Часть 4

      Двери скорой распахнулись так резко, будто больница сама рванула на улицу, чтобы забрать пациента из рук судьбы. Холодный свет приёмного отделения ударил по глазам — резкий, белый, почти хирургический. Воздух пах хлоркой, мокрым асфальтом и чем-то ещё — беспокойством. Медики выкатили носилки и Бориса накрыла вспышка яркости. Он зажмурился на секунду, но веки дрогнули так, словно даже свет причинял боль. Глаза открылись не до конца, взгляд метался, не цепляясь ни за одно лицо. — Осторожно! Голова! — коротко скомандовал старший медик.       Каталка мягко толкнулась внутрь, колёса заскрипели по кафелю. Олеся шла рядом, не отступая ни на шаг, поддерживая Борису плечо ладонью, чтобы он не завалился. Его тело дрожало еле заметно — не от холода, а от внутреннего сбоя. В коридоре уже ждала бригада — врач в тёмно-синей форме, медсестра с планшетом, ассистент с перчатками, надетыми почти до локтей. — Пациент: мужчина, около тридцати пяти, удар в височную область, возможная трещина, дезориентация, реакция на речь нестабильная, — быстро отчитал медик, передавая носилки. — Сатурация? — 97. — Давление? — Падало, сейчас 110 на 70. — Реакция зрачков? — Неравномерная. Левый — хуже. — Состояние сознания? — врач уже наклонялся, освещая Борису лицо фонариком. — В сознании… частично, — коротко сказал медик. — Ответы спутанные. Борис попытался повернуть голову, но врач удержал её ладонью: — Не двигайтесь, капитан. Смотрите прямо на меня. Слышите? На меня. Голос был твёрдым, но не грубым. Профессиональным. Борис попытался сфокусироваться, но взгляд уходил. Врач нахмурился — лишь слегка, но заметно. Олеся шагнула ближе. — Он слышит, просто ему тяжело… — начала она, но врач поднял руку: — Вы кто? — Сослуживец. Я была с ним на задании. Он держится за мой голос. Это было правдой — и врач, оценивающе глянув на то, как Борис чуть повернулся в её сторону, это понял. — Хорошо. Стойте рядом. Только не мешайте. Олеся кивнула и наклонилась к Борису. — Я здесь, — шепнула она ему. —Слышишь? Я не ухожу. Он с трудом повернул глаза к её силуэту. На долю секунды, совсем коротко, взгляд стал яснее. — Ты… — сказал он тихо, но голос сорвался. — Тёплая.       Олеся сжала его руку — на этот раз почти машинально. Врач заметил их контакт и ничего не сказал — только продолжил осмотр, одновременно отдавая команды: — Готовьте КТ головы. Срочно. Проверка на внутричерепную гематому и перелом височной кости. — Есть, — медсестра засеменила к стойке. — Анализы — сразу в лабораторию. — Есть! — Поставьте капельницу. И обезболивающее — только минимально, ему нужно оставаться в контакте.       Ассистент уже фиксировал голову Бориса между мягких боковых упоров. Но стоило ему чуть повернуть носилки, Борис резко скривился — не от боли физической, а будто внутри черепа что-то болезненно сдвинулось. — Тише, — Олеся сразу подалась к нему. — Тише, спокойно… Он выдохнул резко, словно ему не хватило воздуха. Медсестра заметила: — Смотрите, дыхание дробится. — Это может быть реакция на боль, — ответил врач, — или попытка мозга компенсировать отёк. Везём в томограф.       Когда они начали катить носилки дальше по коридору, Борис внезапно поднял руку — странным, резким, неровным движением, и схватил Олесю за запястье. Сила была неожиданной, уверенной. Но взгляд — пустой. — Не уходи… — прошептал он. Олеся накрыла его руку своей. — Я никуда не уйду. Я рядом. — Ты… — он задержал дыхание, будто справлялся со словами. — Ты… должна быть… Слова оборвались. Фраза не сложилась. Он снова моргнул и будто исчез в глубине своего взгляда. Врач, не оборачиваясь, сказал: — Это нормально. Так бывает при ЧМТ. Но Олеся впервые за всё время почувствовала, что это слово не подходит. Не «нормально». Не «так бывает». Что-то в том, как он смотрит… было слишком чужим. Каталка резко повернула направо. Свет стал ярче. Стены — белее. Шум — громче. Борис лежал среди всего этого хаоса тихий, тяжёлый, и всё дальше уходящий туда, куда они пока не могут дотянуться. И всё, что могла сделать Олеся — идти рядом, сжимая его руку, пока двери КТ не закрылись перед ней.       