Часть 3

Cпи, я завтpа зайдy за тобою с пеpвым лyчом

Я хочy быть слабее, хочy быть с тобою всё чаще и ближе

Я тебя обожгy, но я всё же пpижмyсь своим жаpким плечом

К белым снежным гyбам, и yже никогда, никогда не yвижy

11 месяцев

      Может быть, это и была любовь в извращенном варианте. Без признаний, которые обычно требуют, без громких слов. Тихо, незаметно — и громко, когда они оказывались в постели, хотя даже там иногда бывало тихо. Когда Катриона просила ласки, в которой нуждалась. Когда разрешала себе плакать на плече Рована. Он давал ей все, о чем она просила, иногда даже больше. Пару раз они провели вместе не одну ночь подряд — когда ей было так больно и плохо, что она сказала: было бы проще, если бы она скончалась у него на столе. Тогда Рован задержался, чтобы помочь так, как мог. Брал ее везде: на кухне, в ванной, в спальне, на балконе — осторожно и нежно, грубо и агрессивно. Слушал ее редкое пустое щебетание, пока она прижималась к нему. Был рядом, когда сворачивалась и засыпала под боком без страха, что ее прирежут во сне.       Теперь на ее шее была тонкая цепочка с подвеской, которую Катриона всегда прятала под одеждой и показывала лишь тогда, когда оставалась с Рованом наедине. Она не знала и не стала спрашивать, зачем он сделал этот подарок. Ей не нужны были ни украшения, ни деньги, ни рестораны. Но она приняла его — тонкую, аккуратную цепочку, которая под одеждой всегда напоминала: ее спина прикрыта.       В городе поднялось волнение из‑за конфликта с бандой Тесака, которому Катриона платила за то, чтобы ее столовую не трогали. Сначала было тихо, а потом пришли эти головорезы и разрушили все в один день, перевернули столовую, заявив, что устали от Короля нищих. Они даже не знали, кому платят, — почему должны это делать? Они собирались найти и убрать Короля нищих. Катриона предупредила их, что у Короля везде глаза и уши, и их слова не останутся без внимания. Тогда она послала журавлика не для встречи. От банды Тесака осталось лишь название на слуху у жителей.       Их союз креп. Получая то, о чем просила, Катриона отвечала, как и обещала.       Все, к чему прикасалась Катриона, начинало тихо, но безвозвратно разрушаться — так, словно дом подмывали скрытые от посторонних глаз подземные воды.       Сначала это были слухи. Незаметные, как плесень в углу, они зарождались среди работников кухни и охраны, среди молодых девушек‑служанок, наложниц с острым слухом и крепко завязанным языком. Шепот о том, что кто‑то из своих работает на конкурентов, то и дело просачивался наверх по лестнице доверительных разговоров. Они появлялись будто сами собой: кто‑то рассказывал о странной встрече в доках, кто‑то натыкался на фрагменты разговоров, подслушанных в холле, а кто‑то случайно замечал в чужом телефоне переписки.       Почти незаметно, за сотни километров от Катрионы, стали расти слухи. Короткие и лаконичные. Разрушительные.       Кому‑то в сумку попадала флешка с одним‑единственным отрывком разговора двух приближенных, где едва слышно проскальзывал намек на «новое распределение силы». Сидя в своих кабинетах, люди перезванивали друг другу, подкармливая бессонницу и тревогу. Никто не мог быть уверен ни в одном слове, а количество нестыковок и подозрительных совпадений множилось, как вирус.       Катриона была мастерской паучихой. Ее сеть тайных ушей — технички, официантки, случайные связи в ночных барах, мальчишки с задних дворов — приносила не что‑то грандиозное, а крошечные кусочки мозаики. Но именно такие детали оказывались разрушительными.       Одной девушке в спешке шептали на ухо, что ее любимый сбежал с деньгами и теперь ищет крышу у врагов. Другому — что его работа известна соседнему клану. Даже обычная смена расписания патрулей в порту могла быть подстроена через третьи‑четвертые уста.       Вскоре разногласия вышли за пределы одного клана. Между ключевыми людьми они переросли во что‑то большее, чем простое недоверие. Освальд уже не мог разбрасываться распоряжениями с прежней уверенностью: кто‑то стал грубее, кто‑то исчезал на несколько дней без объяснений, кто‑то, казалось, по‑настоящему готовился к бегству.       Внешние враги словно знали слишком много: у конкурентов внезапно оказывались все схемы поставок. Как ни пытался клан тушить у себя пожар собственными силами, дым безжалостно тянулся к самым чувствительным местам. Они грызли друг друга, искали крыс среди своих, устраивали зачистки, творили террор, подрывая свою репутацию собственными руками.       Катриона превращала клан Освальда в гнилой ствол, внутри которого уже не осталось ничего живого. От страха и бессонницы трещины росли в каждом — от простого бойца до правой руки.       То, что разносили ее анонимные голоса, разрушало клан куда сильнее любого открытого противостояния.       Первые настоящие трещины проявлялись незаметно для постороннего взгляда — но не для внимательного. Раз в два дня менялся график охраны у внутренних ворот: одни не доверяли другим, перетасовывали смены, а новые дежурные молчали в рациях, опасаясь, что их слушают. На перекур начали ходить поодиночке, а не толпой, как раньше: каждый инстинктивно сторонился коллеги.       