Часть 3

      Коридор взорвался движением не в тот же момент, когда Боря рухнул — а спустя короткую, густую, тяжёлую паузу. Пауза была такой, будто воздух не успевал отреагировать на происходящее. Багира влетела первой — как ударная волна. В её руках приклад был не частью оружия, а продолжением руки: чёткий, резкий, профессиональный. Она снесла нападающего ударом под рёбра, затем отправила его лицом в бетон одним жёстким движением колена. Кот и Батя ворвались следом, перекрывая фланги, загоняя противника в глухой угол. Мура уже кричала что-то в гарнитуру: вызов группы, доклад, координаты. Но всё это звучало глухо, будто из другого помещения. Потому что в центре коридора, среди ржавчины и пыли, Олеся держала Бориса.       Он был тяжёлым — не телом, а отсутствием опоры. Как будто его мышцы слушались с задержкой. Как будто он всё ещё пытался встать, но мозг не успевал отдавать команды. Его руки дрожали. Губы едва заметно двигались. Глаза были неправильными. Не мутными. Не бессознательными. Просто — не здесь. Но Олеся в этот момент была слишком взвинчена, чтобы искать в этом что-то большее, чем обычную черепную травму. Она прижимала его голову к своему плечу, пальцами удерживая шею, как учили, чтобы он не уронил подбородок на грудь. — Боря! Тарасов, слышишь? — её голос срывался. Он моргнул. Медленно. Как будто решал, стоит ли реагировать. — …я… — тихо выдавил он. — …не… Она наклонилась ближе. — Что? Говори! Ты дышишь, это хорошо, просто говори! Он нахмурился, будто пытался вспомнить слово. Обычное. Простое. И не мог. — …не понимаю… Эти два слова ударили куда сильнее, чем весь бой. — Ума! — рявкнула Багира, подбегая. — Что с ним?! — Удар по голове, — выдохнула Олеся.— Сильный. Очень. Его повело.       Она говорила быстро, но руки её были отчаянно точными: проверка зрачков, удержание шеи, контроль дыхания. Она работала так, будто между ними не было ничего личного — только долг. Но сердце билось так, что глушило мысли. Кот присел рядом: — Он в сознании? — Да… — Ума сглотнула. — Но как будто… не фиксирует. Батя подал стерильную салфетку: — Кровь? Глубоко? — Нет, поверхностно, —прокомментировал Физик, уже бегло осматривая рану. — Но удар — в височную зону. Может быть контузия, шок, дезориентация. Увести его надо. И быстро.       Багира взяла Бизона за подмышки, пытаясь помочь поднять. Он моргнул снова — тяжело, вяло. И на секунду взгляд прояснился. Ровно настолько, чтобы он смог фокусироваться на лице Риты. — …Кошкина? — прошептал он. — Да, я, — Багира схватила его за затылок. — Держись, командир. Он кивнул — почти незаметно. Но когда она попыталась поднять его на ноги, он снова осел, как будто ноги не принадлежали телу. Олеся подставила плечо — он повис на ней, как на единственной точке опоры. — Я здесь, — сказала она тихо. —Слышишь? Я здесь. Держись за меня. И он послушался. Но не как командир. Не как мужчина, которому доверяют. Как человек, который ищет хоть одну знакомую опору в разбитом внутреннем мире. — Нам нужен выход, — бросил Батя. — Чистим путь!       Кот и Мура ушли вперёд. Физик прикрыл тыл. Багира держала рацию так, что пальцы побелели. Склад наполнился эхом шагов, далёкими командами и быстрыми вдохами. Но Олеся слышала только два звука: свой собственный стук сердца и прерывистое дыхание Бориса у своего плеча. Он шёл — но шаги были неуверенными. Голова моталась чуть в сторону. Он моргал слишком часто или слишком редко. И каждый раз, когда она пыталась поймать его взгляд, он уходил от неё — не сознательно, а как будто что-то в голове не давало этому контакту случиться. — Потерпи… — прошептала она. —Сейчас выйдем. Ты меня слышишь? Он повернул голову. Медленно, с трудом. И впервые за всё это время посмотрел на неё так, будто видел впервые. Не узнал. Не отметил. Не вспомнил. А просто… увидел. Чужим взглядом. Незнакомым. Пустым. — Кто… ты…? — спросил он снова.       