Как только носилки с Борисом скрылись за автоматическими дверями КТ-отделения, Олеся почувствовала, что воздух вокруг стал тяжелее. Будто коридор давил на неё со всех сторон — слишком ярким светом, слишком белыми стенами, слишком громким эхом шагов персонала. Она осталась стоять у двери — прямо там, где её оставили. Медсестра попросила: — Подождите здесь. Это займёт несколько минут. Несколько минут. Олеся знала: в больнице это может быть и пять, и тридцать, и сорок пять. Но не это было страшным. Страшно было то, что дверь закрылась. И Борис, впервые за всё время, исчез из её поля зрения.       Коридор был длинным и пустым. На стене висели плакаты о первых симптомах инсульта и сотрясения мозга — как издевка. Пахло антисептиком, кофе из автомата где-то за углом и чужой усталостью. Она присела на пластиковый стул. Пальцы дрожали едва заметно — не от страха, а от того, что всё её тело работало на пределе. Она только сейчас поняла, что сама ранена: рукав на плече пропитался кровью — чужой и своей. Но боль она не чувствовала. Боль была — там, за дверью. Мимо прошёл врач с планшетом. Олеся подняла голову: — Простите… — голос дрогнул. — С ним… всё будет хорошо? Там… внутри? Врач остановился, глянул на её рукав, на кровь, на взгляд. — Вы из его группы? — Да. Он кивнул. — Пока рано говорить. Мы ждём снимки. — Но… — её голос стал почти шёпотом. — Он… говорит странно. Он… не узнаёт… Врач поднял ладонь, мягко, но твёрдо: — Давайте так: при сильной травме височной области бывает всё —спутанность речи, временная потеря ориентации, куски провалов в памяти на несколько минут… Иногда человек не помнит даже момент удара или последние часы. Последние часы. От этих слов у неё похолодели руки. — Это обратимо? — спросила она.       Врач посмотрел на неё долгим профессиональным взглядом — взглядом человека, который видел многое и не хотел давать ложные надежды. — В большинстве случаев — да, — сказал он. — Но я хочу увидеть его снимки, прежде чем делать прогнозы. Ладно? Она кивнула, будто послушный ребёнок. Из-за двери донёсся гул аппарата. Гул уходил в стены, будто там внутри вращалась огромная металлическая арка. Олеся слушала этот звук, как будто от него зависела сама возможность дышать. И вот — дверь наконец открылась.       Бориса вывезли на каталке. Лицо его было чуть бледнее, чем раньше. Глаза открыты, но взгляд стекал куда-то вдоль стены — не на неё, не на свет, а словно внутрь себя. — Мы сделали первичное КТ, — сказал врач, выкатывая носилки вместе с медсестрой. — Сейчас посмотрим снимки. Вы можете пройти за мной. Олеся шагнула ближе: — Боря? — тихо, почти интимно, будто боялась спугнуть хрупкое спокойствие в нём. Он перевёл голову на её голос. С небольшим опозданием, будто команда «повернуть» доходила до него через воду. Его глаза прошли по её лицу. Задержались на миг. И… пустота в них стала мягче. Не ушла, но стала менее пустой. — Ты… — он прошептал. — Ты… опять рядом. Она улыбнулась краешками губ — устало, но по-настоящему. — Да. Я же сказала. Но в следующую секунду он спросил: — А… мы… знакомы?       