Часть 1

      Шосте уже казалось, что её жизнь состоит из почти одинаковых актов, в котором менялись только места действий и персонажи пьесы, а вечной главной героиней каждой трагедии оставалась она сама. Боль была постоянной, уже привычной, но порой невыносимой, ноющей и снедающей, словно мелкая заноза впилась когда-то в уязвлённое место, незаметное глазу и недоступное рукам, и теперь её достать невозможно. Где-то сидит глубоко в душе, терзает и царапает сердце, травит мысли в голове и не даёт уснуть.       Шоста потёрла покрасневшие от отсутствия сна глаза холодными пальцами, пахнущими корневищами валерьяны, когда слова в книге с зельеварением, лежащей на столе, поплыли пред её утомлённым взором. Очередная бессонница. Хоть и тело буквально кричало, что срочно нужно лечь в постель, но беспокойный разум отказывался даже от идеи соприкасаться с прохладной простынёй, которая потом в последствии взмокнет от пота, и бездумно лежать под одеялом и смотреть в потолок в ожидании утра, взятая в плен печали, уныния и болезненной тревоги. Душевная заноза вновь воспалилась. Её опять небрежно задели и расшатали, раскрыв рану, которая не успевает всё никак зажить.       Ведьма убрала ладони от лица и похлопала глазами, избавляясь от плавающих кругов в темноте, и упёрлась руками в стол, склоняясь над книгой и заставляя себя сосредоточиться. Текст уже не растекался, как картина из красок, на которую опрокинули стакан воды, но оставался мутным и немного размытым. Свет от лампадки вроде и помогал видеть всё отчётливо, но при этом неприятно раздражал и без того напряжённое зрение, однако Шоста только впила ногти в деревянную поверхность стола, едва не ломая их до корней, и упрямо читала рецепт сонного зелья, вперив взгляд в раскрытые страницы и игнорируя зудящую сухость.       – Измельчи полынь и добавь в котёл – медленно размешай. Нарежь валериану, добавь в котёл, потом подогрей на сильном огне... – бубнила себе под нос Шоста последовательность действий, слыша, как в гостиной уже кипела вода в котле над гудящим огнём в камине. – Возьми... Возьми... Чёрт возьми!..       Ведьма сжала руки в кулаки и вонзила ногти в ладони, оставив на них алые полумесяцы, а потом гневно ударила по столу, отчего глиняные горшки и пустые стеклянные пузырьки с дребезгом подпрыгнули на столе. Шоста захлопнула книгу и бросилась в гостиную. К чёрту... К чёрту это всё!.. Снова у неё ничего не получается, текст рецепта упрямо отказывался усваиваться в голове, в котором и так творился несусветный хаос. Дрожащая от напряжения рука схватила по пути стоящий на табурете ковш и со всей силы выплеснула студёную воду из колодца в разгорающуюся утробу камина. Огонь моментально потух, мокрые почерневшие поленья заскворчали, раскалённый котёл зашипел от попавших на него ледяных капель, и хижина вновь погрузилась во мрак. Шоста застыла, сжимая в руке ковш и слушая свое неровное дыхание – стало так темно и холодно... Она слышала, как завывал ветер за индевевшим окном, как вода в котле ещё немного побулькала и затихла, только белёсый пар клубился незамысловатыми завитками, и как что-то тихонько зашуршало во тьме. Шоста вздрогнула и обернулась, сердце её взволнованно подпрыгнуло, и она уставилась немигающим взором туда, откуда, как думала ведьма, раздался ненавязчивый шорох – такой знакомый.       Шоста напрягала и без того замученные глаза, чтобы выловить из тумана темноты очертания силуэта, который она не видела вот уже несколько лет. Надеялась, что всё же она выпорхнет чёрным мотыльком из пыльного шкафа, играючи возьмет её руки в свои сотканные из теней ладони и выведет в холодную осеннюю ночь играть в прятки под бледной луной. На секунду показалось, что её улыбка где-то мелькнула, содрогнулись тени и зазвенел задорный смешок, но Шоста моргнула, и наваждение пропало. Было всё также тихо и темно.       Рука ослабла, и ковш с глухим стуком упал на ковёр. Ведьма хотела истошно застонать, упасть на пол и свернуться в калачик, закрыв голову руками от всего этого мира, от боли и от хаотичных мыслей, чтобы снаружи и изнутри наступила наконец-то тишина, и она смогла бы спокойно вздохнуть и дать себе передышку – наконец-то хоть немного поспать. Нет здесь её. Шоста снова слышит и видит присутствие той, кто часто приходил к ней ещё в детстве, когда она оставалась совсем одна в темноте. Но теперь она больше к ней не придёт.       Шоста уже сходит с ума.       Из комнаты за закрытой дверью немного заскрипела кровать и зашуршало одеяло. Это ворочался Рикки – видимо, посторонний шум в гостиной слегка потревожил его сон. Однако потом всё вновь затихло, и Шоста поняла, что брат не встал и продолжил безмятежно спать. Оно и к лучшему, хоть ведьма и чувствовала себя одиноко внутри безмолвной и суровой хижины, чьи старые бревенчатые стены и оконные рамы уныло постанывали под вой неугомонного ветра, она совсем не хотела, чтобы кто-то стал свидетелем её бессонных ночных истязаний. Опираясь рукой о колено, Шоста наклонилась, подняла ковш с пола и шаркающей походкой вернулась на кухню.       