затем замахнулся снова. Щелчок. Дверь открылась изнутри. Хаус поднял взгляд. — На чай пригласите? Хаус заходит внутрь медленно, не закрывая за собой дверь. Полумрак. Запах сырости и дешёвого алкоголя. Он сразу замечает Кадди. Слишком спокойна. Это настораживает сильнее паники. Он делает ещё шаг. Мужчина стоит у стены. В руках — нож. Прекрасно. Он не угрожает напрямую, но и не пытается спрятаться. — Закрой дверь.  Хаус не двигается. — Я сказал, закрой. Пауза. Снаружи — крики. Хаус медленно тянется назад и захлопывает дверь. Теперь тише. Гораздо. — Вы один? — спрашивает мужчина, прищурившись. — А ты видишь здесь оркестр? Мужчина не реагирует на сарказм. Смотрит слишком долго. Сканирует. — Не смей подходить к ней, — резко говорит тот. Хаус смотрит на Кадди. Та едва заметно качает головой. Не провоцируй. Хаус игнорирует. — Итак, — он обводит взглядом помещение, — это какую по счету женщину ты уже похитил? Мужчина резко подходит ближе. Слишком близко. — Заткнись. Тишина. Хаус слегка наклоняет голову и прищуривается, изучая его лицо. Серое. Усталое. Глаза бегают — но не фокусируются. Интересно. Мужчина вдруг суёт ему фотографию. — Это она? Хаус не берёт фото сразу. — А если я скажу «да», ты её отпустишь? — Это она? — голос срывается. Хаус берёт фотографию. Задерживает взгляд дольше, чем нужно. Снаружи — новый удар. Мужчина вздрагивает. Рука с ножом дёргается. Хаус это замечает. — Ты не уверен, — спокойно говорит он преступнику. — Я спросил— — Ты не уверен, потому что не можешь её узнать. Мужчина замирает. — Я вижу её, — сквозь зубы. — Нет, — мягко, почти спокойно отвечает Хаус, — ты видишь лицо. Но оно для тебя ничего не значит. Кадди переводит взгляд на Хауса. Теперь она тоже начинает понимать. Мужчина начинает злиться. — Замолчи! Он делает шаг вперёд. Нож поднимается чуть выше. Хаус не двигается. — Ты проверял, да? — продолжает он. — Голос. Жесты. Запах. Кадди вздрагивает. Попал. — Ты пытался убедить себя, что это она. Мужчина тяжело дышит. — Она похожа… — Все похожи, — резко обрывает Хаус. — Когда мозг перестаёт работать как надо. Тишина. — Когда началось? — уже быстрее говорит он. — Пару месяцев назад? Головные боли? Головокружение? Мужчина моргает. Сбивается. — Я… Хаус делает шаг ближе. Теперь уже он сокращает дистанцию. — Потеря концентрации. Лица стали… одинаковыми. Мужчина опускает нож чуть ниже. — Итак, у нас две новости: хорошая и плохая, — добавляет Хаус. — Хорошая: ты несумасшедший. Плохая: у тебя проблема в мозге. Кадди тихо: — Хаус… Он не слушает. — Опухоль. Скорее всего повреждены участки височной и затылочной доли мозга, затронута фузиформная извилина. Это и вызвало прозопагнозию. Видишь черты лица, но не распознаешь его.  Тишина. Снаружи — крики, но они теперь будто уже совсем далеко. — Нет, — шепчет мужчина. — Да. Хаус кивает на фотографию. — Ты не её ищешь. Мужчина тяжело садится на край стола. Нож опускается. — У меня… глиома, — тихо говорит он. Хаус замирает на секунду. Потом выдыхает. — Тогда у тебя ещё меньше времени, чем ты думаешь. Пауза. Кадди осторожно двигает руками. Мужчина не реагирует. Хаус делает шаг к ней. Медленно. Он развязывает верёвку. Мужчина не поднимает на него головы. — Мы расстались полгода назад, — вдруг резко говорит он. Хаус останавливается на секунду. Смотрит на него. — Пару дней назад я встретил на улице эту девушку, — он слабо указал ножом на Кадди, — и подумал, что она и есть Сара. Она здесь уже не живет, но вдруг, — он прервался, чтобы обдумать свои следующие слова, — вдруг я мог бы встретить её еще раз и сказать ей всё. Я бы уже не отпустил её. Ни за что. Нам так мало времени отпущено на свете, а мы все бегали друг от друга. Как глупцы. Хаус вглядывается в его лицо. Теперь мужчина не кажется опасным преступником или даже хотя бы интересным пациентом. Это больше не его проблемы. — Глиома лечится на ранних стадиях, — встревает Кадди. — Да, — мужчина посмотрел наверх, жадно втягивая воздух, — но не для меня. У меня даже страховки нормальной нет. Посмотрите, где я живу, — он горько усмехнулся, — нечем расходы на лечение покрыть. Я всё пропил. Следующие минуты Хаус почему-то запомнил очень плохо. Помнит, как они с Кадди вышли на улицу. Как пробирались сквозь гул толпы. Как зазвучали полицейские сирены, глаза ослепил свет фар. Допрос. Усталость в глазах Кадди. И они вновь у его дома. — Ну, — начала с тяжелым вздохом она, — я поеду. — Останься, — тихо и безэмоционально перебил Хаус, еще погруженный в свои мысли, — полотенце у меня там по тебе сохнет. Кадди широко заулыбалась от такого глупого каламбура. Она резко сократила расстояние, обнимая его. Он положил голову ей на плечо, не переставая смотреть в одну точку позади нее и пребывать наполовину в своих мыслях. Раздался звонок телефона в кармане Хауса.  — Кто это?  — Форман, — Хаус ответил ей и без особого энтузиазма взял трубку, начав разговор с Форманом, — о, а вот и ты, а то нам без тебя тут так скучно. — Нам? Кто с вами, Хаус? Хаус перевел оценивающий, но при этом нежный взгляд на Кадди, приобнимая её одной рукой. Она улыбалась, с интересом выжидая, что он ответит Форману. — Одна горячая девушка. Но ты вряд ли её знаешь.  Кадди еле сдерживала довольный смех.  — У вас всё хорошо?  — Да, порядок.  Хаус ответил непривычно спокойно, смотря на сдерживающуюся от смеха Кадди, и быстро сбросил трубку. Лиза тут же рассмеялась в полный голос. Нервное.  Хаус и сам не смог сдержать легкую улыбку, наблюдая за ней.  *** Не желая повторять ошибки вчерашнего из-за боли в спине, он позаботился о раздельных спальных местах. Перед сном еще раз открыл форум с медицинскими загадками. Потирая переносицу, он думал над тем случаем, предчувствуя, что решение вот-вот найдется. В комнате было свежо, светильник давал приглушенный теплый свет. Хаус не мог не признаться себе: присутствие Кадди придавало необъяснимое спокойствие. Галлюцинации на время затихли.  Но он не мог целиком отдаться этому покою, припоминая обещание не принимать то, что между ними, всерьез. Правда, тогда он полагал, что она даже не перезвонит, а сейчас она в его доме. Она подкрадывается сзади и наклоняется, приобнимая его вдруг за плечи: — Завтра ты проводишь свою девушку до машины, чтобы никто её не украл? — она мягко ведет носом по его щеке и говорит шепотом. От этого бегут мурашки по спине и ему хочется резко закрыться. Убежать. — Не думаю. Кадди хмурится, слегка обходит его, чтобы заглянуть в глаза и понять, отчего произошла такая перемена. — Все в порядке? — Я не думаю, что нам стоит всё это начинать.  Она вздыхает и даже еле заметно закатывает глаза. А потом опускается рядом с ним на колени и берет его ладони в свои. Точь-в-точь как он делал накануне. — Послушай, — она смотрит на него самым нежным, искренним и добрым взглядом. Он такого точно не заслуживает. И за всю оставшуюся жизнь уже не заслужит. — Я не знаю, что будет дальше и как далеко это может зайти на этот раз. Но я точно знаю, что ты самый удивительный человек, которого я встречала. И, — она задумалась на секунду, прежде чем добавить, — если бы мне сейчас диагностировали глиому, я точно не хотела бы жалеть о том, что упустила этот шанс из-за наших ошибок в прошлом. Он все еще смотрел на нее хмуро, будто рассчитывая что-то в уме. — И ты спас меня. — Да, добавь в резюме. «Иногда спасает женщин от психов». Отлично зайдёт на свиданиях. Она приподнимает подбородок и смотрит внимательно. Внутри себя чувствует: он снова прав. — Он ведь заприметил тебя еще в первый твой приезд. Кадди сначала вопросительно смотрит на него, а затем уголки её губ опускаются, а глаза тускнеют. Все лицо её мрачнеет. Она понимает, к чему он клонит. — Он стоял у магазина через дорогу. Два раза. Я решил, что он просто ещё один местный бездельник. — Хаус, нет. Нет. Это не твоя вина. Он молча отводит взгляд. — Даже ты не можешь узнать и предугадать всё заранее. Может. Должен. Просто обязан. Единственная причина терпеть его — он всегда прав. И всегда знает.  Она сжимает его руки сильнее. — Хаус, — она вырвала его из размышлений снова, на этот раз более грубо и с уверенностью в голосе, — поверь, мы сможем справиться. Ты сможешь справиться. Мы оба заслуживаем еще одну попытку.  Он посмотрел на нее. — И мы составим договор.  — Что? Она улыбнулась устало, а затем оставила ему быстрый и легкий поцелуй в губы.  — А это завтра утром обсудим, — она поднялась с колен, чтобы проследовать в спальню, виляя своей бюрократической пятой точкой, а затем добавила, — молчи, Хаус. Я сегодня очень устала.  Дверь закрылась. И вместе с ней исчезло спокойствие.  Оставалось дождаться завтра.