Проводник

Найлус сорвался с места раньше, чем успел подумать. Тело среагировало быстрее — инстинкт, отточенный годами. Мышцы напряглись, жар зажег позвоночник как фитиль, а в горле так и клокотал хищный рокот субгармоник. Разве могло быть иначе? Добыча побежала. Охотник последовал. «Наконец-то». Эта шалая мысль мелькнула где-то в потемках сознания, быстрая и острая, как вспышка ножа в темноте. Все остальное отступило. Бар, музыка, люди — все потеряло фокус и размылось круговертью безликих декораций. Остался только силуэт беглеца впереди. Цель. Смысл. Разгадка. Найлус не бежал — он преследовал. Разница тонкая, но фатальная. Бег — это всего лишь движение к цели. А преследование — движение к добыче. И где-то глубоко под слоями профессионализма и контроля, что-то древнее подняло голову и требовательно оскалилось. Взять! Не мысль, а какой-то животный импульс. Яркий и… такой живой, совсем как глоток свежего воздуха после трущоб Омеги. Толпа сама собой расступалась, ксеносы спешили убраться с дороги. Сзади раздался чей-то недовольный взвизг, а затем и пьяный хохот. Женщина в черном костюме с перьями попыталась схватить его под руку, но не успела. Ее счастье. Коридор, в котором скрылся информатор, освещала пара тусклых лампочек на голых проводах. Желтоватый болезненный свет едва дотягивался до стен и дрожал, словно боялся этого места. За спиной с лязгом захлопнулась дверь, заставив Найлуса на миг сбиться с шага и нервно оглянуться. Тишина затапливала слуховые каналы. Мертвая. Неестественная. Даже ритмичная музыка сюда больше не пробивалась, будто за ними закрылась дверь не в бар, а в другой мир. Коридор безучастно тянулся вперед — узкий, обшарпанный, грязно-серый. Он растворялся во тьме и пропах сыростью с едким металлическим привкусом на языке. Шаги дробным эхом отражались от сводов, а лампочка над головой внезапно мигнула. Раз. Два. Погасла. Темнота нахлынула липкой волной, безжалостной и неумолимой. Она почти осязаемо заполнила коридор, слизнула углы, растворила тени. Оставалась вторая лампа — далеко впереди, крошечное пятно мутного света в провале тоннеля. И — навязчивое ощущение взгляда в спину. Хотелось вырваться из этой удушливой, прилипчивой мглы, что так и норовила превратить охотника в дичь. В голове будто пищал невидимый таймер, равнодушно отсчитывая мгновения до… чего? Найлус не желал выяснять. Информатор затеял свою игру, но не потрудился объяснить правила. Не в первый раз. Глаза понемногу привыкали к темноте, выхватывали детали. Скелет ржавых труб на потолке. Жилы проводов. Неряшливые разводы на стенах — то ли плесень, то ли грязь. Найлус почти успел ступить в пятно света под уцелевшей лампой, как она затрещала. Вспыхнула ярче, на одну секунду. И потухла. Тьма сомкнулась. Он замер, машинально нашаривая стену. Дыхание быстро выровнялось, как и сердечный ритм. Но вот инстинкты не спешили успокаиваться. Тормозили руку, готовую зажечь омни-тул и осветить коридор мягким оранжевым свечением. Темнота никогда не ощущалась угрозой. Скорее, укрытием, из которого его хотят выманить. Сделать идеальной мишенью с подсветкой? Размечтались. Неужели его решили подставить? Но зачем? Логика преступника всегда подчиняется своим, хоть и не всегда понятным законам и алгоритмам, но в этой картине определенно не хватало деталей. Найлус один за другим прокручивал варианты. Засада? Слишком театрально и неэффективно. Пристрелить спектра куда проще, пока он ничего не подозревает. Ловушка? Но в чем суть? Разве что весь этот фарс должен послужить отвлечением от чего-то более серьезного и значимого. И все же интуиция упорно намекала, что дело в другом. Например, в приглашении к игре. Один на один. «Ты меня изучаешь». Найлус усмехнулся. Сухо. Без намека на веселье. И если это так — значит, он уже повелся. Пошел за приманкой. Поверил сообщению по зашифрованному каналу, в надежде, что неведомый благодетель снова бескорыстно поделится ценными наблюдениями. Просто потому, что делал так раньше. Но в этом мире не существует истинного бескорыстия. Все