Она замерла. Это был тот же вопрос, что и раньше. Но теперь он прозвучал твёрже, яснее — как попытка вытащить из памяти хоть что-нибудь. Но память не давала ответа. Рита резко повернулась: — Он тебя не узнаёт? — Это… — Олеся сглотнула. — Это бывает. После удара. Это… нормально. Она солгала. Даже сама не поняла в первую секунду, что солгала. — Пошли! — рявкнул Батя. — Выводим всех! Они двинулись к выходу, дымящемуся от холода и света с улицы. Склад за спиной снова стал пустым, тихим, безлюдным.       Они вышли из коридора на сырой вечерний воздух почти так же, как входят в «чистую зону» после задания: быстро, слаженно, без лишних слов. Но на этот раз никто не торопился обсуждать детали операции. Никто не шутил. Никто не подгонял. Все понимали: главное — вывести Бизона. Батя первым добрался до машины, распахнул боковую дверь и отступил в сторону, пропуская Уму и Багиру. Кот держал внешнюю периметральную безопасность, держа оружие наготове и постоянно оглядываясь. Физик, уже успевший позвать медиков, нетерпеливо вслушивался в радиоэфир, ожидая подтверждения.       Олеся держала Бориса так, будто каждая её мышца была выстроена специально под его вес. Он опирался на неё всем телом, не сопротивляясь, но и не расслабляясь — просто не контролируя себя до конца. У него подкашивались ноги, он ставил ступни неправильно: пяткой вбок, носком не туда, пальцами словно мимо земли. Дезориентация — классика черепно-мозговой травмы. Обычный симптом. Так объясняли её медицинские знания. Так ей хотелось в это верить.       Когда она помогла усадить его на сиденье машины, Борис ухватился за край двери — будто хотел удержаться в настоящем. Но пальцы дрогнули, и он отпустил. Олеся сразу присела рядом, чтобы поддерживать его голову и плечи. — Боря… Бизон, посмотри на меня, — тихо сказала она, касаясь его щеки. — Всё хорошо. Мы с тобой. Он повернул глаза в её сторону, но взгляд прошёл мимо и уткнулся в точку где-то у неё за левым ухом. Слишком рассеянно. Слишком пусто. — Ты… — он сглотнул, словно слова застревали. — Мы… знакомы? Олеся замерла на секунду. Потом собралась. — Да, знакомы. Очень даже. Ты меня знаешь. Просто сейчас в голове шум. Это пройдёт. Она сказала это уверенно. Это звучало правильно. Но в глубине живота у неё что-то болезненно скрутилось. Ей никогда ещё не приходилось слышать от него такой беспомощности. Борис Тарасов не спрашивал «кто ты». Никогда.       Багира залезла в машину следом, вдавливая кнопку рации. — Где наши медики? Повторяю: у нас раненый, состояние нестабильное, требуется немедленный выезд. В ответ — голос диспетчера, слишком спокойный для их ситуации: — Бригада выехала. Ориентировочно три минуты. — Три минуты, — тихо сказал Батя. — Держитесь там. Олеся едва кивнула. Ей казалось, что эти три минуты растянутся на вечность.       Борис качнулся вперёд, и она успела подхватить его обеими руками, удержав голову, не дав ему удариться. Он выдохнул — тяжело, почти болезненно, и снова попытался сфокусировать взгляд на её лице. Но фокус разъезжался, как фотография, снятая дрожащей рукой. — Плохо… — буркнул Физик, отодвигая ей руку и проверяя его зрачки. — Реакция есть, но замедленная. Голова кружится? — Да… — выдавил Борис. — И… шум. — В ушах? — Нет… — он помотал головой, будто не понимая. — В голове. Шум… как…будто… эхо.       Он говорил отрывками, будто вытаскивал каждое слово через сопротивление. Но Физик не выглядел встревоженным: обычное последствие сильного удара. Багира тоже не паниковала — сжимала губы, но держала себя в руках. Кот смотрел в окно, контролируя периметр, но время от времени бросал быстрые взгляды назад. Батя молча стоял рядом, опираясь на дверь, как суровая тень. Только Ума чувствовала, что в этой картине есть что-то… неправильное. Не опасное. Не критическое. Просто — не его. Не тот Бизон, которого она знала каждый день, каждую операцию, каждую тренировку. Она снова коснулась его лица, большим пальцем стирая кровь с виска. — Боря, — тихо сказала она. — Ты слышишь меня? Он прикрыл веки на секунду, потом снова открыл. Смотрел на неё прямо… но взгляд не был узнающим. — Ты… — он остановился, моргнул, словно пытаясь вытащить мысль из темноты. — Ты… должна быть… рядом. Да? У неё дрогнуло дыхание. — Я рядом, — ответила она. — Всегда рядом.       