Вечеринка мертвых

«Оригинальное чувство юмора», — озадаченно фыркнул Найлус. След привел прямиком в бар «Омега Нуар». А точнее, в притон на границе Серого сектора Цитадели — жестокого и играющего по оч-чень далеким от идей гуманизма правилам. Перед затертым сотнями ног порогом ютились две тыквы с вырезанными рожицами. На деревянной винтажной двери то и дело мерцала помехами новомодная голографическая панель. «Ghosts welcome!» — мелькнуло и растворилось в цифровом небытии. Ах да, люди отмечают какой-то глупый праздник, в честь чего портят овощи и выпивают с мертвыми… Или все же наоборот? Дверь поддалась с легким въедливым скрипом. Из-за нее обволакивающей волной нахлынула музыка в клубах синтетического дыма. Нахлынула мягко, но утопила. Биты техно сливались с ритмом сердца, текли по венам и будоражили нервы. Темное помещение то и дело освещалось разноцветными неоновыми всполохами. Они расходились от центра зала как рябь по воде, в такт стремительной мелодии. Подсвечивали сети «паутины» на стенах и потолке, зажигали кровожадные глаза у игрушечных тыкв, вырисовывали призрачные силуэты над еще пустующими столами. Мгновение — и ты в темноте. Еще миг — ты в центре толпы, но лишь пока не сморгнешь иллюзию. Найлус сморгнул. Нервно дернул мандибулами, повел гребнем. Эта дикая, такая чуждая музыка будила в нем что-то первобытное и звериное. Нет, не сейчас. Спектр пришел работать. Пара завсегдатаев в броских костюмах мазнули по нему затуманенными взглядами и потеряли интерес. Турианец в простой черной броне — эка невидаль! Даже не принарядился на вечеринку, ох и скучный народ! Найлус неторопливо шагал мимо чужого разудалого веселья и сам ощущал себя призраком, белым шумом в голографическом проекторе. Жизнь текла мимо, причем не в первый раз. Он всегда куда комфортней чувствовал себя с винтовкой в руках, на боевом задании, где есть четкая цель и явный враг. Пираты, государственные преступники и террористы не напоминали ему о том, что неизменно оставалось позади, в неком эфемерном «потом». А тут… Его взгляд едва задерживался на незнакомых, искаженных лицах. Выхватывал между неоновых вспышек застывшие кадры чужих эмоций, экстаза и свободы. Какая-то азари в вызывающе-алом костюме с шипами призывно улыбнулась. Вспомнит ли она его позже или спишет на наркотический сон? Информатор, похоже, запаздывал на встречу. Или уже успел уединиться в… комнатке для приватных разговоров с одной из этих разодетых, облитых искусственной кровью и блестками женщин? Найлус ощутил укол глухого раздражения, как и всегда, когда сталкивался с чужой ненадежностью. В записке, что пришла вчера по засекреченному каналу, оказалось лишь несколько слов: «У меня есть то, что ты ищешь. Приди и убедись. Завтра, в полночь». И адрес. Информатор и прежде подкидывал полезные данные по текущим делам, но никогда не требовал ничего взамен. И не раскрывал личности — это было своего рода негласным условием их сотрудничества. Найлус почти решил, что стеснительный благодетель отважился показать лицо, да где там! В беснующейся под музыку и вещества толпе он один не носил маски. Во всяком случае, реальной. Места у барной стойки пустовали. Виной ли тому реалистичные глаза, что следили за гостями из паутины на потолке? Или хлипкие засаленные сиденья, что не вызывали ни капли доверия? Сама стойка казалась вытесанной из цельного блока стекла, внутри которого зловеще мерцала голографическая тыква. Из ее огненной пасти валил клубящийся белесый дым, но не покидал пределов столешницы. Парнишка-бармен не обращал на это светопреставление ни малейшего внимания, лениво жонглируя сразу двумя шейкерами. «Показушник», — невольно пронеслось в голове. Профессиональный взгляд уже машинально отщелкивал особые приметы — человек, на вид лет двадцать, смуглый, волосы белые, зачесаны набок и выбриты с другой стороны. Бритую сторону и шею покрывал узор абстрактной татуировки. Одет в растянутый свитер с красными и болотно-зелеными полосами, на голове — видавшая виды широкополая шляпа. Нелепый