Она замерла. Совсем на секунду — маленький, еле заметный сбой. Врач услышал, медсестра подняла глаза. Но никто не вмешался. Ума тихо вдохнула и ответила так, как отвечает человек, который знает, что должен держаться: — Да, знакомы. Очень давно. — Хм… — Борис нахмурил брови. — Странно… не помню. Врач тут же вмешался: — Это нормально. После травм такое бывает. Не пытайтесь сейчас что-то вспоминать, хорошо? Просто дышите. Борис моргнул — покорно, почти по-детски. — А… где мы? — В больнице, — сказал врач. — Вы в безопасности. Он кивнул, но выражение лица оставалось плохим: не только больным — потерянным.       Олеся пошла за врачом в комнату с мониторами. На экране мелькали срезы черепа — белые дуги костей, тёмные пятна мозга, тонкие линии сосудов. Врач увеличил нужную область. — Вот, — сказал он. — Видите эту линию? Это трещина. Небольшая, но неприятная. Линия была тонкая, как волосок. Но она шла прямо по височной кости. — Здесь — небольшая зона отёка. Не критично, но требует контроля. — Это… опасно? — тихо спросила Олеся. — Опасно то, — врач выделил красным область рядом, — что удар пришёлся в зону, отвечающую за кратковременную память и ориентацию. Сердце Олеси сжалось. Врач продолжил спокойно: — Это может объяснять его путаницу. Он может не помнить последние минуты… час… иногда несколько часов. Иногда, в редких случаях, чуть больше. Чуть больше. Слова врезались в неё. — Но чаще всего это временно, — добавил он. — Пока рано паниковать. Мы сделаем второе обследование через пару часов. Олеся кивнула. Глаза её были сухими — слишком сухими. Врач добавил: — Вы можете быть ему полезны. Ваш голос он цепляет лучше, чем другие. Это хороший знак. Она кивнула снова — уже тише. И понимала: он цепляет голос, но пока —не её. Это была только первая трещина в гораздо большем разломе, который они ещё не увидели.       Бориса перевели в спокойную палату — небольшую, почти стерильную по виду, где стены были выкрашены в тусклый серо-зелёный цвет, словно больница пыталась не раздражать глаза пациентов. На потолке — ровные лампы, которые горели мягче, чем в коридоре. В углу — аппарат для капельницы. Олеся вошла следом за носилками, едва не врезавшись в дверной косяк: она не отпускала Бориса взглядом. Её руки были сжаты в кулаки — так, что ногти впивались в ладони. Медсёстры ловко переложили Бориса на кровать, установили боковые ограничители, подняли подголовник. Борис отреагировал на это лишь лёгким сморщиванием бровей — движение было автоматическим, словно отдалённым. Врач стоял рядом, наблюдая. В его позе не было тревоги — только внимательная сосредоточенность. Когда медсёстры вышли, врач подошёл ближе. — Борис, — сказал он спокойно, наклоняясь так, чтобы быть в поле зрения пациента. — Мы вас слышим. Вы в больнице. Голова вас беспокоит?       Борис медленно повернул глаза к врачу. Движение всё ещё было словно заторможенным. — …Да… шум… — выдохнул он. — И давит… — Это ожидаемо, — врач кивнул. —Сейчас я задам вам несколько вопросов. Это рутинная проверка, хорошо? Борис моргнул. Это можно было принять за «да». Врач начал с самого простого: — Назовите, пожалуйста, своё имя. Пауза. Очень длинная пауза. Борис нахмурился, слоовно в голове ему вручную приходилось перебирать что-то. — Борис… — наконец сказал он. — Тарасов. Голос был тихим, но уверенным. Олеся едва заметно выдохнула. — Хорошо, — врач сделал пометку. — А отчество? Борис снова замолчал. — Андреевич… — сказал он спустя несколько секунд. — Отлично. Дату рождения? Борис произнёс её безошибочно. Это радовало. Врач продолжил — всё ещё спокойным голосом: — Сейчас скажите, какой сегодня год? Борис задумался. Пауза была длиннее, чем должна быть даже при обычном сотрясении. — …Две тысячи… тринадцатый...? — пробросил он.       