заботятся в первую очередь о себе. Вопрос разве что в том, как дорого обойдутся чужие интересы. Одно неоспоримо: если тебя проверяют — значит, ты интересен. А интересных не убивают сразу. Хотя бы до беседы тет-а-тет. Найлус беззвучно двинулся вперед. «Ладно. Поговорим». Мглу пронзила яркая вспышка, как молния, что подсвечивает тучи изнутри. Где-то вдали раздался щелкающий стрекот, будто включили антикварный проигрыватель. На стене и правда появилось изображение — черно-белое и зернистое, нечеткое, дерганое. Всего лишь человеческая женщина, пафосно разевающая пухлые губки в картинном вопле ужаса. Звука не последовало, древний фильм был немым. Женщина мелькнула и пропала, на один удар сердца выхватив коридор из мрака. Найлусу этого хватило, и шаг сделался уверенней. Следующая картина проявилась на стене справа. Существо — худое, даже неестественно тощее. Пальцы как когти, но слишком тонкие, хрупкие. Уши торчком — острые и непропорционально огромные. Голова — лысая, морщинистая, с лихорадочно горящими глазами. И пара длинных клыков, тускло поблескивающих в свете проектора. Хищник? Нет. Телосложение слишком хлипкое, а цепкие руки будто созданы, чтобы удерживать жертву во время укуса. Всего лишь паразит. Слева возникла следующая картина. Массивная, исполинская фигура. Тело будто сшито из отдельных кусков плоти, а швы видны даже на старинной проекции. Руки мощные, но неуклюжие. Ноги — как колонны. Лицо… лицо плоское и без единого признака интеллекта. Металлические болты в шее. Киборг? Нет… Скорее, сомнительный эксперимент. Кто-то явно пытался воссоздать жизнь там, где ее давно уже не было. Даже ностальгией по дельцам с черного рынка органов повеяло… Найлус обращал все меньше внимания на гротескные образы. Похоже, их создавали еще в те времена, когда люди только учились пугать друг друга через экраны. Их страхи так нелепы, но все же понятны. Паразит — страх быть использованным и потерять жизнь по капле. Воскрешенный монстр — страх превратиться в инструмент, лишенный покоя и воли. Турианцы боялись совсем иного. Бесчестия. Предательства. Нарушения иерархии. Но любые страхи всегда зеркалят одно и то же — потерю контроля. Над жизнью. Над смертью. Над собой. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Каждая — как выстрел, но вхолостую. Кадры сменяли друг друга бесконечной вереницей устаревших ужасов. Монстры. Лица. Ножи. Кровь. Найлус шел мимо, не отвлекаясь. Пока не замер. Картинка впереди на первый взгляд ничем не отличалась от других: призрачная девочка тянулась вперед, будто нащупывая края экрана. И грань дрогнула, пошла рябью. Кончики пальцев высунулись из проекции. Ребенок, пошатываясь, несмело выбирался в коридор. Темные глаза выглядели провалами на исхудалом лице, а длинные волосы напоминали клоки паутины, которые шевелил легкий сквозняк. И все же, это была просто человеческая девочка, от которой исходило мутное сияние, как от гнилушек в ночном лесу. Не мутант, не хищник, не кровопийца — всего лишь ребенок. Она взглянула на Найлуса и только теперь осознала, что не одна. Что-то пролепетала, но с губ не сорвалось ни звука. И протянула руку. Вот только взгляд не обманывал. Пустой, застывший и совершенно недетский. Из соседней проекции тоже что-то выбралось. Существо ползло по потолку, цепляясь за трещины и трубы грязными крючковатыми пальцами. Кажется, женщина… Ее шея неестественно выворачивалась под немыслимым углом, а суставы трещали, как ломкий хворост. Взгляд бездумно мазнул мимо, насквозь, пока тварь уползала вглубь коридора. В котором, к слову, тоже что-то смутно копошилось. Найлус поймал себя на мысли, что невольно оскалился. На проекцию из кучки фотонов?.. Бред! Сарказм тут же проснулся и выщерил клыки. Его сарказм всегда говорил голосом Сарена. Почти забытыми фразами, которые очень метко всплывали в памяти. «Верь глазам, а не чувствам, — повторял наставник. — Враг, который пугает, не способен убить. А то, что не может убить, не заслуживает страха». В голове звучал голос логики, но инстинкты никаких разумных доводов