Лампадка отбрасывала мерцающие отблески, разгоняя тьму по углам и отражаясь тусклым светом в пепельных глазах ведьмы. После неоднократных попыток приготовить для себя отвар или зелье, чтобы элементарно уснуть без тревожных мыслей и не проснуться до самых поздних лучей солнца, в ветхом воздухе витал насыщенный запах пряных трав и сушённых цветов. Шоста вдохнула полной грудью, чувствуя горьковатый привкус пустырника и терпкие ноты валерианы – ни черта ей всё из этого не помогло. Желудок уже до краёв полон настоями, но сна так и ни в одном глазу.       Ведьма прошла мимо стола, пальцами касаясь до разбросанных жухлых листиков полыни и погладив горлышко одного из глиняных кувшинчиков, и встала у окна. Вгляделась в ночной лес, прислушиваясь к шёпоту ветра и отдалённому скрипу веток дерева, но из-за падающего на стекло света видела только своё мутное тёмное отражение, в котором едва можно разглядеть изнеможённое и понурое лицо с тёмными кругами под глазами. Шоста подняла взгляд туда, где должно быть небо, затянутое облаками. Мысленно представив яркий месяц и россыпь звёзд Млечного Пути, ведьма прижала ладошку к холодному окну и одними губами прошептала, оставив на своём размытом отражении небольшой запотевший след:       – Моно... Как ты там?..       А потом опустила свинцовые веки, трепеща ресницами, и прислонилась лбом к стеклу.       Эльф ушёл в далёкие края всего несколько дней назад, но Шосте казалось, что уже прошли целые месяцы. Та ночь, когда он в последний раз перед уходом поднялся к ней на чердак и посидел возле её кровати, пока она «спала», оставив невесомый поцелуй на щеке, который до сей поры ощущался теплым щемящим сердце клеймом, и в тёмной тишине обронил слова «я люблю тебя», застывшие лёгким эхом, не уходила из головы и призраком преследовала чуть ли не каждую секунду. И Шоста слышала мягкий голос, шепчущий ей о любви и желающий сладких снов, прокручивала невольно последние слова снова и снова, вспоминала то уютное присутствие Моно рядом, его робкие прикосновения – как он гладил по её щеке и поправлял одеяло.       Вот зачем так делать?! Притащиться посреди ночи к ней, когда она спит, бездумно признаться в любви, а потом уйти, забрав с собой на фитиле восковой свечи свет и тепло и оставив её одну с мучительным осознанием, что он её любит...       Я люблю тебя я люблю тебя люблю тебя я люблю...       Шоста стиснула зубы и стукнула кулачком по окну, из-за чего стекло в раме задрожало и тонко завибрировало. Сердце быстро застучало, грозившись выбить рёбра, а внутри что-то так горело, что готово было сжечь всё к чертям. Ведьма не знала, куда себя девать, металась туда-сюда, как загнанный в клетку зверёк, и изнывала от мыслей, которые разрывали её мозг. Она всеми силами себя отвлекала, не желая погружаться в пучину грызущих изнутри чувств полностью, огораживалась кувшинами с сушёнными травами и книгами с рецептами зелий, чтобы направить излишнюю умственную энергию в другое русло, и часто устремлялась в небо на метле, чтобы проветрить ноющую от боли голову. Шоста убегала от собственного сознания, но то упрямо её настигало, а именно её не оставляла в покое одна мысль.       Чувства Моно к ней взаимны...       И это невозможно отрицать. Отсутствие эльфа на длительный срок только подтверждало и разжигало внутренний огонь сильнее, словно в него с каждым осознанием безжалостно кидали охапку хвороста. Шоста и не замечала, что с тихим появлением эльфа в её жизни она стала чаще улыбаться, чем раньше, и чувствовала себя действительно живой. Она всегда ворчала, когда Моно появлялся на пороге хижины, а губы тем временем затрагивала лёгкая улыбка; когда Рикки сообщал, что Моно придёт к ним в гости, Шоста раздражённо закатывала глаза, но при этом они сияли как звёзды на ночном небе; саркастичные вопросы к брату, мол, куда его неугомонный эльф запропастился, всегда скрывали искренний интерес и надежду, что Моно снова к ним придёт и будет рядышком с ней. Сатир часто подшучивал, что эльф в неё влюблён, на что Шоста первое время отмахивалась и огрызалась – как полюбил, так и разлюбит, – не придавая этому никакого значения, но время необратимо шло, и у ведьмы, когда она это слышала и замечала полный любви взгляд Моно на себе, сердце трепетно стучало и к скулам приливалась кровь.       Ведьма и не подозревала, что её охватит тоска, когда понимала, что до весны она Моно не увидит. Он не проведёт вместе с ней Йоль, не придёт к ним в хижину, чтобы попить горячего травяного чая, сидя у камина, пока в лесу господствовала метель, не будет находиться рядом и смотреть нежным взглядом, как Шоста что-то измельчает в ступке, сверяясь с рецептом в книге. Эта зима обещает быть долгой и холодной...       