Олеся вздрогнула. Это уже было слишком заметной ошибкой. Врач продолжил говорить таким же ровным голосом: — Сейчас четырнадцатый. Но это нормально. После травм бывает провал ориентации во времени. Он поднял глаза на Олесю — её лицо побледнело, но она держалась. — Хорошо, идём дальше. Вы знаете, где находитесь? Борис медленно оглядел палату. Неуверенно, как будто видел помещение впервые — хотя только что его сюда привезли. — Больница… — наконец сказал он. — Кажется… — Верно. Он кивнул почти автоматически. И тут врач задал вопрос, который звучал логично для протокола, но для Олеси — как удар: — Скажите, пожалуйста, кто эта девушка? — врач кивнул в сторону Олеси.       Борис повернул голову к ней. Слишком медленно, слишком сосредоточенно. Он смотрел на неё долго — секунд пять, десять, пятнадцать. Его взгляд не был пустым. Он был… поисковым. Как будто мозг пытался сопоставить её черты лица с памятью, но каждый раз находил пустоту. — Она… — наконец произнёс он. — Она… была… в машине. Врач кивнул, не показывая реакции. — А кто она вам? Борис снова посмотрел на неё. И снова — слишком долго — Не знаю… — произнёс он тихо. — Не помните? — Нет… — он сглотнул. — Простите… я пытаюсь… но не… знаю. Олеся почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Совсем тихо, под кожей. Она сделала шаг ближе. — Боря, — тихо сказала она. — Посмотри на меня. Он посмотрел прямо на неё, но в его глазах не было узнавания. Только вопрос: — Мы… знакомы? В этот момент врач встал между ними. — Это нормально. Повторяю: нормально. При таком ударе бывают ретроградные провалы на час-два, иногда чуть больше. Не форсируйте воспоминания. Не давите. Это может усугубить состояние. Олеся сдержанно кивнула, хотя внутри всё кричало. Врач добавил: — Сейчас важнее всего — чтобы он оставался спокойным. Стресс будет затуманивать сознание и затруднять возвращение памяти. Мы дадим лёгкое седативное, чтобы снизить давление и снизить внутричерепное напряжение. Он повернулся к Борису. — Отдыхайте, капитан. Мы рядом. И она тоже рядом. Всё в порядке.       Борис кивнул. Медленно. Словно в тумане. Олеся села рядом, опустив ладонь на край матраса. Её пальцы дрожали, но она держалась. Он смотрел на неё. Не отводил глаз, как будто она была единственным знакомым объектом в мире, который он больше не узнавал. И тихо, почти неслышно, спросил: — А… как вас зовут? Олеся сглотнула. Подняла глаза. Улыбнулась слабой, неуверенной, но нежной улыбкой. — Олеся. Он повторил — медленно, пробуя на вкус: — Олеся… И больше ничего. Он не знал, что когда-то это имя он произносил совсем иначе.       Олеся сидела на краю стула у кровати, свесив плечи вперёд. Свет палаты делал её лицо бледнее, а кровь на рукаве — темнее. Рана на плече давно должна была болеть сильнее, чем болела, но организм работал на адреналине, и боль пробивалась только короткими, дёргающими вспышками. Врач ещё в коридоре заметил окровавленную ткань и, когда Бориса уложили и подключили капельницы, впервые повернулся к ней. — Вы тоже ранены, — сказал он. Не вопрос — факт. — Потом, — отрезала Олеся. — Сначала он. Врач задержал на ней взгляд. Оценивал, взвешивал. — Если вы потеряете сознание рядом с ним, пользы будет мало, — сказал он спокойно. — Дайте осмотреть.       Она сидела, но осмотреть себя не позволяла — плечо даже чуть инстинктивно отодвинула назад. — Я в порядке, — сказала она тихо. — Можно позже. Врач выдохнул — не раздражённо, а так, как выдыхает человек, привыкший к упрямым бойцам. — Хорошо. Но после того, как он уснёт, я посмотрю вашу рану. Обязательно. Это не обсуждается. Тон был усталым, но без агрессии. Такой, на который спорить бессмысленно. Олеся кивнула — не соглашаясь, а откладывая неизбежное.       