не слушали. Они клокотали субгармониками в глотке и едва сдерживали агрессию. Они щекотали спину и побуждали оглянуться. Ведь там, сзади, оставалось самое опасное — неизвестность. Найлус оглянулся. Нет, он прежде не боялся темноты. Даже в детстве. Темнота была и другом, и соратником — она надежно укрывала от посторонних глаз, но никогда не была непроглядной для турианского зрения. Сумерки обычно окрашивались оттенками графита и стали, заменяя цвета глубиной и нюансами светотени. Но этот коридор… Найлус мог бы поклясться, что за спиной зиял чернильный провал. Практически материальный и настолько непроницаемый для света, что, казалось, пожирал его как черная дыра. Легенда о Пожирателях Света вспомнилась спонтанно и совершенно не к месту — древняя байка о существах, которые рождаются из погибающих звезд и скитаются по галактике, высасывая реакторы кораблей и станций до последнего кванта. Оставляя экипаж на медленную смерть в равнодушной, леденящей пустоте космоса. «Тьма — это не отсутствие света. Тьма — это присутствие чего-то, что света не боится…» Слова пыльных преданий вновь шептали из памяти, возвращая в детство, к потертой книге с вырванными картинками. Найлус так и не узнал, что на них было, но внезапно понял: та иллюстрация вполне могла выглядеть совсем как коридор за спиной. Тьма подползала ближе. Медленно, вальяжно, сыто. «Это всего лишь проекция», — настойчиво напоминала логика. И все же, смотреть на нее было… неуютно. Настолько, что любая альтернатива выглядела приемлемой. Призрачная девочка никуда не делась, будто так и ждала его решения — еще одна иллюзия в этой странной постановке. Она показалась не такой жуткой по сравнению с жадно пульсирующим комком темноты за спиной. И Найлус шагнул навстречу. Кто бы ни стоял на пути, по этому коридору ушел информатор. Можно сказать, что из двух зол выбирают то, которое хоть как-то поддается объяснению, но и этот выбор был ложью. Девочка все еще слепо тянула руку… и он протянул свою. Пальцы соприкоснулись. Холод скользнул по нервам электрическим импульсом и обжег грудь изнутри, как инъекция жидкого азота под пластины. Секунда. Две! Ладонь прошла насквозь, и фантом рассыпался колючими искрами, которые закружил невидимый ветер. И загасил — будто пламя свечи задул. Найлус больше не оглядывался. Просто шел дальше по коридору. Потому что впереди был ответ, а позади — только вопросы. Ход обрывался тяжелой металлической дверью с кривой надписью «Keep out!» кислотно-желтым цветом. Света от голографических картин на стенах едва хватило, чтобы разглядеть контур, но краска слабо фосфоресцировала. Мерзкий скрежет ржавых петель наполнил коридор, полоснул по нервам. И когда замок звонко лязгнул за спиной, по телу разлилось иррациональное облегчение. В следующей комнате не было слышно ни стрекота проекторов, ни шорохов голограмм — лишь тихий плеск воды и падающих капель. А самое главное — дверь отсекла и эту липкую, наползающую на пятки тьму. Найлус поспешно прогнал из воображения картину, как она просачивается сквозь невидимые щели, затапливает, засасывает, отравляет мысли… И резко тряхнул головой. Вот еще! Что дальше, бояться вторженцев из-под кровати? Он огляделся. Следующая комната тоже терялась в темноте — и углы, и потолок, и дальние стены. Под ногами вязко хлюпало нечто, напоминающее масло. Странно, но далекое дно просматривалось до самой подсвеченной красным глубины, а жидкости набралось от силы по щиколотки. Создавалось впечатление, будто ступаешь по тонкому льду, который готов проломиться в любой момент. То и дело раздавался хруст и тихое поскрипывание, хотя трещин не было. Сверху периодически срывались капли. Они расплывались рваными цветными кляксами на фоне подсветки со дна, пока не смешивались с жидкостью на полу. Найлус поймал одну — по пальцам размазались темные, почти черные разводы. Кровь? Пахнет скорее синтетикой. Осторожно коснулся языком — так и есть. Краска. Вдоль стены гостеприимно уводили в полумрак тонкие поручни, будто приглашая следовать за собой по скользкому