Шоста еще долго стояла у окна и сквозь свое тёмное отражение глядела, как ветер вихрем гонял крошечные острые снежинки – уже ударили первые заморозки, – словно ждала, что из бури выйдет Моно, шагая по лесной тропинке, и юркнет к ним в хижину, пряча лицо под тёплой мантией от дикого холода. Потом она зажмурилась, поджала губы и до боли сжала свою левую руку, едва не выворачивая в ней кости. Да, она снова здесь. Ночью, на кухне, одна со своей болью, которая вновь заныла.       Моно, сам того не подозревая, задел её душевную занозу. Не нарочно, но ощутимо потревожил её уязвимое место, которое Шоста так старательно прятала и берегла под прочной оболочкой суровости и холода, которыми обросло её сердце с годами. Она так старалась защитить себя, чтобы больше не плакать и не страдать, но вновь потерпела поражение. Шоста опять стояла в темноте и потерянно смотрела в окно вместо того, чтобы крепко спать у себя в постели. Прямо как тогда, когда Рикки лежал без сознания в плохом состоянии после обращения в сатира; прямо как тогда, когда к ним в хижину ворвались инквизиторы и забрали Рэйни, пока они с братом прятались на чердаке; прямо как тогда, когда...       Шоста шумно вдохнула и затаила дыхание, невидящим взглядом уставившись куда-то перед собой. Затем она медленно повернула голову назад – на стену, куда падал тёплый и слегка приглушенный свет от лампадки. Воспоминания закружились в бешеном хороводе, вызывая лёгкое головокружение, и Шоста ощутила, как заноза впилась глубже. Прикусив дрожащую губу, чтобы не дать волю эмоциям, ведьма на тяжёлых ногах, словно к ним привязали якорь, медленно обошла стол и встала спиной к лампадке, загородив шлейф света. На бревенчатую стену легла её тень – волнистая, слегка подрагивающая и мертвенно безмолвная. Тень.       Шоста прикусила губу ещё сильнее и ощутила металлический привкус крови.       Ну что ты приуныла, птичка? Пойдём лучше поиграем!       Во рту пересохло, к горлу подкатил ком и глаза защипало от слёз. Шоста вновь стиснула свою руку, и костяшки звонко щёлкнули в тишине. Вот оно. Её самая первая боль и её первые слёзы. То, что изначально вонзило занозу глубоко в душу и оставило неизгладимый след и пустоту. Прошло уже много лет, а болело всё также сильно каждый раз, стоило Шосте погрузиться в воспоминания о ней.       Шоста подошла ближе к стене и положила руку на шероховатую поверхность. Тень беспрекословно повторила её движения, и ведьма с дрожью фантомно ощутила, как она словно прикоснулась к её бледным похолодевшим пальцам.       Шоста ничего не могла с собой поделать. Как ни старалась она заглушить воспоминания об этом, её разум упрямо возвращался в прошлое и переживал каждый момент заново до мельчайших подробностей. Вот и сейчас ведьма зажмурила глаза и мысленно переместилась в своё детство. Когда ей было ещё пятнадцать лет.

***

      – Шоста, ты уверена, что не хочешь пойти с нами?       Рэйни взглянула на себя в зеркало в деревянной оправе со стариной искусной резьбой, поправляя широкие рукава светло-жёлтого пальто и застёгивая его на золотистую брошь у шеи, а потом оглянулась на Шосту, с любопытством приподняв бровь. Та стояла на шатающемся табурете, который скрипел и прогибался под лишним весом, грозясь сломаться, перед широко раскрытым настенным шкафчиком, и лихорадочно перебирала в нём пузырьки с мамиными зельями и предметами для различных тёмных ритуалов. На вопрос сестры Шоста ответила быстро, как отрезала, даже не удосужившись повернуться к ней и отвлечься от своих поисков:       – Уверена.       Рэйни поджала губы, слушая, как пузырьки звонко дребезжали под руками её сестры. Она заметила, что Шоста ещё с самого утра находилось в чересчур возбуждённом состоянии: как только мать вышла за порог, юная ведьма вскочила с кровати, скинув одеяло на пол, которое потом Рэйни пришлось поднять и аккуратно заправить обратно, птицей выпорхнула из чердака и начала носиться по всему дому, с пылающими от тёмного предвкушения глазами устраивая хаос в шкафах и ящиках. Сначала Рэйни не стала ничего спрашивать, в немом изумлении спускаясь по лестнице и потом отстраняясь каждый раз, когда Шоста пробегала мимо, всколыхав воздух вокруг себя. Ничего не понимая, Рэйни переглянулась с Рикки, который сонно выглядывал из щели полуоткрытой двери, проснувшись от созданного Шостой шума, и тоже удивлённо наблюдал за импульсивным перемещением сестры.       Вообще Шоста удивила ещё вчера вечером, когда, поднявшись на чердак, решительно объявила, что она вместе с сестрой и братом к Дигербе не пойдёт и останется дома одна. На растерянный вопрос «почему?», Шоста пробубнила что-то неопределённое себе под нос и больше ничего говорить не стала. Что за мысли роились в голове сестры, Рэйни так и не смогла выяснить – Шоста словно никого не замечала вокруг себя, не слышала, что ей пытались сказать, движимая какой-то одержимой идеей.       Рэйни вцепилась пальцами в свою косу, теребя на ней красную ленточку, и нахмурилась: предчувствие подсказывало, что всё это не к добру. Подошвы её коричневых сапог застучали по половицам, когда Рэйни не спеша зашла в гостиную, не сводя глаз с Шосты, которая до сих пор была увлечена чем-то своим. Её трясущиеся руки и горящие глаза не давали Рэйни покоя.       – Может, ты всё-таки передумаешь? – осторожно настояла Рэйни. – Ты тут на несколько дней одна останешься, и мама тоже нескоро вернётся.       Шоста тяжело вздохнула и наконец-то за весь день обратила свой взбудораженный взгляд на сестру. Незаметно от Рэйни она приметила в шкафчике кинжал для ритуалов, но брать у неё на глазах его не стала, чтобы не вызывать беспокойства и лишних вопросов – только запомнила, где он находится.       – Нет, я хочу остаться дома, – отмахнулась Шоста, всё ещё стоя на хлипком табурете и резко закрыв дверцы шкафчика. – Я не маленькая уже, могу о себе позаботиться.       Ведьма подбоченилась и выпятила грудь колесом, чтобы показать старшей сестре, что она самостоятельная и взрослая. Но тут подгнившая ножка табурета с звонким треском обломилась, и Шоста с замиранием сердца ощутила, как шаткая конструкция под ней опасно накренилась. Махая руками из-за потери равновесия, она с ошеломлённым возгласом полетела вниз. У Рэйни ёкнуло сердце.       – Шоста! – вскрикнула она и бросилась было к сестре, чтобы поймать, но вовремя возникший из своей комнаты Рикки, одетый в утеплённый синий плащ, опередил её.       Тот, преодолев расстояние в несколько широких прыжков, за считанные секунды оказался рядом и ловко подхватил Шосту на руки у самого пола, с игривым «оп» прижав тело сестры к себе.       – Поймал! – гордо заявил он, с самодовольной улыбкой и хитрым, но при этом мягким, как облака на июньском небе, взглядом глядя на ведьму.       Рэйни облегчённо выдохнула, прижав ладонь к груди, где всё ещё от лёгкого испуга колотилось сердце. А Шоста фыркнула, щёлкнув пальцем брата по лбу, и выскользнула из его рук, поспешно разгладив на себе складки суконных мешковатых брюк. Внезапное падение со сломанного табурета и тот факт, что она могла расшибить себе затылок об железную дровницу, ничуть не выбили Шосту из колеи. Мысли её явно находились где-то за пределами хижины, пламя в глазах не угасало, и губы что-то шептали, словно ведьма вела некий диалог со своим внутренним голосом.       Рэйни хотела дотронуться до неё и спросить, всё ли в порядке, но Шоста вдруг развернулась и, продолжая усердно думать о своём, устремилась на кухню. Рэйни вновь поджала губы и отдёрнула руку, провожая сестру озабоченным взглядом. Рикки рядом потёр лоб после небольшой оплеухи и с таким же растерянным видом прислушался к суетливым шагам Шосты и хлопанью дверец ящиков.       – Ты вообще понимаешь, что с ней творится весь день? – спросил он и переглянулся с Рэйни, на что та неопределённо пожала плечами.       – Я так и не смогла разузнать.       Рэйни обеспокоенно вздохнула, и Рикки смиренно кивнул, размеренными шагами последовав за Шостой.       – Сестрёнка! – звонким голосом позвал он сестру, с порога осматривая беспорядок, устроенный ею, и саму юную ведьму, которая вновь что-то искала и не обращала ни на кого внимания. – А ты чего ещё не собралась? Мы ведь к Дигербе скоро пойдём.       Вместо Шосты на вопрос ответила Рэйни, подошедшая к нему сзади:       – Не пойдёт она с нами. Хочет дома остаться.       У того взметнулись брови, и он оглянулся на Рэйни.       – Почему? – разочарованно спросил Рикки и с несчастными глазами вновь посмотрел на Шосту. – Это шутка такая? Да ладно тебе, Шоста, мы же давно это планировали. Ну пошли с нами, чего ты тут одна сидеть будешь?       Наконец-то Шоста словно услышала брата и повернулась к нему, держа в руках свечи из чёрного воска и стоя перед раскрытой книгой матери о тёмной магии ведьм. Ведьма похлопала глазами, как будто вынырнула из своих мыслей и сбросила себя одержимое наваждение, и, столкнувшись с отчаянной мольбой в глазах Рикки, с неким сожалением нахмурила брови и поджала покусанные губы.       – Нет, я должна остаться дома, – серьёзно заявила Шоста, мельком пробегаясь глазами по тексту в книге, чтобы проверить и ничего не забыть.       Рикки выпятил нижнюю губу и расстроенно уронил руки, хлопнув ими себя по бёдрам. Конечно, ему эта новость совершенно не понравилась, и хоть Шоста была готова к вопросам и уговорам, опечаленное выражение лица брата всё равно задело её за живое, и ведьма старалась на него не смотреть, вперив взгляд в пожелтевшие страницы, где чернильными каллиграфичными буквами выводились рецепты, заклинания и инструкции обрядов. Рикки слишком привык к тому, что они все трое неразлучны с самого раннего детства, особенно с Шостой, и он был совсем недоволен перспективой провести эти дни отдельно от сестры.       – Ну Шоста, – обиженно протянул Рикки и попытался обнять Шосту за плечи, надеясь, что этим жестом сможет её переубедить, но та отстранённо отмахнулась, отвернувшись к шкафчикам над раковиной и принявшись в них бесцельно рыться.       