В коридорах осело глухое утомление. Прежний поток шуток и сплетен иссяк, уступив место сухим, отрывистым репликам, обвиняющим взглядам и странной поспешности — люди будто хотели поскорее закончить дела и исчезнуть. Никто не знал, на кого можно положиться.       Начался хаос в документах: на столах у руководства лежали отчеты с «случайно» расставленными акцентами — кто что скрывает, кто был на месте происшествия ночью, когда пропал груз.       Когда‑то каждое решение согласовывалось десятком звонков, собирали быстрые совещания, готовили ответ даже на малейший риск. Теперь до резкого хлопка двери в штабе и истеричного крика оставалось совсем немного: час, день, неделя — никто не мог предсказать, где треснет.       Слепая ревность и подозрительность сделали работу за нее. Кто‑то пересмотрел старые записи камер, будто ища, не оставил ли кто из своих случайной улики; кто‑то вытащил на свет забытый долг, старую измену, намек на предательство, который раньше считали просто глупостью. На лицах проступила серость, на губах — сухие складки недоверия.       Пика хаоса достигли те ночи, когда на базах случались короткие вспышки паники: сбегали смертники, свои резали своих же, кланы шли друг против друга. Настроение стало зыбким, как гнилое дерево под ногами. Никому не хотелось находиться вместе, никто не делился планами — привычная иерархия рушилась в прах.       Тихий скрежет крысиных лап между стенами — так разрушалась организация: не взрывом, а постепенным подтачиванием, разъединением и изоляцией. Когда исчезло общее дело, а секреты стали орудием не единения, а отчужденности.       Все шло к тому, что Освальд стремительно терял силы, уверенность, репутацию среди других кланов. Его были готовы растоптать и разорвать все вокруг. И ему не оставалось ничего, кроме как унизительно просить помощи там, где он никогда прежде не просил.       Рован наблюдал со стороны за тем, как организация, столько времени прочно стоявшая на ногах, начинает оседать. Его уже не просто впечатляла тонкая, искусная работа Катрионы — он был восхищен. Она была не только королем нищих, она была Мидасом, превращавшим тонкую пряжу разрушения в золотое сукно истории. Поэтому на ней и было золото, подаренное им: небольшой, ювелирно выполненный журавлик, который мог видеть только он. Теперь это стал символом всего.       Слом Освальда занял немало времени, но Рован получал от этого свое садистское удовольствие, когда началась грызня внутри, когда слабые звенья его цепи начали искать пристанище, предлагая свою преданность. Он ее не принимал: бежавшие, как крысы с корабля, желали откусить кусок — пусть и не такой сочный — с другого пирога. Это было слишком показательно и каралось расправой.       И вот, наконец, настал момент. Рован ехал на встречу, ощущая трепетный триумф.       Смеркалось. Облака свисали над покинутыми полями, как грозовые тучи. Место было опустошенным: когда‑то это была территория клана, канувшего в историю давно, оставив после себя лишь развалины. Громоздкие камни обросли травой, будто пытаясь затянуть в себя историю предательства, боли и власти.       Рован стоял посреди растерзанного пейзажа, и его непривязанное внимание притягивал только шепот ветра. Он ждал давнего визави. Возможно, не ожидал увидеть Освальда так скоро, но время не щадит никого. Пожилой мужчина, когда‑то обладавший силой и харизмой, теперь медленно подходил — дряхлый, в оборванной, запятнанной одежде.       — Рован… — начал Освальд. Голос дрожал, он пытался говорить уверенно, но лишь подчеркивал уязвимость. — Мне нужно поговорить.       Рован бросил на него взгляд, полный презрения. Ненависть закипала, стоило ему смотреть на этого осатаневшего соперника, униженного до грани, где гордость может прятаться лишь в тени.       — Я это понял. В каком кошмаре ты живешь, Освальд? — произнес он ледяно, подходя ближе. — Твои слова давно в твоем кармане, как и твои «дары». Помнишь? — дернул бровью. — Сколько голов моих людей ты оставил мне в подарок?       Словно под давлением, Освальд опустил плечи, но вновь попытался расправить их, собираясь с силами.       — Я прошу о помощи, Рован! — выкрикнул он; в голосе звучало отчаяние. — Я хочу, чтобы для них еще хоть что‑то осталось, — кивнул он за спину.       Рован усмехнулся, наклонив голову.       — На что ты готов, чтобы отстоять своих сыновей? На все, что когда‑то отвергал? Ты пожрал свою гордость, Освальд, — как и свою империю. Теперь ты жалкий старик.       Освальд нахмурился; тепло внутри него замерзло под давлением слов Рована.       — Мне не нужна гордость! — заорал он, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Мне нужен шанс…!       — Тогда сделай это, Освальд. Встань на колени. Отдай то, что тебе дорого, — Рован застыл, наблюдая за ним, как змея.       Жестокость тона лишила Освальда последнего достоинства. Горло стянулось, словно не хватало воздуха. Со сжатыми зубами и изможденным сердцем он опустился на колени.       — Я прошу тебя, Рован! Помоги мне… — голос осип.       Рука Рована опустилась к поясу. Удовольствие от унижения этого человека медленно растекалось по венам. Зло, хранившееся внутри, извивалось от радости. Он подошел ближе, видя, как люди за спиной Освальда напряглись. Их было недостаточно — они были окружены.       — Что‑то я не верю, — насмешливо протянул Рован. — Плохо, Освальд. Очень плохо.       Снаружи раздались крики — люди Рована добивали остатки клана Освальда. Кровь стала заключительным аккордом этой кучи разбитых надежд. Рован смотрел на старика, все еще стоящего на коленях.       — Я не дам тебе шанса, — произнес он, резко хватая Освальда за жидкие седые волосы. — Ты слишком поверил в себя, думая, что всесилен, — Рован наклонился к уху, понизив голос, хотя и так никто не услышал бы. — Твоя территория и остатки твоего «властья» теперь мои. И как думаешь, кто тебя сломал? — он заглянул в налитые кровью глаза. — Вначале было мое слово тому, кто умеет плести паутину так, что не найдешь концов, — насмешливо сообщил наемник.       — Не может быть… Он не известен…       — Неизвестен. Никому, кроме меня. Тебе я могу доверить такой секрет. Мы двое его сохраним, да? — кинжал оказался в руке слишком быстро; острием он лег на мягкое горло. — Тем более что ты уже мертв.       Острый клинок прошелся дугой, рисуя простой узор, который через секунды стал кровавым галстуком. Горячая кровь брызнула на руки Рована. Он смотрел, как за одно мгновение глаза Освальда стекленеют, упираясь в серое небо. С его империей было покончено. Его любимая визитная карточка — чья‑то голова — наконец настигла его самого.       Эта кровь на руках Рована не была ни первой, ни последней, но стала одной из самых значимых.       После кончины Освальда его территория была захвачена. Все ресурсы перешли под единоличный контроль Рована — хотя другие кланы тоже собирались откусить кусок, он им был не по зубам. Его власть и влияние выросли. И пусть он ощущал себя королем положения, заслуга принадлежала королеве.       Серость и хмурость города порой надоедали даже Катрионе — особенно, когда начинало першить горло, щекотать нос, ломить мышцы. Болела она редко, чаще перебивалась легкой простудой, хоть ежедневно имела контакт с кем угодно и чем угодно. Сейчас причины были иные: усталость. Империя одного врага пала, влияние Рована расширилось, паутина Катрионы тянулась дальше. Это стоило огромных сил и времени. Чем больше становилось голосов, которые ей приходилось слушать, чтобы уловить нужный кусочек, тем легче было где‑то провалиться, что‑то упустить.       В тот вечер в столовой, которую удалось восстановить после погрома банды Тесака, Катриона завершала смену, едва стоя на ногах. Единственное, что удерживало от того, чтобы рухнуть здесь, — матовый «Лексус», ждавший ее уже около часа. Это ожидание каждый раз отзывалось подобием тепла — рефлексом. Она видела машину, и мозг подавал сигнал: сейчас будет хорошо и спокойно.       Катриона сдала смену и вышла на влажную прохладу улицы.       В темноте мерцал только красный огонек сигареты. Рован выходил покурить за этот час уже несколько раз, предпочитая, чтобы сизый дым не впивался в салон так едко, как мог.       Его не раздражало ждать — скорее наоборот. Он мог приехать раньше, чтобы убедиться: здесь спокойно, никто вновь не переступает черту. Тех, кто осмелится, ждет участь Тесака.       Наконец фигура Катрионы выскользнула из здания. Она, как обычно, устало и коротко улыбнулась, подходя ближе. Он открыл ей дверь, приглашая выдохнуть и расслабиться.       Катриона влезла в салон и, как всегда, вытянулась, прикрыв глаза. Молчаливая дорога давала ей время опустошить мысли и провалиться в дрему, которая проходила сразу, как затихал двигатель. Долгий душ ее немного взбодрит.       Перед тем как подняться в очередные апартаменты, Рован забрал небольшой пакет с кружевом и шелком, идеально подходившими ее коже. Ему нравилось видеть Катриону в чем‑то нежном и легком. Все сразу вставало на свои места.       Квартира встретила их тишиной, чистотой и тонким ароматом диффузора. Им было нужно только это. Остальное они воссоздадут сами.       Катриона забрала пакет у Рована, привычно предупредила, что направляется в душ, где застрянет надолго.       Горячая вода расслабляла перенапряженные за день мышцы, смывая пот и мысли.       В пакете, который она растормошила после душа, лежали тонкое изящное кружево и шелковый пеньюар. Рован всегда привозил ей новое — то, в чем хотел видеть. Катриона не до конца воспринимала себя в этом, когда смотрела в зеркало. Красиво, даже очень, но по‑прежнему странно и непривычно. В отражении — женщина, которая любит внимание, стреляет глазами, флиртует. Она не была ею. Но вид, безусловно, радовал — пусть и не только глаза.       Запахнув короткий халатик, Катриона прошлась полотенцем по волосам еще раз и вышла к Ровану.       Пока она плескалась, Рован привычно заказал еду — та как раз успела приехать — и просмотрел несколько документов. Но когда Катриона вышла из ванной в темно‑синем шелке, он заблокировал экран, медленно рассматривая ее с ног до головы. Все было так, как он и ожидал.       Катриона улавливала каждый взгляд: на лице, на вырезе халата, на шее, где поблескивала подвеска, на бедрах, на ногах.       Она медленно прошла к дивану и, как прежде, молча села рядом, подтянула к себе ноги и привалилась к плечу.       