костюм, явно под стать празднику. Голографические всполохи, что ритмично проносились по бару, дорисовывали призрачные лезвия-когти на его руках. Миг — и взгляды скрестились. Бармен даже не сбился с ритма, но в его прозрачно-зеленоватых глазах сверкнуло что-то, похожее на хищный интерес. Сверкнуло и пропало, а вот своего отражения Найлус так и не разглядел. Видимо, и этот нарядный облик — тоже не более, чем голографическая маска для вечеринки. — Не забудь вписаться в конкурс на самый жуткий Хэллоуинский образ, — мимолетом посоветовал бармен, снова подбрасывая шейкеры. — Первое место твое с отрывом. Если так подумать, турианцам для этого и костюмы не нужны. Читерство, я бы сказал. — А тебе не кажется, что люди придают чересчур важное значение какому-то замшелому ритуалу поминок? — осклабился Найлус, на мгновение отвлекаясь от разглядывания толпы. — Ну, допустим, ритуал — громко сказано… — ничуть не оскорбился бармен и хитро прищурился. — Просто вечер, когда мы вспоминаем, что бояться бывает полезно. Дети надевают маски, взрослые делают вид, что у них нет своих… Но вот ты, парень, выглядишь серьезней, чем наши мертвецы. Не похоже, что ты заглянул просто оттянуться на празднике. И откуда ты взялся, такой глазастый? Найлус раздраженно щелкнул на наглеца мандибулами. Ох уж эти «общительные» люди! Вечно лезут туда, куда их не звали. — Выходит, я отлично вжился в роль, м? Угрюмого и необщительного турианца. Парень хмыкнул, но возражать не стал. Вместо этого он занялся своими коктейлями. Один складывался из вихрящихся слоев. Почти черный у дна, он плавно перетекал в багряно-закатный и алый, а затем и в нежно-розовое свечение у пенящейся пузырьками поверхности. Биолюминесцентные добавки величественными спиралями оседали на дно, заставляя и без того насыщенные краски буквально светиться и пульсировать. Второй коктейль казался его антиподом, уж слишком холодный, почти ледяной синий, цвета ядра ретранслятора. Поверхность затянулась тонкой пленкой инея, хотя льда в напитке не плавало. Когда бармен добавил подследнюю каплю чего-то темного и тягучего, жидкость заискрилась, будто по ней пробежал электрический разряд. Найлусу на мгновение померещился дымно-сладкий запах эласы. — Хэллоуинская классика, — поймал его взгляд бармен. — «Привет от Джека» и «Элемент Ноль». Хочешь проверить, который свалит тебя быстрее? Найлус оценил мерцающие в полумраке бокалы и на провокацию не повелся: — Надеюсь, это риторический вопрос? — А ты и правда ищешь безопасный вариант? Красный или синий, направо или налево, остаться или уйти… Все ведет к одному и тому же, но только разными путями. — Бармен поднял глаза, и в них сверкнула усмешка. — Но у тебя всегда есть выбор. Выбор. Какое красивое слово, м? Так и отдает знакомым показушным бунтарством из прошлого. Интересно, люди повторяют его так часто, просто чтобы в него поверить? Но правда в том, что выбор — это не свобода, а всего лишь иллюзия контроля в мире, где контроля нет. Хотя едва ли многие добровольно это признают. По бокам от Найлуса беззвучно возникли две тени — официанты в одинаковых строгих формах и непроницаемо-черных безликих масках. Бармен отточенным движением водрузил оба коктейля на их подносы. Неоновый импульс вновь пронесся по залу, и на темных провалах лиц проступили очертания оскаленных тварей. Всего-то на один удар сердца, на один беглый взгляд украдкой. Были люди в костюмах — и стали хищники. Были хищники — и пропали. Этот бармен что-то говорил про выбор масок? Но он ошибся... ведь маски не выбирают. Они прирастают намертво, и в какой-то момент уже даже не вспомнишь, где кончается маска и начинаешься ты. Найлус давно забыл. Спектр. Солдат. Турианец. Слои брони, долга, нелепых правил… и где-то под всем этим барахлом погребено существо, которое однажды хотело чего-то для себя. Но это было так давно, что даже вспоминать больно. Как глядеть на яркий свет после декад жизни в полумраке. Но у тебя всегда есть выбор, так? Ложь. Правда в том, что выбор — это роскошь. Ее дают