Шоста понимала, что если она посмотрит в глаза Рикки и позволит ему до себя дотронуться, то вся её решимость рухнет, и она передумает. Ведьма в глубине души очень хотела пойти с Рэйни и Рикки к Дигербе и провести время в тёплой семейной обстановке, чтобы отдохнуть от постоянных жужжащих над головой, как осы, нравоучений матери и не слушать о том, какой она должна быть ведьмой. Но также Шоста осознавала, что если она не совершит задуманное, то просто не сможет спокойно есть и спать, безумными глазами посматривая на книгу и изнывая от желания провести этот чёртов ритуал. Поэтому ведьма твёрдо решила – сейчас или никогда.       Рикки удрученно посмотрел на спину сестры и тяжело вздохнул, но ничего говорить не стал. Всё-таки с Шостой спорить бесполезно, поэтому он покорно отступил, с щенячьей печалью сложив брови домиком. А вот Рэйни не захотела так просто сдаваться и попыталась в последний раз всё узнать, осторожно шагнув к Шосте и приблизившись к столу.       – Интересно, почему ты вдруг должна остаться дома? – с любопытством протянула Рэйни и невзначай опустила глаза на книгу. – У тебя какие-то неотложенные дела?       Рэйни прищурилась, чтобы прочитать текст на раскрытых страницах, но едва она смогла уловить хоть слово, как книга перед её носом резко и громко захлопнулась. Шоста поспешно взяла её на руки и прижала к своей груди.       – Неважно, – бросила ведьма, потупив взгляд куда-то себе под ноги, прошла мимо Рэйни и Рикки, покинув кухню, и зашагала в сторону лестницы, которая вела на чердак.       Рэйни в очередной раз переглянулась с братом. Её встревожило то, что Шоста зачем-то взяла мамину книгу и к тому же что-то в ней прятала. Хоть бы глупостей никаких не натворила... Она вышла в гостиную, и единственное, что успела заметить, это как наверху мелькнул подол ярко-жёлтой накидки сестры. А потом тяжело вздохнула.       Сзади робко подал голос Рикки:       – Ладно, Рэйни, раз она хочет остаться дома, то пускай.       Рэйни какое-то время помолчала, пожевав нижнюю губу, и посмотрела на брата, который обнял её за плечи.       – Да я и не настаиваю, просто... – Рэйни опять принялась теребить свою косу. – У меня не очень хорошее предчувствие.       – Ну, думаю, это нормально, – мягко произнёс Рикки, и Рэйни заметила, что несмотря на грусть по поводу того, что с ними Шоста не пойдёт, он всё равно улыбался. – Мы ведь никогда так не разлучались, всё время вместе, вот ты и беспокоишься, что Шоста тут одна останется.       Рэйни немного помолчала, задумавшись над словами брата и взвешивая у себя в голове все «за» и «против».       И в очередной раз вздохнула.       – Наверное, ты прав, – неохотно согласилась Рэйни и подошла к лестнице, подняв голову к открытому люку на потолке и окликнув сестру. – Шоста!       – А? – подала голос Шоста и высунула голову из люка, отчего её короткие волосы заструились вниз, словно взмах вороньего крыла.       – Спустишься попрощаться с нами? – спросила Рэйни, а Рикки, стоящий позади неё, наклонился и постарался тоже повернуть голову вниз тормашками, копируя сестру.       Шоста что-то проворчала, подавив улыбку, на секунду скрылась на чердаке, а потом шустро спустилась, падая в объятия брата и сестры. Хоть и обниматься Шоста особо не любила, но от родного запаха Рэйни и тепла Рикки ей всегда становилось спокойно на душе. Даже сейчас она на минуту забыла о той одержимой мысли, от которой ведьма сегодня бегала с самого утра как угорелая.       Рэйни по-матерински чмокнула Шосту в макушку.       – Ты смотри, Шоста, ничего дурного не вытворяй, – напутствовала она, положив руки на плечи сестры и заглядывая в её серебристые глаза. – Чтобы ночью из дома не выходила, ясно?       – Я-я-ясно... – протянула в ответ Шоста, закатывая глаза. – Не маленькая ведь уже, Рэйни, не нужно так надо мной трястись.       – Я не трясусь, а убеждаюсь, что с тобой ничего не произойдёт, – упрямо заявила та, строго нахмурившись и слегка тряхнув Шосту за плечи. Но потом Рэйни смягчилась и вновь поцеловала сестру уже в лоб, наконец-то отпустив её. – Ладно, Рикки, пойдём, а то солнце скоро сядет. Придётся немного поторопиться.       – Не переживай, мы всё успеем, – успокоил её Рикки и потрепал Шосту по голове. – Давай, сестрёнка, хорошо себя веди. Авось соскучишься, обязательно приходи к нам.       Шоста на это фыркнула, пытаясь изобразить раздражение сквозь улыбку, которая так и норовилась расползтись до самых ушей, и слабо ударила брата по руке. Они ещё немного подурачились, смеясь до самого порога, и ведьма вскоре стояла на крыльце, взглядом провожая Рэйни и Рикки, которые уходили по тропинке в лес, наряженный в огненно-рыжие и багряные тона.       Напоследок Рэйни обернулась, случайно вспомнив про книгу тёмной магии в руках Шосты, и крикнула, пригрозив кулаком:       – И не смей никаких ритуалов проводить, поняла?! Не дай бог тебя чёрт дёрнет что-то натворить в Велесову ночь, потом бед не наберёшься!       – Поняла! – ответила ей Шоста, перекрикивая шум ветра, срывающего с деревьев яркую листву.       Как только брат с сестрой скрылись в лесной чаще, Шоста плотно закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Что ж, прости, Рэйни, но последний твой наказ будет сегодня нарушен.