полу. Найлус прищурился. Вот только почему на стены раз за разом набегала волна, вспенивая сонную водяную гладь? Так, будто под поверхностью что-то двигалось? Опыт подсказывал, что такие УДОБНЫЕ дорожки стоит игнорировать, выбирая свои. Не столь же простые, но куда менее предсказуемые. Он уверенно шагнул вперед, прямо в центр комнаты. Идти приходилось медленно и аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Скрип и ледяное потрескивание изрядно действовали на нервы. Каждый шаг отдавался глухим чавканьем, и жидкость расходилась вокруг щиколоток ленивыми кругами. Красная подсветка со дна превращала его тень в гротескную карикатуру — длинную и изломанную, тянущуюся куда-то в темноту позади. «Идиотизм», — едко подумал Найлус, но кончики мандибул трепетали в странном предвкушении. Потому что где-то под выдрессированным спокойствием шевельнулось нечто давно забытое. Не страх — страх он научился запирать в дальний угол подсознания еще на первом задании с Сареном. Нет. Это высунуло кончик носа любопытство. Требовательное, дурацкое, почти подростковое. Он шел по краю лезвия — оно было тупым, но все равно резало. Все равно подгоняло пульс на пару лишних ударов. И подогревало азарт на самом медленном огне. «Кто-то хорошо изучал психологию… Да, мы любим флиртовать с опасностью. Даже когда знаем, что она нереальна». Потрескивание под ногами становилось все громче. Внизу, за красным светом и масляной чернотой, явно что-то ворочалось, как исполинский зверь в зимней спячке. Найлус замер, прислушиваясь. Тишина. Только перезвон капели. Только приглушенное дыхание. Только… Справа, у самой стены, водяная гладь завораживающе вздулась. Не волна. Не рябь. Она именно вздулась, обнажая нечто продолговатое, массивное и покрытое тускло блестящей чешуей. Бугор вальяжно скользнул вдоль стены, оставляя за собой расходящиеся круги. Что это? Голограмма? Или все же… Рука невольно дернулась к пистолету на магнитных зажимах. Так, будто инстинкты зажили своей жизнью отдельно от логики. Ладонь уже легла на рукоять, когда в затылке словно щелкнул тумблер. «Реакция — не рефлекс, — напомнил тихий голос Сарена. — Между импульсом и действием всегда есть выбор. Иначе ты не боец. Ты — мишень с оружием». Найлус выдохнул. Медленно. Разжал пальцы. «Хорошая попытка, — мысленно отдал должное он. — Но не сегодня». Бугор лениво ушел на глубину, растворяясь в тревожно-алых бликах. На прощанье лишь насмешливо вильнул змеиный хвост. Найлус тихо фыркнул вслед и шагнул вперед. И еще. Жидкость хлюпала и поддавалась, ничуть не улучшая и без того отвратное настроение. Внезапный резкий звук прокатился над водой и заставил вздрогнуть. За спиной что-то лязгнуло металлом по металлу, хлестнуло по нервам, как разряд перегрузки. Дверь захлопнулась? Странно, ведь она и так была заперта… Найлус начал оборачиваться — плавно, текуче, чтобы не потерять равновесие на скользкой поверхности. Под левой ногой предательски хрустнуло. Жар опалил каждый нерв. Ощущение опасности будто подлило кислоты в кровь, зажгло фейерверком каждый синапс, как чистый, концентрированный стимулятор. Мышцы напряглась, но мучительно застыли в той позе, в которой его застал звук — одна нога чуть впереди, вес распределен неравномерно, корпус развернут наполовину. Идиотская, неустойчивая поза! Но все же именно эта уязвимость пьянила. Один неверный вздох — и ты… Внизу снова хрустнуло. Тише. Почти интимней. Будто опасность пробовала «лед» на прочность, прежде чем взять свое. Найлус опустил взгляд. Трещина. Тонкая, но такая четкая на фоне красного свечения. Она расползалась от носка ботинка — живая, голодная. Вторая — чуть правее. Третья убегала назад и терялась в тени. Трещины множились, ветвились, сплетались в паутину с обездвиженной жертвой по центру, а где-то на подкорке билась дикая, неуместная мысль: «Давай же. Еще немного». Грудную клетку все так же распирала жаркая, лишающая воздуха волна. Не паника. Паника — слишком громкое слово для того, что он почувствовал. Скорее… возмущение. Категорическое, животное несогласие