тем, кто может себе позволить ошибиться. А спектрам ошибаться нельзя. Каждый их выбор — это чья-то жизнь. Чья-то смерть. Чей-то мир, разрушенный или спасенный. Так какой, к духам, выбор? Красный коктейль пылал где-то в углу зала, в руках смеющейся женщины в нелепой остроконечной шляпке. Синий мерцал у мужчины, который сидел один и смотрел в никуда. Оба выбрали. Оба пили. Оба, возможно, умрут завтра — от алкоголя, от пули, от одиночества. Но сегодня они выбрали, и это делало их возмутительно живыми. А Найлус не смог. Он просто шел по маршруту, проложенному долгом, и называл это жизнью. Может, в этом и была разница между ним и этими пьяными идиотами в масках. И все же… Все же бармен в чем-то прав. Выбор есть. Даже если это выбор не действовать. И признать, что ты устал и больше не хочешь выбирать. Найлус сжал пальцы на краю стойки. Сегодня он тоже сделал выбор — прийти сюда. Встретиться с информатором. Продолжить расследование. Продолжить жить, если эту механическую рутину можно так назвать. Но был и другой выход. Тот, о котором он не думал… или не позволял себе вспоминать. Просто остановиться. Снять маску. Посмотреть, что осталось под ней. И, быть может, ужаснуться пустоте. Или обнаружить, что под маской все еще что-то есть. Что-то живое. Бармен смерил его тем самым взглядом художника перед созданием беспрецедентного шедевра. А потом потянулся к полкам, не проронив ни слова. Начал с основы — нечто прозрачное, почти невидимое… и отдающее резким запахом спирта. Того, что не оставляет следов ни на языке, ни в памяти. Налил щедро, до трети высокого узкого стакана. Жидкость показалась безликой как вакуум. Потом — капля. Одна. Темно-серая, почти черная. Упала на дно, и стакан словно дрогнул. Серость расползалась медленно, неохотно напитывая хрустальный напиток оттенком старого металла. Цветом усталости, что впитался в кожу, вгрызся в пластины. Бармен покрутил стакан — и жидкость завихрилась, но цвета не смешались до конца. Остались полосы, как шрамы. Серое и прозрачное, а граница между ними размыта, но не стерта. Следующий слой — биолюминесцентная добавка, тусклая, едва различимая. Голубоватое свечение, проступающее только в глубине, как далекая звезда за пеленой свинцовых облаков. Словно что-то живое пыталось пробиться наружу, но увязло на полпути. Блеклый свет скорее угадывался, но его почти не было видно. Коктейль завершила прослойка зеленоватого оттенка, которая источала мягкий пряный аромат хвои и кахавы. Бармен довольно принюхался и лишь затем поставил стакан перед Найлусом. — Я не заказывал, — не преминул напомнить тот. — Угощаю. Ты выглядишь как турианец, которому чертовски нужно нажраться. — А как же очередное пафосное название? — съязвил Найлус, но напиток принял. Лизнул, прижмурился. Вполне недурно. Тепло пропитало кончик языка и скользнуло выше, щекотно растекаясь по нёбу. Нажраться и правда сойдет. — Или ты еще никак не назвал свой шедевр? — Я… учусь на ходу. А если бы пришлось давать название, то как тебе «Ода Пустоте»? — Оптимистичный ты… жуть. Спишу все на этот ваш нездоровый праздник. Бармен прыснул и облокотился о стойку, наклоняясь поближе. — Чего только не сделаешь ради праздника. Хочешь, расскажу легенду? Для настроения. У нас принято в эту ночь пугать друг друга. — Допустим, меня ты вряд ли испугаешь. Но можешь рискнуть. А чтобы было веселее… — Найлус отпил снова и посмаковал дорогой алкоголь на языке. — У тебя три попытки. Испугаешь — и я приглашу тебя в настоящий бар. А нет — нальешь мне еще, и на этот раз чего-нибудь позадорней «пустоты». — Так значит, дух Хэллоуина тебя все-таки подкупил? Хорошо, — бармен одобрительно провел пальцами по подбородку, принимая вызов. Похоже, он любил вызовы. Причем ради самого процесса. — Чем бы тебя порадовать, м-м-м… Столько историй… А! Слыхал о последнем пассажире? Нет? Старая байка, еще довоенная. Был некогда один челнок, простой транспортник. «Эридан-7», кажется… Пропал с рутинного маршрута между торговыми станциями аккурат в ночь на Хэллоуин. Все решили — пираты или авария. Бывает. И забыли. Аж на целые пять лет. А потом… челнок увидели снова. Парень как ни в чем не бывало взял длинную паузу, натирая полотенцем и без того чистую стойку. Три простые лампочки, что висели над его головой на голых проводах, нервно мигнули. Бз-з-зт. Даже не звук — вибрация на мгновение въелась под кожу, ударила электрической искрой. — Корабль причалил к станции сам, — наконец продолжил бармен, будто бы ничего не заметив. — Автоматика работала, сигнальные огни горели. Шлюз открылся. Зашли — пусто. Ни экипажа, ни тел. Кофе в рубке стоит, еще теплый. А топлива нет. Двигатели заглушены. Откуда он летел? Пока разбирались — челнок сам отчалил и исчез. Найлус хотел было фыркнуть на суеверные байки («Придумают же эти люди!»), но резко обернулся. Звук крадущихся шагов по скрипким половицам утонул между двумя волнами техно и чьим-то пьяным хохотом. И больше не повторился. — С тех пор его видят каждый Хэллоуин. Причаливает. Внутри — никого… но кажется, будто только что здесь кто-то был. И всегда находится дурак, который решает погеройствовать. Заходит. Шлюз закрывается. Челнок улетает. Человек исчезает. Раз за разом. — А потом этого человека случайно находят у батарианских работорговцев, — зубасто осклабился Найлус. — Которые и рады подыграть вашему праздничному фарсу. Раз за разом. — Так и знал, что ты не поверишь, — беззаботно усмехнулся бармен и почесал затылок. — Ну ладно… А про Потерянный Голос слышал? — Это до или после твоих новаторских рецептов? — Найлус демонстративно отсалютовал бокалом. — Мертвецы пока не жаловались. И ты не успеешь. Кхм… Так о чем это я? Ах да, голос! Старая история. Еще с тех времен, когда люди только-только открыли и активно изучали ретрансляторы. Был там один инженер. Имя уже никто не помнит, да и не важно. Работал на одном из первых ретрансляторов… — Дай угадаю, — перебил Найлус. — Он тоже умер. — Умер. Но… не совсем. — Бармен смотрел куда-то мимо, а его тонкие пальцы рассеянно касались тусклой поверхности винтажного передатчика, что красовался на стойке вместо допотопного радио. Сквозь шум и музыку из него едва слышно доносились помехи, треск и шорохи. — Он был одним из первопроходцев, кто совершил успешный прыжок через ретранслятор. Это сейчас-то с ними все просто и понятно, а люди всего лет тридцать назад еще не знали, что это такое. Как ими пользоваться. Приходилось делать ошибки. Порой даже фатальные… В общем, этот корабль вернулся. С мертвым телом на борту. Но вот ведь штука… когда врачи его осматривали, мозг еще работал. Слабо, но работал. Будто сознание застряло где-то посередине. Между здесь и там. Между измерениями. Помехи стали громче. Сквозь треск отчетливо пробивались слова. «Три… Шесть… Четыре… Уже теснее… Одиннадцать… Восемь-три-пять… Не могу… закрыть глаза…» Бармен повернул рычаг на боку передатчика, и звук резко стих. — Прошло лет десять, может больше, — продолжил он. — Тогда-то и начали приходить сигналы по экстренному каналу. Тихие, еле слышные. Шепот. Кто-то шепчет координаты. Цифры. Снова и снова. Всегда в одну ночь — на Хэллоуин. Первый, кто их услышал, подумал, что это сигнал бедствия. Ввел координаты, корабль прыгнул. И… исчез. Нашли его через три года, дрейфовал в космосе с распахнутым шлюзом. А на приборной панели — те же координаты. Введенные снова. И снова. И снова. Будто кто-то сидел и тыкал в одни и те же кнопки, пока не свихнулся. — И теперь каждый Хэллоуин находится новый клоун, который вводит эту белиберду в навигатор и улетает в задницу мироздания, — завершил Найлус, пристально наблюдая за передатчиком. Звуки затихли, но по экранной панели бодро бежала строка повторяющихся цифр. — По велению якобы голоса погибшего, который завис между мирами. Я ничего не упустил? — От твоего цинизма сложно что-то утаить. — Бармен выпрямился и прошелся вдоль стойки. — Но вот что меня всегда удивляло: почему Хэллоуин? Почему именно в эту ночь? Что в ней такого особенного? — Люди пьют больше обычного. И верят в любую чушь. — Может, и