С каждым разом напряжения в его позе становилось меньше. Рован скользнул ладонью по ее коленке, ласково провел пальцем по тонкому шраму, затем его рука опустилась к ее голове — он легко перебирал влажные пряди. Их молчание никогда не тяготило.       Толкнувшись затылком в его ладонь, Катриона передернула плечами, ощущая, как пальцы шевелят волосы. Приятно.       — Да здравствует король? — тихо спросила она о том, как все прошло, хотя и догадывалась по его настрою.       — На самом деле — королева, — так же тихо ответил он, мягко зарываясь пальцами в ее волосы.       — Получать такое от тебя и правда романтично, — чуть улыбнулась Катриона. — Пусть это останется тайной, как и королева.       — Никто не узнает, — кивнул Рован. Для всех его людей Катриона была лишь увлечением. Он ни перед кем не отчитывался, хоть интерес и был: до нее никого не было, кто оставался бы так долго нетронутым.       — Мне хочется чего‑нибудь сладкого. Закажешь?       — Закажу. Есть особые предпочтения? — он убрал руку с ее головы, снова подхватив телефон.       — Шоколадное мороженое и пирожное «Сникерс».       Катриона прижалась всем боком и щекой к Ровану, глядя в окна на ночной город. Мысли утекали туда — в такие же высотки. В квартиры, где живут люди, пары, семьи. Где случаются ссоры и конфликты, примирения. Где раскрываются тайны. Где рождаются ячейки общества, появляются новые, совсем маленькие его члены. Там счастье сменяется несчастьем и наоборот. Там все дышит жизнью. Там есть то, чего Рован действительно никогда не сможет ей дать. Никто не сможет.       Рован сделал заказ, убрал телефон и коротко взглянул на задумчивую Катриону, на то, как она прижалась к нему. Ей было важно — просто сидеть, сжавшись под боком. Он вытянул руку, давая перелечь с плеча на его грудь, обнял поверх.       — О чем думаешь? — их разговоры уходили все дальше и глубже.       — О том, как живут люди, которые ходят в офис, заводят отношения, расстаются, женятся, разводятся, создают семьи… Это будто совсем другой мир… — Катриона устроилась удобнее, уложив руку на его живот.       — Другой, — согласился он, хотя никогда об этом не задумывался. Это было вне его мыслей. — Зато они, в свою очередь, не знают, что может происходить у них под носом.       — Если бы была возможность что‑то изменить, я бы тоже предпочла не знать.       Его пальцы медленно скользили по ее руке вверх‑вниз.       — И как бы ты хотела жить, если бы такая возможность все же появилась?       Катриона усмехнулась: даже в голове это звучало глупо.       — Я бы хотела семью, — призналась она совсем тихо, боясь самой истерично рассмеяться или услышать насмешку. — Хотела бы быть мамой. Я бы будила мужа по утрам, готовила ему завтрак, мы бы занимались сексом, пока ребенок спит. Потом провожала бы его на работу, отводила ребенка в садик или школу. А может, и туда, и туда. Может быть, у меня было бы двое детей — мальчик и девочка. Потом занималась бы домом. А может, шла бы на работу или была волонтером, не знаю. Главное — что дома меня ждали бы любимый муж и дети.       Рован продолжал гладить ее по руке, слушая. Насмешки не последовало. Пусть это было за пределами его нормальности — у него не было примеров — для кого‑то такая жизнь была тихой гаванью. К тому же Катриона хоть немного, но знала, что такое семья.       — Никогда не думала все закончить и попытаться устроить жизнь так?       — Я бы очень хотела… — она с трудом сглотнула и пару раз моргнула. — Но это невозможно. Я никогда не буду полноценной женщиной.       Рован тихо вздохнул, слыша явную боль в ее голосе. Ему не нужно было быть гением, чтобы понять: причина — в том, что она пережила в секте. Та тварь должна кормить червей, а не читать сломленным людям проповеди.       Банальности он говорить не стал. Рован прижал ее крепче, давая молчаливую поддержку.       — Может быть, когда‑нибудь я возьму ребенка из детдома, если смогу устроить жизнь по‑другому. А может, нет. Я дала тебе обещание прикрывать твою спину.       — И я это очень ценю, — отозвался он, — но все же надеюсь, что в какой‑то момент в нее перестанут целиться. И если у тебя есть желание воспитывать ребенка, значит, у тебя будет такая возможность.       — Когда ты заведешь наследника, я могу научить его терпению и наблюдательности. Сочетание силы и ума еще никому не вредило.       — Только тебе я и мог бы такое доверить, — он еле заметно улыбнулся, переиначивая собственные мысли.       — На самом деле в этом нет ничего сложного. Нужно только уметь слушать и читать между строк. Иногда недосказанность говорит больше. Если он это поймет, сможет считывать каждого.       — Но для этого нужно и терпение. Без него можно не увидеть даже очевидного.       — Этому тоже не так сложно научиться.       — Да, только вопрос — какими методами.       — Ты так говоришь, будто заранее уверен, что он или она не сможет этому научиться.       — У меня плохо с терпением. Его в меня вбивали.       — Это я заметила, — тихо улыбнулась Катриона, вспоминая, как одергивала его, когда он спешил разделаться с Освальдом. Спешка нужна только при охоте на блох.       — Поэтому, если это ему передастся, обучать будет сложно. Или с потерями по нервным клеткам.       — Не забывай: твоя сила — не в терпении.       — Точно не в нем, — усмехнулся Рован.       — Важнее найти хороших союзников.       — Верно. И иногда достаточно одного — просто лучшего.       — Это комплимент?       — Он самый. Я не настолько самовлюблен, чтобы бахвалиться сам собой.       Катриона подняла голову, сощурилась, вытянула губы.       — Но это же так бьет по твоему самолюбию… Твой союзник — женщина, и она не кричит у тебя в пыточной.              Рован закатил глаза.       — Если что, ты кричала у меня в пыточной. Просто по другому поводу, — он дернул бровью и сместил ладонь на ее ляжку.       — Если что, ты собирался меня распотрошить, а я развела тебя на секс, как школьника, — хлопнула она ресницами, скользнув ладонью к его низу живота.       — Все еще не вижу причины горевать, даже если и повелся на такой развод.       — А потом тебе пришлось идти на компромиссы. С женщиной. Ты еще не начал уважать своих наложниц? Может быть, в твоей голове что-то необратимо сдвинулось?       — Мне пришлось идти на компромиссы, но с одной-единственной женщиной. Так что в моей голове все осталось на месте.       — И твоя пыточная не пустует?       — Она используется.       — По назначению? Или ты устроил там траходром? Ты же говорил, что очень редко занимаешься нормальным сексом. Водишь туда своих шлюх, да? — с каждым словом тон становился все громче, недовольнее, а взгляд Рована — мрачнее. И когда он нахмурился, Катриона не сдержалась, рассмеялась и уткнулась в его грудь.       Рован медленно выдохнул, понимая, что она не всерьез. На секунду ему и правда показалось, что Катриона в шаге от истерики.       — Смотри, как бы мне не взяться за твою задницу после таких шуток, — его ладонь прошлась по волосам, перехватывая их в хвост, который он намотал на кулак, отрывая голову Катрионы от своей груди, чтобы заглянуть в бесстыжие глаза.       — Ты хочешь отрезать мне задницу? — вскинула она брови. — Это бесчеловечно!       — Зачем же резать, когда ее можно выпороть и оттрахать?       — Не надо, она и не поротая неплохая.       — Она не просто неплохая, а отличная.       — Вот и не надо ее пороть. Только смотреть можно. Хочешь? — Катриона потянулась назад и откинула на поясницу подол пеньюара, оголив задницу.       Темные глаза Рована сразу скользнули по этим идеальным, сочным половинкам. Он перехватил ее волосы в другую руку, а второй погладил молочную кожу.       — Вот так — да, можно, — Катриона прогнула поясницу, чуть приподняв задницу и навалилась на Рована сильнее.       Он поглаживал и слегка сжимал ягодицы, чувствуя, как Катриона елозит, изгибается. Руки Рована скользнули ниже — к бедрам, — после чего снова вернулись.       — Расскажи, что ты чувствуешь? — Катриона прильнула ближе, окончательно укладывая Рована на диван и устраиваясь сверху. Так удобно было тереться низом живота о пах. — Когда ты касаешься меня так. Тебя это злит? Раздражает, что ты не можешь до конца удовлетворить себя? Или нет? Тебе нравится меня касаться или это просто физиология?       Его ладони скользнули с ягодиц под пеньюар к талии, легко сжали ее. В штанах ощутимо шевельнулось, когда Катриона начала так неприкрыто ерзать. Она прильнула еще ближе, и в этот момент его разум будто замер — все вокруг стерлось в тишину, остался только ее облик: элегантный и беззащитный, как идеально натянутый холст, готовый принять любое прикосновение.       — Я чувствую… многое, — наконец произнес он; голос прозвучал низко, словно он пробовал мысль на вкус. — Я чувствую, как твое прикосновение влияет на меня по-другому. И это не просто физиология. Мне действительно нравится тебя касаться. А злить? — повторил он с усмешкой. — Скорее раздражает, что я не могу выразить свою наклонность так, как привык. Иногда мне слишком хочется взяться за кинжал и оставить на тебе отметки. А в другой момент все сводится к тому, что я не хочу заносить его над этим идеальным холстом, — он поднял глаза и поймал ее взгляд. — Потому что это ощущение заводит меня еще сильнее: возможность близко, но в то же время так далеко.       — Очень хорошо, молодец, — с улыбкой произнесла Катриона, наблюдая, как Рован одним взглядом почти разрывает ее за дерзость. — Сегодня я буду сверху, — сощурилась она, приподнимаясь, чтобы сесть прямо на пах наемника, и сдвинула с плеч халат, позволив ему тихо и легко соскользнуть вниз. — Ты хотел бы оставить следы здесь? — ее пальцы прошлись по верху груди. — Потом здесь? Или ты хотел бы щипцами вырвать мне соски? — почти невесомо она провела ладонями по тонким, почти прозрачным чашечкам кружева. С каждым словом ее бедра двигались — вперед-назад, — прижимаясь промежностью к натягивающейся ширинке.       Голова Рована чуть склонилась, когда Катриона так похабно терлась о него. Первым желанием было перевернуть ее, прижать к сиденью дивана и вытрахать эту дерзость, но он решил поиграть в ее игру.       Руки перетекли выше, стаскивая тонкие лямки пеньюара с плеч и оголяя грудь.       — Сначала мой кинжал коснулся бы тебя здесь, — он двумя пальцами прошелся между ее грудей, уходя ниже к пупку. — Затем вот тут, — уже двумя руками обвел тазовые косточки. — Потом бедра, внутренняя сторона, — и снова касание в поддержку слов.       — А потом? — она подалась вперед, вновь прижимаясь к его стояку.       Катриона отчетливо представляла, как по ее коже скользит холодная сталь, но не режет. Рован любит так касаться: водить острием по телу, опасно близко прижимать к соскам, колоть самым кончиком. От этого кровь будто сворачивалась от жара. Ей нравилось видеть, как его ломает от желания надавить и пустить кровь.       — А потом — изрисовать твои бедра линиями полностью и вернуться к груди, плечам, — ему буквально казалось, что произнесенные слова становятся правдой. — Следом пошла бы спина, где можно воссоздать любой рисунок, — ладони спустились с плеч к ягодицам, толкнув их ближе. Катриона так приятно скользнула по его стояку, что он буквально ощутил, какая она горячая.       — И что было бы после?       Катриона тонула каждый раз в черных омутах его глаз. Очи черные, страстные: прекрасные и опасные, жгучие. Когда взгляд Рована скользил по телу, она кожей чувствовала жар — будто он мысленно прижигал ее раны раскаленным металлом.       Она быстро справилась с ширинкой и направила истекающий смазкой член в себя.       — Тебя так возбуждаю я или это все твои фантазии?       Плавные движения бедер позволяли насладиться моментом, когда член заполнял ее, распирал. Ладони прошлись по телу Рована, по бедрам; пальцы обхватили ремень, сняли ножны с кинжалом.       Глаза Рована сверкнули — Катриона отлично это увидела — когда достала острое, опасное оружие.       — Терпению можно учиться разными способами. Иногда — просто наблюдая, как сейчас…       Катриона прижала кинжал плоской стороной к губам и провела по металлу языком.       — Тебе нравится делать так? — с новым движением лезвие спустилось к шее, скользнуло ниже, оставляя на коже лишь едва заметный розовый след царапины.       Она вела кинжал по памяти — тем маршрутом, что выбирал Рован. По груди, вокруг сосков. Прижимала плоскую часть, а потом кончиком поддевала, укалывая. Хватала нижнюю губу зубами, мычала и стонала от острой ласки, которую дарила себе сама.       — Потом тут… — тазовые косточки, бедра. — И… здесь… — холодный металл прижался к лобку, острием в сантиметре от самой чувствительной точки. — В некоторых народах делают женское обрезание, чтобы женщина не чувствовала удовольствия… Ведь это грех…       Он был готов разорвать ее. Пальцы Рована сильно впивались в ее бедра, помогая двигаться на члене. Наверное, его глаза горели самым настоящим темным огнем, когда Катриона воспроизводила его желания — пусть и не до конца.       Рован запоминал все тонкие, едва видимые царапины на ее коже, то, как она сжимает его, как возбужденно сияют ее глаза. Она была оголенным нервом, пока сама вела по себе кинжалом.       — Грехом было бы… — хрипло проговорил он, заглядывая ей в глаза, — лишиться зрелища, как ты кончаешь, как тебя трясет в судорогах, как ты раскрываешь губы в стонах и закатываешь глаза, — Рован начал двигать бедрами навстречу Катрионе жестче, ощущая, как она на нем сжимается и течет.       — Ты ужасно нетерпеливый…       Катриона уже не понимала, кто сверху. Она сидела на Роване, но он контролировал каждое движение, направляя ее бедра так, как ему нравилось: жестко и грубо. Так, чтобы она искала опору на его торсе, сжимала в кулаках кофту, скрывавшую божественное тело.       Она не могла описать то, что происходило между ними. Синусоида: то наверху, то внизу. То позволяла делать с собой все — от мастурбации при нем до игр с кинжалом; то молча просила помочь собрать себя по осколкам. То срывала голос, когда он брал ее так, что потом тряслись ноги и болело тело; то превращалась в масло в его руках, когда он дарил ту ласку, на какую был способен. Не менялось лишь одно — комфорт и чувство безопасности в его логове.              — И тебе это нравится… — бросил он на ее замечание, продолжая насаживать Катриону на себя, толкаясь в нее быстро и резко, подталкивая в лапы оргазма.       Рован жадно впитывал каждое полудвижение, каждый наклон головы, взмах волос, то, как сходятся ее брови. Казалось, она умоляла взглядом не останавливаться.       Это было безумие — так нагло заставлять его лишь наблюдать за маршрутом его же кинжала, бессовестно дразнить, зная, что не достанется так, как могло бы. Но он отыграется — трахая ее до хриплых стонов.       Он выпутал из ее дрожащих пальцев рукоять кинжала и начал медленно водить им сам, проходя между грудей, под грудью, едва царапая, ощущая, как жгучее удовольствие собирается где-то в центре.       Каждый раз, когда Рован брал ее так, будто в последний раз, Катриона в оргазме летела в пропасть — не ту, что пугала, а в невесомость, где теряла контроль и позволяла все: царапать себя, трогать, касаться так, что хотелось сжаться и ударить по рукам, потому что слишком. Ее затягивало туда каждый раз.       Стенки судорожно сжали член — будто пытаясь вытолкнуть его и тут же затянуть еще глубже. Катриона текла в своем удовольствии, запрокинув голову. Рован скинул на пол кинжал, подтолкнул ее в спину к себе и обхватил бедра, еще сильнее растягивая дрожащие стенки грубыми, рваными толчками. Он кончил с глухим выдохом, ощущая, как она горячо дышит ему в шею, и замер на короткий, стремительный стук сердца.       — Терпение… — с дрожью замямлила Катриона заплетающимся языком. — …не твой конек…       Она растеклась по груди Рована, прижавшись щекой и слушая быстрый стук под ребрами.       — Совершенно не мой… — он прикрыл глаза, подтягивая ладони с ее бедер на талию. Пульс бешено колотил в висках, пот стекал по шее и спине.       Понемногу успокаиваясь, Катриона приоткрыла глаза и приподняла голову, глядя на его расслабленное лицо: как он глубоко дышит носом, держит губы сомкнутыми. Негласное правило, грань, которую нельзя было переступать ни при каких условиях. Но это было слишком маняще.       Его губы оказались не такими мягкими, как когда он касался ими ее тела: плотные, немного потрескавшиеся, с запахом сигарет. Даже не поцелуй — едва заметное касание.       Рован на секунду замер на вдохе, когда Катриона лишь на миг прижалась к его губам, тут же отпрянула и взглянула в глаза. Мимолетный укол теплоты, который заставил его кожу вспыхнуть от осознания, к чему все идет, и какой ящик Пандоры она вскрыла.       Он выждал несколько ударов сердца, не сводя тяжелого, пронизывающего взгляда. Они все равно шагнули бы и за эту грань.       Рука Рована запуталась в светлых волосах, подтолкнула ближе, а губы сразу смяли ее. Ничего нежного в поцелуе не было — он просто брал свое, настырно вторгаясь языком.       Поначалу она кусала его за губы и язык, пытаясь обуздать напор, но затем сдалась, позволяя и отвечая так, как хотел Рован. Свою порцию ласки она получит позже; сейчас ее губы мяли его губы, она шумно выдыхала в поцелуй.       Ему понравилось, как в итоге Катриона отступила, покорно сдаваясь. За это он легко погладил ее поясницу, в конце концов снижая напор, целуя мягче, чувственнее, пока в конце не обхватил нижнюю губу, зализывая легкие укусы, и не отстранился. Тяжело вздохнув, он прислонил лоб к ее лбу, поглаживая затылок.       Теперь и Катриона могла получить свое. Она мягко, почти невесомо касалась своими губами его губ, не понимая, то ли сломила последнюю стену, то ли сломалась сама. Приходило осознание, что ей никогда не выстроить ту жизнь, о которой мечтала, потому что ненормально тянуться к такому человеку. Может, не просто тянуться. Катриона уже не знала, что чувствует к Ровану. Что-то трепетное и неправильное — настолько, насколько позволяла мыслить часть не до конца оттаявшего мозга.       Рован позволял ласково себя целовать, прижиматься, гладить рукой его грудь, пока сам неспешно перебирал ее волосы.       Они могли бы поцеловаться до или во время секса — списав все на страсть. Но после… Когда она расслабленно лежит на нем, а он все еще обмякает внутри нее. Эта женщина перевернула все с того момента, как пошла к нему в руки добровольно и осталась живой после пыточной. Он не врал, когда говорил, что не умеет любить и ему это не нужно, но понимание того, как крепко Катриона сжимает что-то внутри него, было слишком явным. Сейчас Ровану стоило бы впервые в жизни испугаться и осознать, что она может стать обременительной слабостью, которой у такого, как он, быть не должно. Но желание обладать ею целиком и полностью затмевало логику и вставало впереди.       — Ты заказал мне сладкое? — нарушила тишину Катриона совсем неуместным вопросом, щекоча его губами.       — Да. Нажал «оставить у двери», чтобы не беспокоили. Твое сладкое, наверняка, уже привезли.       С легкой улыбкой Катриона сдвинулась вбок, сползая с Рована.       — Опять мыться целиком.       — Ничего страшного, я помогу, — сел Рован, прислоняясь к спинке дивана.       — Ты так помогаешь, что потом опять мыться надо.       — Ну и еще раз помогу, — он в этом не видел проблем.       Катриона глянула на него косо, цокнула и закатила глаза.       — Ты же потом будешь жаловаться на обожженную задницу.       — Разве я часто на что-либо жалуюсь? — он дернул бровью, вставая с дивана и поправляя одежду, которую точно нужно кинуть в стирку, а затем направился к двери, чтобы забрать заказ.       — Нет. Но если хочешь — я послушаю, — проводила она его взглядом.       — Например, о том, как ты отговариваешь меня помочь тебе помыться? — он быстро вернулся с пакетом: большое ведро шоколадного мороженого, как она просила, и несколько пирожных.       — Разве я отговариваю? Ложь и провокация.       — Подводишь к тому, что мой жест помощи может быть мне некомфортен и опасен, закладываешь мысль отказаться самому — не давая прямого отказа.       — Ой, как хочешь. Я ему слово — он мне десять. Ну и сиди тут один, как дурак, — с фырканьем Катриона накинула халат, запахнулась и направилась в ванную.       Усмехнувшись, Рован встал и последовал за ней, не давая закрыть дверь перед носом. Сидеть где-то «как дурак» он не собирался.       — Мужчина, выйдите, я вас не знаю, — вздернула Катриона нос.       — Ну вот сейчас и познакомимся. Сразу поближе, — он подцепил кофту, стянул с себя, запихнул в стиралку, а следом взялся за штаны.       Хорошее знакомство. Крепкое. После которого тоже нужно было мыться: душевая кабина превратилась в сауну, дышать тяжело, а стоять на трясущихся от оргазма ногах, поднимаясь на носочки, — совсем непросто. Пар окутывал душевую. Катриона прогибала поясницу, прижимаясь щекой к холодной стенке, подставляя спину под горячие струи.       