проигрывать так. Проваливаться в багровый свет, в ледяную жидкость, которая пахнет синтетикой и ложью? Еще чего! «Двигайся. Быстро! К краю. К стене! — с каждым новым ударом сердца стучало в висках. — К чему угодно, что не провалится осколками». Но двигаться — значит перенести вес. Оттолкнуться. Нарушить это хрупкое равновесие. Дать трещинам повод уничтожить последнюю зыбкую опору. Найлус не шелохнулся. Он замер, будто статуя с неудачным центром тяжести, и слушал, как продолжает потрескивать ненадежная поверхность под ногами. Дыхание участилось — неприятно, неправильно. Он всегда контролировал дыхание. Сарен не раз напоминал: это первое, что выдает. Первое, что ломается под натиском животных инстинктов. Трещины расползлись округлой сетью. Красивой, в каком-то смысле. Симметричной. Даже слишком. Найлус осторожно присел. Не резко — скорее, перетек вниз, распределяя вес и стараясь не дать поверхности лишнего повода. Колено коснулось жидкости, вязкой и омерзительно холодной. Он протянул руку и дотронулся до места, где должна быть трещина. Но ее не было. Во всяком случае, именно об этом и сообщили чувствительные подушечки пальцев. Они прошлись по всей паутине разломов, по белым линиям, которые продолжали множиться прямо на глазах. Ладонь скользила по невозмутимо цельной поверхности. Никаких сколов. Никаких впадин. Голограмма? Найлус выдохнул. Разогнулся. Встал. Разочарование было почти физическим, горьким на вкус. Трещины все еще нагло похрустывали под ногами, но теперь он знал их секрет. Сделал шаг. И еще, прямо по белесой сетке. Жидкость послушно расступалась под ботинками, поверхность оставалась цельной, а трещины — всего лишь убедительной иллюзией. «Почти поверил». Почти. Он двинулся дальше. Над водой понемногу сгущался туман, слизывая четкие границы призрачным языком. Сизая дымка жалась к ногам, ползла выше, липкими объятиями цеплялась за грудь и шею. Свет со дна менялся: красный отступал, уступая место багровому — густому, тяжелому цвету заката и ржавого металла. Он не освещал, а давил, превращая воздух в нечто плотное, душное и вязкое. Потолок нависал над самым гребнем, а коридор будто сжимался, пытаясь раздавить. Найлус шел, механически отсчитывая шаги, и где-то впереди что-то плеснуло. А из тумана медленно проступал темный силуэт. Турианец, определенно. Прислонился к стене, руки скрещены на груди, голова слегка наклонена — расслабленная поза, в которой неуловимо угадывалось что-то неправильное. Найлус остановился чуть поодаль. Прищурился. Черты лица не казались знакомыми… На пластинах антрацитового оттенка ни единой клановой метки. Длинный гребень почти царапает стену. Глаза закрыты, будто в дреме. А детали скрывает вездесущий туман, в котором и так ни пыжака лысого не видно! Очередная иллюзия? Или все-таки информатор? Найлус не спешил делать выводы. Туман практически не касался чужака. Скорее, обтекал, будто натыкаясь на невидимый барьер. Свет снизу не искажал черты — наоборот, высвечивал их до последней трещинки на пластинах, как грубую гравюру на металле. Фигура неспешно выпрямилась, потянулась, словно пробуждаясь от спячки. Глаза вспыхнули рубиновыми угольками. Не только спереди, нет — на затылке тоже проступали черты гротескного, искаженного лица. Без мандибул, с выщеренными в вечном оскале зубами, и все же это лицо выглядело парадоксально живым. — А-а-а, спектр… — потянул чужак мягко, но с тенью насмешки. Лицо на затылке помалкивало. Пока. — Наслаждаешься шоу? — Вообще-то Мордрейк был человеком, — критически фыркнул Найлус, так и не решив до конца, разговаривает ли он сам с собой или с этой… проекцией. — Похоже, сценарист у тебя так себе, м? — Как говорится, духи отворачиваются от небрежных… — Турианец оттолкнулся от стены, сделал шаг вперед. Вода вязко плеснулась под ногами. — Я люблю детали. Ты тоже любишь, да? Вот почему ты такой хороший, удобный агент. Всегда замечаешь несоответствия. Но, видишь ли… я не Мордрейк. — Он развел руками. — А я — кварианская стриптизерша. — Что ж, тогда — танцуй! — смех прокатился