так, — задумчиво потянул он. — Или в эту ночь завеса между мирами становится тоньше. Между жизнью и смертью, между «здесь» и «там». И те, кто застрял, могут дотянуться чуть дальше. Позвать чуть громче. — Как поэтично, — Найлус вновь пробежался взглядом по залу, задерживаясь на новых лицах. Информатор все так же не давал о себе знать. — Да ты философ. — Едва ли. Но если тебе хочется философии, то расскажу и третью, последнюю, легенду. Про древнего аристократа по имени Эдвард Мордрейк. Это был чрезвычайно одаренный юноша. Потомок влиятельного рода, красив, умен, талантливый музыкант… — …и у таких идеальных личностей всегда находится свое «но». — Да, и у Эдварда оно нашлось, — кивнул бармен, постукивая пальцами. Легкий сквозняк всколыхнул пламя вереницы свечей, украшающих столешницу. — Говорят, у него было два лица. Одно спереди, а другое на затылке. И покуда Эдвард держался с истинным достоинством воспитанного джентльмена, второе лицо нашептывало такие низости и пошлости, что дамы лишались чувств, а юноше было стыдно показываться в приличном обществе. — И что такое жуткое могло сказать это лицо? — Самое жуткое, что можно услышать о себе. Правду. — Да-а-а, в таком лицемерном обществе это и правда огромная подстава, — согласился Найлус и допил свой напиток. Бокал со стуком опустился на столешницу. — И что же случилось с этим невезучим господином? — Лицо шептало и шептало, не замолкая даже по ночам. Эдвард слышал его голос повсюду… пока не сошел с ума в закрытой лечебнице, где он и покончил с собой. Да только тело пропало из морга. Никто так и не узнал, куда оно делось. — Поищите в частных коллекциях уродств и генетических аномалий. И не такое найдете. — Нет необходимости искать, — чуть пожал плечами бармен. — Если ты ему подходишь, он и сам тебя отыщет. В ночь, когда границы стираются, он возвращается. Чтобы искать тех, у кого тоже два лица. — Ты намекаешь, что это заразно? — делано удивился Найлус. — Понимай, как хочешь. В нашем, как ты отметил, лицемерном обществе слишком многие носят чужое лицо, как свое. Носят так давно, что и сами забывают, какое было своим. Такие люди и притягивают Мордрейка. Он смотрит, слушает… и если не нравится то, что слышит, он крадет одно из лиц. — Которое? — То, что ты показываешь миру. Чтобы осталось только второе. Настоящее. — Подумать только… — Найлус покачал головой. — Вы придумали целую философию ради одного костюмированного вечера? — Не мы… — Бармен приблизил ладонь к пламени свечи, будто в надежде согреться. — История сама себя пишет, а мы лишь подмечаем закономерности. Легенды живут дольше цивилизаций. Да, они приспосабливаются. И все же, что сейчас, что сотни лет назад, Хэллоуин — ночь, когда загораются призрачные огни, а тени, знаешь ли, становятся откровенней. Найлус хотел было ответить, но не успел. Дверь бара распахнулась и с сухим стуком врезалась в стену. Кто-то взвизгнул от неожиданности, а над столами пронесся резкий порыв сквозняка. Он слизнул пламя с вереницы свечей на столешнице. Со всех, кроме той, что так и трепетала, защищенная ладонью бармена. Тьма подступила вплотную, но споткнулась на последнем островке дрожащего света. Но этого Найлус уже не увидел. На мгновение мир сузился до одной точки, до взгляда сквозь воображаемый прицел. Как перед самым выстрелом, когда все цвета тускнеют, а одна-единственная нужная деталь вдруг вспыхивает, полностью захватывая внимание. Чужак не таился. Он стоял между дешевым игровым автоматом и украшенной паутиной колонной. И смотрел. Пристально, с вызовом — будто приглашая к игре. Темная накидка скрывала его фигуру, тень падала на лицо, но глаза блестели. Живые, дерзкие и смутно знакомые… Голографический сполох на один миг превратил черный силуэт в космический провал, в котором перемигивались далекие звезды. А затем чужак резко развернулся и прянул в сторону, скрываясь в лабиринте, что вел в приватные помещения бара. — За выигрышем я вернусь! — бросил Найлус на прощанье, срываясь следом. — Все они так говорят… — полетело в спину.