Борис лежал на кровати, чуть повернув голову в её сторону. Его зрачки больше не плавали, но в них была странная глубина — как будто взгляд проваливался куда-то дальше, чем обычное восприятие. Он не спал. Он просто… не был здесь полностью. Иногда он моргал чаще, чем нужно — будто пытался поймать мысль, которая ускользала. Иногда — слишком редко, словно глаза забывали закрываться. — Капельница пошла, — сказал врач. — Давление стабилизируется. Он может провалиться в сон. Это нормально. — Я буду рядом, — сказала Олеся. — Я вижу, — сухо отозвался врач. Он снова посмотрел на её плечо. — Рана сквозная? — Нет, — ответила она. — Поверхностная. Лезвие задело, не вошло. — Это не отменяет обработки. И рисков. У вас кровь уже подсохла на форме. Дайте руку.       Олеся вздохнула. Неохотно протянула. Боль рванула по мышце, напомнив о себе. Врач аккуратно распахнул разрезанный рукав. К ткани присохла кровь, кожа вокруг была красной и чуть припухшей. — Глубже, чем вы думаете, —пробормотал он. — Шить не нужно, но обработать обязательно. Удивительно, что вы вообще поднимали руку после такого. Олеся пожала плечом — сразу поморщившись. — Адреналин, — сказала она тихо. — Конечно, — он вколол рядом обезболивающее и промыл рану антисептиком. — Обычно на поле боя люди не замечают поломанные пальцы. Но потом… потом организм требует свою оплату.       Она не ответила. Смотрела только на Бориса. Тот вдруг повернул голову к ней. Не резко — медленно, с маленькой задержкой, как будто информатика тела нарушилась. Его губы дрогнули, словно он хотел сказать что-то важное. — Тёплая, — сказал он снова. Хрипло, тихо, но уверенно. Олеся замерла. — Я рядом, — сказала она и отодвинула руку врача, пока он заклеивал рану. — Всё хорошо. Борис моргнул. Долго. — Почему… вы… рядом? — спросил он, цепляясь взглядом за её лицо. — Мы… знакомы? Слова были не такими испуганными, как в машине. Теперь они звучали растерянно, медленно. Будто он пытался построить фразу из обломков мыслей. Врач поднял глаза и смотрел внимательно, но молчал. Олеся сглотнула. — Мы работаем вместе, — мягко ответила она. — Ты меня знаешь. — Хм… — он нахмурился. — Не… помню. — Это нормально, — вмешался врач. — ЧМТ даёт провал в короткую память. Дайте мозгу время. — Время… — повторил Борис и закрыл глаза. Но не заснул. Просто отдыхал в темноте. Олеся наклонилась ближе, чтобы убедиться, что дыхание ровное. Оно было, но она увидела, как его ресницы едва дрожали — под веками работал мозг, пытаясь склеить куски восприятия. — Боль… уходит… — прошептал он. —Но… шум… остаётся. Врач снова отметил что-то в планшете. — Он может говорить несвязно ещё несколько часов. Повторения — тоже нормально. Олеся кивнула. И только теперь почувствовала, что ладонь у неё липкая от его крови и своей. В пальцах — слабое покалывание от перенапряжения. — Можно… — сказал Борис, не открывая глаз, — можно… чтобы… вы… не уходили? Она вздохнула. Глубоко, осторожно. — Я не уйду. Он кивнул. Впервые — без задержки, без рывка. Просто кивнул — будто это единственное, что он понял точно. Врач отступил назад. — Дайте ему поспать. После сна мы повторим тесты. Посмотрим динамику. Пока всё идёт в рамках тяжёлой, но стандартной травмы. Он говорил спокойно, ровно, уверенно. Но последнее слово зацепилось в голове Олеси: стандартной. И так сильно не совпадало с тем, как Борис смотрел на неё — как на тёплый звук, а не на человека, который спас ему жизнь и был рядом каждый день.       Когда врач вышел, Олеся опустилась на стул, прижала бинт к плечу и тихо, почти беззвучно выдохнула: — Ну, держись, Тарасов… не в первый раз… Она устало прикрыла глаза. И в этот миг Борис тихо открыл свои — и посмотрел на неё. Смотрел долго. Молча. И впервые — не как на незнакомку. Но и не как на ту, кого он знает. А как на человека, который вызывает ощущение безопасности, даже когда память молчит.