И в этот момент к машине наконец подъехала скорая — сирена, отражающаяся от стен промзоны, казалась слишком громкой, слишком режущей после глухой тишины склада. Медики вышли быстро, профессионально, уже с носилками. — Тарасов Борис? — уточнил старший. — Ушиблено-резаная рана височной области? — Да, — ответил Физик. — Потеря ориентации. Держится на грани сознания, но в ясный контакт не выходит. Медики подхватили Бориса, аккуратно переложив на носилки. Он не сопротивлялся — лишь слегка дёрнулся от холодного воздуха, будто пытаясь понять, где находится. Олеся автоматически шагнула следом, будто ноги сами выбирали нужную траекторию. Один из врачей поднял ладонь: — Девушка, дайте пройти. Мы его забираем. Но Борис, едва слышно, будто из-под воды, произнёс: — Она… со мной. Все остановились. Это был не приказ. Не просьба. Это было слово человека, который не понимает, что происходит, но тянется к единственному знакомому ощущению поблизости. — Хорошо, — врач кивнул. — Одна. Главное — не мешайте. Олеся поднялась в машину скорой. Двери закрылись за её спиной. Снаружи группа «Смерч» осталась стоять в тусклом свете промзоны — напряжённая, молчащая, непривычно неподвижная.       Машина рванула вперёд резко — почти грубо, так, как едут только по экстренным вызовам. Металл стен дрожал, лампы под потолком мерцали от каждого кочка, и пространство внутри салона казалось слишком маленьким, слишком тесным, для того, что в нём сейчас происходило. Олеся сидела на узком откидном сиденье, прижавшись бедром к носилкам, на которых лежал Борис. Она держала его за руку — не слишком сильно, чтобы не мешать медработнику, но и не слишком слабо, чтобы он не потерял ориентир. Её пальцы были холодными. Его — тёплыми, но слабее, чем должны быть.       Медик в зелёной форме — высокий, сосредоточенный, с прозрачным штырьком фонарика между пальцами — работал молча и быстро. Прикреплял датчики пульса, проверял давление, пальцем проводил по линии над бровью, оценивая, нет ли скрытого перелома. Каждое движение было уверенным, почти машинным. Но Борис от каждого прикосновения морщился — не от боли, а будто от раздражающего шума внутри головы, которого Олеся не слышала. — Пульс скачет, — сказал медик своему напарнику. — Давление тоже пляшет. Сознание спутанное. Напарник кивнул, заполняя графу в планшете. — Боль? — спросил медик у Бориса, наклонившись так, чтобы тот видел его лицо. Борис моргнул медленно, словно взгляд приходилось возвращать обратно в фокус через силу воли. — Голова… — выдохнул он. — Шум… кругами… Его голос был тихим, как будто воздух в лёгких стал тяжелее. — Тошнота? — Нет… не уверен… — он поморщился. — Вроде… нет. — Видишь меня чётко? Борис задержал взгляд. Фокус поймал. Потерял. Поймал снова. — Двоится… немного. Медик кивнул — спокойно, профессионально. Ничего не говорил, не комментировал. Но Олеся видела — он отметил это. Взгляд врача стал чуть внимательнее, чуть жёстче. Она хотела спросить — но прикусила язык. Её тело было на автомате, но мысли шли впереди. «Это нормально. Это дезориентация. Это удар. Просто удар. Просто тяжёлый удар. Просто ЧМТ. Ничего больше.» Но когда она взглянула на него… Он снова смотрел мимо неё. Её пальцы чуть крепче сжали его ладонь. — Боря, я здесь, — тихо сказала она, наклоняясь ближе. — Ты слышишь меня?       Он чуть повернул голову. С усилием — будто ему мешала какая-то невидимая вязкость. Его глаза нашли её лицо… и задержались. Медик всё ещё возился с аппаратурой, но Олеся почти не слышала его движений. Мир сузился до одной границы — кожа его руки в её пальцах, его дыхание, его взгляд, который всё ещё не был его. Бизон прищурился, словно пытаясь собрать её образ как пазл. — …Ты… — прошептал он. Она наклонилась чуть ближе, так, чтобы он видел только её. — Это я. Олеся. Слышишь? Он моргнул. Ещё раз. — Ты… знаешь меня? — спросил он так искренне, будто сам боялся ответа.       