Рован очерчивал ладонями ее талию, прижимался лбом к плечу и тяжело дышал. Да, определенно — знакомство удалось. Он прихватил губами веснушку на изгибе плеча в мимолетном поцелуе, медленно вышел, откинул голову назад, пытаясь освежиться, но вода была одной температуры с воздухом.       Разгоряченной, распаленной после такого было особенно хорошо и вкусно охладиться мороженым. Накинув только шелковый халатик, Катриона устроилась на диване под боком Рована.       Он раздербанил пакет с уже остывшей едой, чуть поклевал — восполняя калории, — и поглядывал, с каким удовольствием она уплетает мороженое.       — Хочешь? — протянула она ложку, зачерпнув холодное.       — Нет, я равнодушен к сладкому, — покачал он головой.       — Как хочешь, мне больше достанется, — пожала она плечами и сунула ложку в рот. — А что ты любишь? Ну, кроме мяса?       — Да ничего такого. Еда — просто способ получить энергию. Раньше, может, нравилось овсяное печенье.       — Тебе совсем все равно, что есть?       — По большому счету — да. Главное — не испорченное и хотя бы со вкусом.       — Ты такой странный… — задумчиво вытянула губы Катриона, обхватывая ими край ложки.       — Просто привык. И противоположного не говорил, — усмехнулся он, наблюдая, как она облизывает ложку.       — А что насчет меня? — вынула она ложку и снова посмотрела на Рована. — Иногда ты так прижимаешься ртом, будто правда хочешь съесть. Даже немного странно, что ты делаешь куни…       — Иногда и правда хочется откусить, — хмыкнул Рован, наклоняясь к ее плечу, чтобы легко куснуть. — И я делаю его только тебе, — до Катрионы он действительно никому не лизал, не видел смысла, но видеть, как она ерзает под его языком, — занятно.       Поведя плечом, Катриона чуть толкнула его.       — Ты меня смущаешь.       — Чем? — он наклонил голову, скользя взглядом по ее лицу.       — Тем, что говоришь такое. Я могу надумать себе всякого, что тебя разозлит.       — Я просто сказал правду, — пожал он плечами.       — Знаю, — Катриона прижалась губами к его плечу, оставила поцелуй и снова сунула мороженое в рот.       Все эти границы… Они становились все тоньше и прозрачнее, и Рован замечал это с каждым разом, лишь никак не реагируя. Он ловил себя на том, что начинает думать о Катрионе чаще, ждать следующую встречу, а когда ее откладывали, в голове мелькали беспокойные мысли. Она не должна была так на него влиять, но влияла — все сильнее, просачиваясь глубоко под кожу.       — Ты вскроешь мне горло, если когда-нибудь я скажу, что люблю тебя? — спросила она, будто кожей чувствуя ход его мыслей.       Он задержал долгий взгляд на ее глазах, пытаясь вычитать в них хоть что-то, пока вопрос оседал в голове.       — Не думаю, — наконец ответил Рован. — Но тогда у тебя точно появится проблема.       — Какая?       — Ты не сможешь даже попытаться устроить свою жизнь по-другому. Так, как хочешь. Я тебя не отпущу.       Катриона тихо усмехнулась, чувствуя в этих словах и горечь, и сладость.       — Я и так не смогу, ты ведь знаешь. Ни родить ребенка, ни полюбить нормального мужчину…       — Но ты могла бы хотя бы попытаться найти для себя такое… счастье. Уехать отсюда, взять ребенка из детского дома, познакомиться с кем-то, кто живет обычной жизнью. Это вполне реально. Но если ты… полюбишь меня, этого не случится.       — Я все равно не буду ощущать себя в порядке… — Катриона подтянула колени и положила на них подбородок. — Мне больно от того, что я не могу этого сделать, но если бы была возможность, я бы вряд ли ей воспользовалась. Я бы прокляла себя, если бы принесла жизнь в этот мир, не простила бы, если бы с ним что-то случилось… Поэтому мне лучше выбирать стабильность, а не фантазии.       Рован потянулся и уложил ладонь ей на спину, легко поглаживая, перекинул волосы на одно плечо.       Не то чтобы он — стабильный вариант, но в его силах по‑своему позаботиться о том, чтобы ее никто не тронул и не причинил боли. Кроме него.       — Ничего не бывает бесплатно, поэтому я предпочитаю думать, что это цена за то, что у меня сейчас есть. Просто очень высокая цена… — Катриона часто заморгала и глубоко вдохнула, смещаясь. — Я сегодня очень устала. Пойдем спать?       — Да, пойдем, — Рован еще раз скользнул рукой по ее спине.       Когда они уже были в кровати, он просто лежал, прислушиваясь к тихим звукам за стенами. Под боком — тепло Катрионы, свернувшейся рядом. Ему было сложно спать с кем-то, да и в принципе он всегда спал мало, поэтому и сейчас бодрствовал, пытаясь очистить голову после дня и разговоров.       Катриона обычно лежала к нему спиной, прижимаясь к теплому боку, но чаще всего он потом отодвигался, когда она начинала крутиться и пинаться. Сегодня сон не шел, хотя тело было ужасно слабым.       — О чем ты думаешь? — поинтересовалась Катриона, обнимая подушку с закрытыми глазами.       — Обо всем сразу, — немного погодя ответил он, не мигая глядя в потолок. — О том, что еще нужно сделать, о наших разговорах, о том, что будет завтра. Обо всем.       — Ты не сможешь остаться еще на одну ночь?       Дел было много, но ночи у него обычно были разгружены.       — Смогу.