***

      Шоста сидела на своей кровати, облачённая в чёрный мешковатый плащ с накинутым на голову капюшоном, и неподвижно глядела в книгу на своих коленях, глазами пробегаясь по заклинанию, заучивая его, чтобы не забыть ни словечка. Посреди чердака, прорезая тьму, горели смольные свечи, выставленные на полу рядом с кругом и чуть кривым рисунком глаза внутри него, нарисованным чёрным углём – в книге этот символ назывался «Око Бездны». Отблески огоньков выхватывали её напряжённые черты лица из-под капюшона, тлели как угли в потухшем костре в её сосредоточенных пепельных глазах, бегающих по странице книги, и бликами отражались от острого лезвия ритуального кинжала, который лежал рядом с ней на сбитом одеяле, с холодной кровожадностью ожидая своего часа.       Ведьма безмолвно и покорно ждала, когда пробьёт полночь, вслушиваясь в монотонное тиканье часов и поглядывая на угольный рисунок глаза в круге, наблюдая, как бледный луч лунного света робко подползал в середину к самому зрачку. Ей казалось, что время шло невыносимо медленно, и каждая секунда растягивалась до минуты. Хоть Шоста внешне выглядела спокойной и расчётливой, внутри тела каждая жила как струна натянулась от предвкушения и волнения – совсем скоро она встретится лицом к лицу с посредником в тёмный мир. Со своей личной тенью.       Шоста невзначай пальцами провела по чернильным буквам в тексте, сурово и бесстрастно вещавшие, как правильно пробудить свою тень. От страниц пахло пылью и старостью, и ведьма беспрестанно крутила у себя в голове слова матери о том, что каждая уважающая себя истинная ведьма, набравшись достаточно опыта в тёмной магии и достигнув совершеннолетнего зрелого возраста, призывает в Велесову ночь, когда истончается граница между Явью и Навью и для духов открывается дверь в мир людей, своего верного теневого слугу, духовно и кровно связанного с нею. Тень – незаменимая правая рука ведьмы, её тёмный двойник, имеющий прямой доступ в потусторонний мир и к силам тьмы, что делает её «госпожу» сильней и могущественней. Насколько Шоста помнила, у её матери тоже есть своя тень, только та никогда не показывалась на глаза в их хижине и тщательно скрывалась, сливаясь с темнотой, ожидая, когда госпожа сама её позовёт. И сколько бы Шоста не искала её беглым взглядом, так её и не увидела, хотя узнать, что вообще из себя представляет тень ведьмы, ей до боли хотелось.       У Шосты по телу пробежал мандраж, как только она услышала об этом и вычитала из книги. Теневой слуга, который будет её слушаться? Это звучало заманчиво. Настолько, что ждать совершеннолетия стало невыносимо, и ведьма до такой степени загорелась идеей совершить ритуал для призыва тени, что здравый смысл безжалостно сгорал дотла. И хоть мать настоятельно предупреждала, что не стоит этого делать в столь раннем возрасте, ибо есть огромный риск ошибиться из-за неопытности и незрелости и привести в их мир вместо преданного приспешника неконтролируемую, хаотичную и невесть ещё какую сущность, способную свести ведьму в могилу, Шосту это не испугало и не остановило.       Какое-то внутренне буйство вело Шосту по столь опасному и рискованному пути. Перечитывая раз за разом условия и шаги ритуала, юная наивная ведьма искренне не понимала, что в этом сложного и как тут вообще можно ошибиться – просто нужно строго соблюдать все правила, и тогда всё получится, даже не нужно ждать взросления и зрелости, как это было написано в примечании под текстом. Шоста подумала, что ведьмы попросту боятся проводить ритуал так рано, запуганные небылицами о появлении страшной сущности, которая может испортить жизнь и свести с ума, и поэтому она с твёрдым намерением и упрямством вознамерилась доказать обратное. Тем более она и так уже достаточно взрослая, какой смысл откладывать это в необозримое будущее?       Шоста с мрачной расчётливостью ждала Велесовой ночи. Ждала, когда беззвёздное небо с ясным оком луны накроет саваном их мир, и во тьме за скрипучей дверью забродят по лесным извилистым тропинкам тёмные духи и тени, в ожидании, что из кровли выйдет бесстрашный глупец, чтобы сбить его с дороги и увести в плен мглы, откуда выхода уже не найти. И вот момент истины настал – сквозь полумрак Шоста проследила, как стрелки часов стремительно приближались к полуночи, и, отложив книгу в сторону, медленно безмолвной тенью соскользнула с постели, словно боялась спугнуть приспешников из потустороннего мира. Плавным движением она взяла с одеяла кинжал, чье лезвие вновь блеснуло при свете луны, и бесшумными шажками встала спиной к треугольному окошечку – под струящий призрачный свет. Её тень легла посередине угольного круга с глазом, которая множилась из-за отблесков чёрных свечей, и вновь кинула мимолётный взгляд на часы. Полночь. Пора.       Подавив волнение и дрожь в руках, Шоста занесла свободное запястье над кругом – тень повторяла все её движения, – прижала холодное лезвие кинжала к ладони и, затаив дыхание и прикусив губу, резким движением нанесла себе порез. Шоста тихо шикнула, когда острая боль пронзила её руку, и крепко сжала ладонь в кулак, продолжая держать её над Оком Бездны. Тёмные капли крови ручейками стекали по её бледной коже и падали на пол прямо на её тень – огоньки на свечах тревожно всколыхнулись, словно по чердаку пробежался сквозняк, и ведьма приложила все усилия, чтобы не вздрогнуть. Шумно вдохнула через нос ветхий запах пыли в густом от напряжения воздухе и медленно выдохнула.       