У неё на секунду пропал воздух. Она улыбнулась. Неуверенно. Но ровно настолько, чтобы он почувствовал спокойствие. — Конечно знаю. И ты знаешь. Просто голова пошаливает. Это пройдёт. Он кивнул — будто поверил ей. Но в его взгляде всё ещё была пустота, как в комнате, где включили свет, но мебель так и не появилась. Медик, наконец закончив с аппаратурой, поднял глаза: — Он в сознании, но шатко. Не давайте ему спать, понятно? Если начнёт закрывать глаза — тормошите. — Я знаю, — ответила Олеся. И эта фраза прозвучала так, словно она делала это уже годы.       Машина качнулась на ухабе. Бориса слегка повело. Она тут же подхватила его плечо, удерживая ровнее. Он посмотрел на её руки. Задержал взгляд, словно пытался вспомнить… что значит её прикосновение. — Тепло… — тихо сказал он. Она не сразу поняла. — Что? Тебе жарко? — Нет… — он замолчал. — От тебя… тепло. Её грудная клетка дрогнула. Так едва заметно, что любой другой не увидел бы. Но медик увидел — и отвернулся, давая им личное пространство. Ума снова наклонилась ближе. — И это хорошо, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Ты держись. Просто держись со мной.       Бизон прикрыл глаза. Всего на секунду. Секунда была огромной. Звенящей. — Борис! — она сразу тронула его щёку. — Нельзя спать. Слышишь? Смотри на меня. Он открыл глаза. Медленно, будто против воли. Лампы над ними мигали. Пульсомеры пищали. Машина тряслась. Но Олеся была рядом — тесное пространство, её ладони у его лица, её голос, который держал его на поверхности, даже когда мир ускользал. Борис всмотрелся в неё, будто только сейчас осознал, что она действительно существует. Словно её лицо — единственное не размытое среди шумящей реальности. — Ты… Ты… — он запнулся. — Ты меня… всегда… держишь? Её сердце рвануло в горло. Она сглотнула. Голос стал хриплым. — Да. Всегда. Сирена продолжала резать улицу. Город мелькал за мутным стеклом. До больницы оставалось пару минут. А Олеся держала его так, будто могла удержать всё, что начинало ускользать.       Машина тряслась сильнее, чем хотелось бы. На виадуке под колёсами пошла рябь вибрации, и Бориса повело вперёд — он машинально потянулся ладонью к ребру носилок, но рука дрогнула и соскользнула. Олеся моментально подставила свою, придерживая его запястье, стабилизируя его тело так же инстинктивно, как дышит. — Осторожнее, — бросил медик, смещая осмотр к области скулы. — Он дезориентирован, надо фиксировать голову. — Я фиксирую, — ответила Олеся коротко, жёстко, так, как говорят люди, не готовые отдавать объект опеки кому-то другому.       Борис заметно моргнул. И именно в этот момент медик большим пальцем случайно прошёл по линии кости чуть выше уха — точке, которую он ещё не трогал. Борис дёрнулся резко, будто его ударили током, и из горла сорвался глухой стон, который он, кажется, хотел сдержать, но не смог. — Стоп, — медик замер. — Это не от раны. Здесь… — он осторожно надавил чуть выше, минимально, в зону под скуловым гребнем. Борис снова дёрнулся, дыхание сбилось. — Вот. Вот это — нехорошо. Олеся напряглась всем телом. — Что «вот это»? — спросила она, не повышая голоса, но и не давая уйти от ответа.       Медик посветил фонариком, пальцами аккуратно прощупывая линию кости под виском. Нахмурился. Пошёл дальше — по щеке, по краю глазницы. — Трещина, возможно, — выдохнул он. — Или даже две. Удар был сильнее, чем казалось сначала. Не поверхностный. Рикошетный. Скользящий. Это опасно. Борис хрипло втянул воздух. — …эй… — его голос звучал так, будто он пытается поговорить под водой. — Мне… нормально. Но он солгал. Олеся почувствовала это сразу — его рука в её ладони была слишком слабой, слишком неустойчивой; пальцы пытались цепляться за воздух, а не за ткань носилок. — Нормально, — механически повторил он, словно это заклинание, которое должно сработать. — Просто… шум… — Не нормально, — резко сказала Олеся. — Ты падаешь прямо у меня на руках.       