под низкими сводами тоннеля, отражаясь от стен. — Мордрейк… был… человеком. Но я — не он. Я — то, что было Мордрейком. Легенда. Тень. Эхо. А легенды зачастую принимают форму того, кто на них смотрит. Ты турианец — я турианец. Ты раздвоен — и я двуликий. Ты ищешь врага — я буду врагом. Ты ищешь правду — я стану зеркалом. — Попробуй стать психотерапевтом. Их пациенты обычно очень любят поговорить. — Ты тоже любишь поговорить, спектр. Только не о себе. — Взгляд Мордрейка словно прожигал дыру в броне. — Привык прятать страх под толщей цинизма? — Я не боюсь, — Найлус досадливо дернул мандибулами. Чего ему бояться? Говорливой голограммы?.. — Лжец! — проскрежетало лицо на затылке и залилось скрипучим смехом. — Лжец-лжец, прячешь сердце! Закопал глубоко, но забыл, где зарыл! Найлус умер, а спектр даже не заметил! — Прошу простить его манеры, — церемонно качнул головой Мордрейк. — Но не смысл его слов. Все чего-то боятся. Все боятся потерять контроль и показаться беспомощными. Унизительно, не так ли? — Скорее, утомительно, — лениво парировал Найлус. Он демонстративно зевнул, хотя мандибулы напряглись, выдавая готовность к броску. — Сложно потерять контроль, когда держишь винтовку. — Винтовка не греет, — отметил двуликий, делая плавный круг вокруг Найлуса. Его движения казались текучими, неестественными для турианской физиологии, словно у него не было костей. — Она холодная. Как и ты. Как и тот, кто тебя выковал. Сарен Артериус… Великий скульптор. Он отсек все «лишнее», верно? Сомнения. Жалость. Радость. Оставил только спусковой крючок и палец. — Пепел! — внезапно ожило второе лицо, дергаясь, будто в спазме. — Пепел и устав! Он не живет, он функционирует! Тик-так, железный болванчик! — У тебя на загривке сидит на редкость невоспитанный хам, — Найлус чуть сузил глаза. Имя Сарена царапнуло, но он привычно спрятал раздражение. — Если это — часть аттракциона «Психоанализ для военных», то я требую возврата кредитов. Я пришел за информацией, а не чтобы выслушивать бредни сбоящего ВИ о моем моральном облике. — Сегодня ночь духов, спектр, — Мордрейк произнес это почти как извинение. — Поэтому тебе придется послушать. И подсознательно ты понимаешь, что слышишь только правду. Иначе… почему ты все еще здесь? — Знаешь, я тоже себя об этом спрашиваю… В самом деле, почему?! Почему он стоит здесь и выслушивает весь этот едкий бред? И это вместо того, чтобы проигнорировать голограмму и двигаться по следу информатора? Сарен учил игнорировать несущественное и не отвлекаться по пустякам. Но в какой момент весь этот лабиринт, все эти «опасности» вдруг стали похожи на игру? Не простое задание, нет. Не приказ, не «приди-подай-застрели». Что-то… что острым коготком интереса болезненно царапает ребра изнутри? А ведь он так и не сыграл во «Вторую Кожу»… Откладывает уже почти год. Почему-то именно это внезапное, такое личное воспоминание опалило жгучей, совершенно неуместной обидой. Неужели из-за мелочных неутоленных желаний он вот-вот потеряет профессиональную хватку? — Потому что тебе это нравится, — раздался вкрадчивый шепот второго лица. Найлус хотел было ответить, но не успел. Свет сгущался, будто нечто высасывало его по фотону, а вместе с мягко подкрадывающейся темнотой на пятки наступало и острое ощущение надвигающейся угрозы. Он оглянулся — и не ошибся. Сквозь клубы тумана уже проступали очертания чернильного… ничто, пожирающего коридор сзади. Тьма наползала, как и прежде, неспешно, но никогда не останавливалась. — Тебе пора, — подвел черту Мордрейк, а его глаза вспыхнули ярче наперекор мгле. Он отступил в сторону, уступая дорогу, что петляла между грубых каменных глыб. — Что это? — уточнил Найлус, кивая за спину. — То, с чем ты еще только столкнешься… но не сейчас, — уклончиво ответил двуликий и шагнул навстречу наползающей тьме. Мгновение — и его фигура растворилась в клубах тумана. «Не сейчас», — эхом повторил про себя Найлус. Досадливо дернул головой. И направился дальше по коридору, втайне надеясь, что продолжение пути не выглядит как бегство.