Шоста отбросила кинжал со следами крови в сторону, и тот со звоном стукнулся об половицы, возвела обе руки высоко над кругом и возвысилась смольным силуэтом, купаясь в лунном сиянии. Похолодевшие пальцы подрагивали, как сухие веточки на ветру, тёмно-вишнёвая кровь затекала из пульсирующей и слегка подпекающей раны левой ладони в рукав и изредка капала на пол, и Шоста хриплым бесцветным голосом пробормотала, не сводя пронзительного взгляда со своей тени, которая также возвела руки над головой:       – Тени ночи, братья и сёстры мрака, я зову вас из глубин бездны... Придите ко мне, услышьте мой зов, облачающей тьмой покройте путь. Я принимаю вашу силу и мудрость, я открыта вам, явитесь, духи тьмы!       Последние слова сорвались с сухих губ громче и увереннее, словно под конец говорила не она, а что-то тёмное внутри неё. Шоста даже немного отшатнулась, дыхание слегка сбилось и сердце волнительно затрепетало. Заклинание эхом застыло в воздухе. Зловещие строчки снова и снова звучали в звенящей тишине, как будто сами густые тени из углов вторили ей и отвечали на её зов, и Шоста застыла с поднятыми руками, напряжённо вглядываясь в угольный рисунок глаза с небольшой лужицей крови на нарисованном зрачке, который также невозмутимо смотрел на неё в ответ чуть ли не в самую душу.       Часы продолжали отчитывать время в давящем безмолвии, тень посреди круга подрагивала от отблесков свечей – Шоста с глубоким разочарованием успела подумать, что у неё ничего не получилась, и лихорадочно думала, что она упустила. Как вдруг воздух вокруг вновь всколыхнулся, и свечи потухли, позволяя тьме отлипнуть от стен и углов и хищно подкрасться к лунному островку света. Фантомно раздался чей-то неразборчивый шёпот, ведьма тихо ахнула, и по её спине пробежался холодок, когда на чердаке стало темно и остался только призрачный треугольник на полу, в середине которой всё ещё находилась её тень и Око Бездны.       У Шосты расширились глаза, когда она заметила, что тень стала неестественно чёткой и более тёмной, закрывая собой угольный символ. Чердак вдруг начало пронизывать холодом, словно от круга повеяло снежным морозом, а потом у Шосты и вовсе сердце замерло и в груди всё похолодело, как только от угольных линий рисунка заструился странный чёрный дым. Шоста растеряно наблюдала за происходящим, шагнув в сторону и обойдя круг с другой стороны, утопая босыми лодыжками в потустороннем мрачном тумане и настороженно отступая назад – поближе к открытому люку.       Столб густой тьмы поднялся над кругом, и Шоста не могла разглядеть, что происходило там внутри. Сердце гулко колотилось от смеси страха, трепета, предвкушения и леденящего восторга. У неё получилось... Чёрт возьми, у неё действительно вышло провести ритуал. Ведьма не могла поверить своим глазам – вот-вот она увидится со своей тенью, и от этой мысли ей почему-то стало больше тревожно, нежели радостно. Её дрожащее дыхание выпускало облачко пара в могильный холод, и Шоста обняла себя руками, не переставая смотреть на большой сгусток чёрного дыма перед собой, который как ураган в незамысловатом танце кружился в лунном свете.       Шоста не знала, сколько времени прошло – возникло ощущение, что часы на данный момент остановились и весь мир вокруг замер и затаил дыхание, притаившись в томном ожидании. Дымчатый мрак через какое-то время начал редеть и испаряться, тёмными змеями уползая в углы, щели в старых стенах и промежутки между скрипучими половицами. Хижина словно впитала в себя тьму, и луна ярко светила из треугольного окошка, из-за чего Шоста прищурилась и устремила взгляд перед собой.       Теперь вместо столба дыма в середине угольного символа стоял силуэт в чёрном плаще, похожий на фигуру Шосты. Он не двигался и ничего не говорил, как бездушный манекен, и ведьма уставилась на него во все глаза. Сердце заколотилось ещё громче, утробным клокотаньем отдавая в уши, и у Шосты волосы зашевелились на затылке, когда силуэт медленно распахнул глаза – они были белыми, как луна, и мерцали в темноте.       – Да чтоб мне провалиться... – шёпотом невольно выругалась Шоста, по привычке чертыхнувшись, и даже не смела моргать, наблюдая за своей ожившей тенью, которая пустым взглядом смотрела куда-то сквозь ведьму.       Через пару мгновений тень захлопала глазами, явно пробуждаясь после некого загробного сна, и вперила настолько пронзительный и холодный взгляд в Шосту, что та вся побледнела от ужаса и вздрогнула. Тень долго смотрела на неё, неторопливо изучая и не двигаясь с места – всё это выглядело настолько сюрреалистично, что казалось каким-то бредовым страшным сном, и Шосте подумалось, что сейчас её растолкает Рэйни, и она проснётся в своей постели, изумлённая и взмокшая от пота, а потом встанет, соберётся и пойдёт вместе с братом и сестрой к Дигербе, забыв об этом сне.       Но Шоста не просыпалась. Чёрт, почему она не просыпалась? Что она натворила?!       Осознание случившегося окатило Шосту ледяной водой, и крик сдавил ей горло, застряв в глотке. А тень перестала бездумно пялиться на ведьму, и её лунный взгляд стал как будто осознанным и... Хитрым? Она с неизвестной коварной мыслью прищурилась, и теперь её глаза стали походить на два перевёрнутых вниз рожками месяца, и Шоста смутно разглядела ухмылку на её тёмных губах.       Какого чёрта?! Шоста ожидала, что перед ней появится теневой слуга, который будет смотреть на неё как на свою госпожу – с уважением и покорностью, – и как минимум поклонится, ожидая поручений. Однако реальность оказалась суровой. Тень всем своим видом показывала, что слушаться свою «госпожу» она и не собиралась, и, судя по ехидному выражению и по тому, как она сделала шаг в сторону Шосты, выйдя из круга с Оком Бездны, планы у неё строились совершенно другие, противоречащие планам юной ведьмы.       