Он хотел что-то сказать, но рот лишь приоткрылся, и вместо слов вышел длинный выдох. Медик тем временем уже работал быстрее: зафиксировал голову мягкой шейной манжетой, дал кислородную маску, поднял руку Бориса чуть выше уровня сердца. Его напарник достал успокаивающий гиперосмотический раствор, чтобы снизить внутричерепное давление, если оно внезапно поднялось. — Внимание, — сказал старший медик, — если трещина идёт вдоль височной кости, возможен отёк и временные когнитивные сбои. Это объясняет речь и дезориентацию. Ничего необычного.       Слова «ничего необычного» звучали как попытка прогнать тень. Олеся не поверила ни на секунду. Борис снова попытался фокусировать взгляд на ней — и снова промахнулся. Он смотрел то на её губы, то на волосы, то куда-то мимо. Как будто пытался найти точку, за которую можно уцепиться, но каждый раз промахивался на миллиметр. — Смотри на меня, — сказала она тихо, мягко, но уверенно. — Здесь. Она коснулась его щеки кончиками пальцев — там, где кожа была чиста от крови. Он повернулся. Поймал её взгляд. И у него на лице мелькнуло удивление — чистое, искреннее, неподдельное. — Я… — он приоткрыл губы. — Я тебя… знаю…? Эти слова были ударом куда сильнее, чем тот, что нанёс противник. Олеся вдохнула глубоко, чтобы не сорваться. И улыбнулась — не своей обычной ухмылкой, а мягкой, спокойной. — Конечно знаешь. — Она сжала его ладонь чуть крепче. — Просто больно. Слишком больно. Ты меня узнаешь, когда голова перестанет кружиться. Он моргнул медленно. — Голова… — он положил руку себе к виску, но Олеся опустила его ладонь обратно, не давая давить на рану. — Горит… шумит… давит… — Я с тобой, — она провела большой палец по его запястью. — Дыши. Не спи. Держись.       Машина снова тряхнула на повороте. Бориса качнуло. Глаза закатились вверх — на секунду всего, но Олеся успела перехватить его голову обеими ладонями. — Борис! — её голос стал резким. — Смотри на меня. Открой глаза! Он попытался. Долго. Тяжело. Веки подёргивались. Как будто в голове была чёрная вата, через которую нужно прорваться. Наконец он открыл их и тихо, почти неслышно выдохнул: — …Ты… тёплая… Она едва не сорвалась в слёзы — не потому что фраза была нежной, а потому что она была обрывочной, бессмысленной, такой, как бывает у человека, который цепляется за единственное знакомое ощущение. Медик тихо сказал напарнику: — Дезориентация растёт. Надо ускориться.       Машина прибавила скорость. А Олеся продолжала держать его голову, ладони под его висками, пальцы на его шее. Она дышала вместе с ним — ровно, спокойно, настойчиво. Будто могла вытянуть его обратно одним своим присутствием. Борис снова смотрел на неё. Не узнаванием. Не осмысленно. А так, как будто пытается запомнить её лицо с нуля. Как будто видит его впервые. Как будто ему сейчас страшно и она — единственное якорное пятно в тонущем мире. И это было только начало.       Свет фонарей уже мелькал за окнами — жёлтые полосы, тянущиеся рваными, дрожащими линиями. Машина скорой, набирая ещё чуть больше скорости, на поворотах сносила задние колёса, и каждый рывок отдавался в металлических стенах глухим звоном. Борис лежал на носилках, голова фиксирована манжетой, но каждый толчок всё равно отдавался в его теле резким вздрагиванием — как будто внутри черепа что-то смещалось, нарушая хрупкое равновесие. Олеся сидела вплотную к нему, поддерживая голову ладонью, чтобы компенсировать вибрацию машины. Она чувствовала, как под её пальцами пульсирует его височная артерия — слишком быстро, слишком поверхностно. Пальцы его левой руки иногда непроизвольно дёргались — не судороги, но первые намёки на перегрузку нервной системы. Обычное последствие тяжёлого удара. Это ей повторял разум. Только разум. Медик снова посветил фонариком в глаза Бориса и нахмурился: — Реакция уже хуже… Зрачки есть, но вялые. Его напарник сразу схватил рацию: — Приёмка, у нас 10-11. Повторяю: тяжёлая ЧМТ, падение уровня сознания. Готовьте КТ. Мы через минуту.       Минуту. Всего одну. Но для Олеси эта минута растянулась как длинная тонкая нить, которая вот-вот лопнет от натяжения. Борис повернул голову — на миллиметр, но она почувствовала. Его глаза на мгновение нашли её ладонь, ту, что удерживала его запястье. Он пытался что-то сказать, но губы не слушались. Только небольшой звук, похожий на неуверенный выдох, сорвался с его губ. — Тихо, — сказала она мягко, наклоняясь ближе. — Не трать силы. Просто дыши. Он попытался улыбнуться. Не вышло. — Голова… — выдохнул он, едва слышно. — Как будто… темнеет… — Не темнеет. Это от боли. Это пройдёт, — она говорила убедительно, уверенно, но руку держала сильнее, чем прежде. — Я с тобой. Слышишь? Я здесь. Он моргнул. Один раз — слишком медленно. Второй — тяжело, будто веки превратились в свинцовые пластины. — Эй… эй, Боря, — Олеся сразу тронула его щёку. — Не закрывай. Смотри на меня. Смотри. Он попытался, и в этом «попытался» было столько усилия, что сердце у неё болезненно сжалось. Его глаза открылись, но фокус ушёл снова — зрачок чуть «поплыл» в сторону, как бывает перед кратким провалом сознания. Медик тут же шагнул ближе. — Он падает. Девушка, держите голову стабильно. Не отпускайте. — Не отпускаю, — сказала она тихо, практически вцепившись в его виски пальцами.       Машина тряхнула при въезде на бордюр перед шлагбаумом «Приёмного отделения». Бориса швырнуло чуть в сторону, и Олеся уловила резкое сокращение его пальцев — как будто он хотел ухватиться за что-то знакомое. Он снова смотрел на неё, но взгляд… был чужим. Словно он пытался вспомнить не её — а себя рядом с ней. — Олеся… — выдохнул он вдруг. Имя слетело медленно, будто он читал его внутри головы по слогам. — Тебя… так зовут… да? На секунду она перестала дышать. Медик поднял брови, но ничего не сказал. Она улыбнулась — мягко, но глаза ее блестели ощутимым страхом. — Да. Меня так зовут. Всё правильно. Он кивнул. Легко. Слишком легко — как человек, чья голова стала слишком тяжёлой, чтобы ею управлять. — Хорошо… — прошептал он. — Хорошо… И вдруг его зрение снова поплыло. Линии вокруг расплылись. Он зажмурился — рефлекторно. А когда открыл глаза, те не сразу нашли фокус. — Всё… шумит… — он сказал это растерянно, почти по-детски. — Не понимаю… — Нормально. Это нормально, — Олеся погладила его по щеке тыльной стороной ладони. — Шум уляжется, как только тебя посмотрят. Держись. Мы уже приехали. Врач сжал его плечо, проверяя тонус мышц: — Борис, сжимай руку. Сильно. Можешь? Он попытался. Пальцы едва дрогнули. — Слабый захват, — кинул медик напарнику. — Готовимся к потере сознания на входе. Олеся почувствовала, как под её ладонью дрожит его висок — тонкая, почти незаметная дрожь, но она знала его слишком хорошо, чтобы не понять: это не просто боль. Это перегруз. Это мозг, который «гудит» от удара.                    Машина резко затормозила. Сирена всё ещё выла, но приглушённо — будто за стеной. Один из медиков распахнул задние двери: — Поехали! Быстро! Олеся склонилась над Борисом последний раз перед тем, как его вынесут. — Смотри на меня… — прошептала она. — Только на меня. Он попытался. Он хотел. Но в его взгляде уже сквозила туманная пустота. — Олеся… — он едва выговорил её имя. — Да? — она замерла. — Ты… останься… Она взяла его ладонь обеими своими руками. — Конечно. Я с тобой. И только тогда он отпустил напряжение в плечах. Не потому что стало легче. А потому что он доверился ей полностью. Это было их последним «ясным» моментом перед тем, как предел мозга был превышен. Двери распахнулись. Воздух больницы ударил в лицо холодом. Каталка сорвалась с места. Они ещё не знали — но именно в этот момент Борис терял не сознание. Он терял часть себя.