Словно обухом по голове её ударило предостережение: нельзя призывать свою тень, будучи незрелой и неопытной ведьмой, иначе вместо покорного слуги в этот мир явится неконтролируемая и хаотичная сущность. Значит всё это были не небылицы, а самая настоящая правда?..       «Айда Шоста, айда молодец, призвала ты демона на свою голову!».       – Мама... – испуганно промолвила Шоста, объятая животным страхом, и отступила, на что тень беззаботно хихикнула и сделала ещё один шаг. Холодную тишину на чердаке прорезал вопль: – Мамочка!       Шоста опрометью бросилась прочь из чердака, пролетев вниз по лестнице, едва не споткнувшись и не шлёпнувшись лицом на пол, пробежала по гостиной, где в камине умиротворённо и уютно горел камин, и юркнула в комнату Рикки, захлопнув дверь за собой так, что стены хижины низко завибрировали. Шоста тяжело в панике дышала, мёртвой хваткой держась за ручку двери и прислушиваясь к приглушённому потрескиванию огня в очаге.       Страх бился в груди как птица в клетке, в ушах стучала кровь и руки стали холодными, словно она гуляла зимой без перчаток. Шоста внимательно слушала то, что происходило по ту сторону двери, всеми фибрами пыталась уловить присутствие этой сущности и услышать её смешок, который теперь эхом звучал у неё в голове. Она ожидала, что тень последует за ней, будет хищником бродить по хижине, выискивая ведьму и пугая её, чтобы насладиться её бледным немым страхом, а потом возникнет прямо у неё за спиной, и дальше пиши пропало.       Шоста сильнее сжала ручку двери, и костяшки побелели от излишнего напряжения. Она стояла в боевой готовности, напружинив ноги для побега, хоть и разумной частью сознания понимала, что бежать ей по сути некуда: в доме где-то пряталась её тень, а за пределами его прогуливались злые духи и всякая нечисть, которые утащат ведьму в лапы смерти, стоит её только отодвинуть ставни и выйти за порог. Шоста совершенно не знала, что ей теперь делать, и отчаянно проклинала себя, что не предвидела такой исход и слепо была уверена, что всё обойдётся без рисков. А теперь она в ловушке по своей же милости. Просто замечательно.       Тут Шоста краем глаза увидела на полу у самого порога подсушенную ветку рябины – алые гроздья ягод мелькнули спасительным огоньком. Похоже, они упали с гвоздика над дверью, когда Шоста забежала в комнату. Недолго думая, ведьма дрожащей рукой взяла ветку и повесила обратно, куда до этого её разметил Рикки перед уходом, затем наконец-то отлипла от двери и окинула затравленным взглядом этот маленький оберег, который является хорошей защитой от злых духов в Велесову ночь. На золотистой ручке двери осталось пятно крови, и только сейчас Шоста почувствовала, как болезненно запульсировала рана на ладони. Ведьма взглянула на небрежный порез, откуда до сих пор сочилась кровь и пачкала ещё более бледную кожу, и обхватила липкую ладошку другой рукой, вновь подняв взгляд на дверь.       Страх немного притих и напряжение отпустило тело из невидимых тисков, но тревога всё равно поселилась глубоко в животе. Шоста всей душой надеялась, что жалкие ягодки не впустят сюда эту сущность, хоть и слабо верила в их надёжность. Тем не менее это было лучше, чем ничего.       Шоста ещё долго стояла у двери, опасаясь услышать или почувствовать свою тень, но хижину обуяла подозрительная тишина, лишь трещал огонь в камине из гостиной. До сих пор бледная после пережитого ужаса ведьма осторожно на цыпочках отдалилась от двери, спиной приблизилась к кровати брата и, буравя стеклянным взглядом неизвестную точку перед собой, медленно села на самый край. Лампадка на столике у изголовья кровати мирно горела, разгоняя темноту, и Шосте на миг стало слегка спокойно, хотя паранойя змеёй шептала ей над ухом, что тень где-то рядом ходила и ждала, когда она выйдет из своего укрытья.       Сидя на постели брата, ведьма продолжала слушать тишину, крепко сжимая пораненную руку, с замиранием сердца ожидая хоть какого-то звука и вздрагивая, когда за окном раздавалось дуновение ветра и стучала по стеклу ветка хилой сосенки. От тени ни слуху ни духу, словно она испарилась вместе с тем мрачным туманом и просочилась в щели хижины. Может, оно так и есть?       Шоста неосознанно начала лелеять себя надеждой, что тени и в самом деле больше нет. Вдруг она всё-таки не закончила ритуал, и теневой дух сгинул обратно в свою бездну, как только Шоста покинула место обряда? Из-за страха ведьма умудрилась забыть последние условия ритуала, хотя и не была уверена, что они вообще существовали. Но Шоста и не хотела вспоминать – оно и к лучшему, что она их забыла.       Скинув с себя громоздкий плащ и завернувшись коконом в одеяло, Шоста сиротливо сидела на кровати Рикки, утешая и убаюкивая себя родным отдалённым запахом брата, доносившегося от постельного белья, и не осмеливалась даже к двери подходить. Несмотря на воцарившееся безмолвие и спокойствие, ведьма так и не смогла за ночь сомкнуть глаз, терзая себя мыслями «а что если?..» и напряжённо поглядывая на ветку рябины. Найдя в столике у Рикки голубой шёлковый платок, Шоста аккуратно повязала им руку с помощью зубов, чтобы не испачкать простынь, просидела так всю ночь, наблюдая, как возле лампадки порхал мотылёк, и прислушиваясь к вздохам и скрипам хижины, и уснула только ближе к утру, когда развеялась мгла и через окна проникли в комнату первые лучи рассвета.