Часть 4

Буду там, где в ванной море, я недвижим и безлик

Я в воде, а вместо крови из бумаги корабли

Я катаю по ладошке мир, в котором я умру

Я порезался, по-моему, но не помню, почему

Словно девственная плева, рвётся сердце на куски

Я Адам, а моя Ева вышибла себе мозги

Вот моя любовь

16 месяцев

      Катриона давно относилась к своему телу как к инструменту. С детства ее учили терпеть: боль, усталость, голод, холод. После секты в ней будто закрылась невидимая дверь — все женское, уязвимое оказалось заперто за ней глухой дверью, которая приоткрывалась лишь наедине с Рованом. Впрочем, у нее не было возможности прислушиваться к телу. Когда начались ее игры с тенями, было не до того: нужно было быть настороже каждую секунду. Она не могла позволить себе иначе: организм — всего лишь оболочка. Главным был мозг и его способность крутить схемы, внедрять ложные улики, разжигать паранойю.       Последние месяцы оказались особенно изматывающими. Катриона управляла сразу несколькими параллельными операциями: одни кланы провоцировала на внутренние распри, в другие сливала фальшивые сведения через сложную сеть посредников, где каждый элемент цепочки даже не догадывался о своей подлинной роли. Неделя шла за неделей, месяц за месяцем — в состоянии постоянного напряжения. Иногда она забывала о сне и еде.       Усталость стала неотъемлемым спутником ее жизни: головные боли, рваный сон, измученная память, вынужденная держать в себе кучу информации. Слабость и раздражительность стали привычными. Ее цикл всегда был неравномерным: месячные приходили то раньше, то позже, иногда с долгими перерывами в пару месяцев. Организм привык к стрессу, нервная система давно смирилась с нерегулярностью. В этот раз задержка показалась ей обыденной — очередным сбоем. Последние недели были выматывающими: недостаток сна, постоянная нервозность, скачки в питании, вечная спешка. Тело отвечало утомляемостью, нарастающей утренней тошнотой, странной чувствительностью к раздражителям. Она списывала все на стресс: нервы, усталость, бессонные ночи и бесконечную работу в тени. Даже когда впервые почувствовала головокружение и неестественный голод — особенно сильно хотелось того самого шоколадного мороженого — не придала значения. Наливающуюся грудь списывала на то, что поправилась, перебиваясь не пойми чем и не пойми как. Все — на усталость, даже совсем непривычные для себя вспышки раздражения. Она была терпелива настолько, насколько не мог быть никто. Но даже не помнила, как сорвалась на Рована. Он торопил ее или хотел что-то изменить в ее плане, может быть, ему не нравился ход событий — неважно. Она наорала, что он ни черта не ценит все, что она для него делает. Что это она прокладывает ему путь, пока он «просто ждет». Это она рискует. Она делает все, а ему не нравится. Кажется, в тот миг Рован хотел ее разорвать голыми руками — его трясло от усилия сдержаться. Он сказал, чтобы она не смела говорить с ним в таком тоне, а она послала его. И ей не было страшно под его уничтожающим взглядом — только обидно.       Дни сливались в однообразную серую массу. Катриона замечала лишь, что стала чаще засыпать на ходу: стоило присесть на пятнадцать минут — организм тут же вырубался в короткую темную дрему. Под кожей тихо росла ранимость. Тошноту Катриона списала на испорченную еду или подхваченный ротавирус.       Случалось, она засыпала на пару часов, а проснувшись, не понимала, день сейчас или утро, ночь или вечер. Все сливалось в длинную, ломаную линию. Недели без отдыха — среди них очередная задержка не имела никакой ценности.       Когда тело стало сдавать — нехватка энергии, утомляемость, — Катриона лишь крепче сжимала зубы и шла дальше.       Но постепенно все стало опасным. Она все чаще забывала, что делала накануне, раздражалась из-за мелочей. Она не могла позволить себе психовать, кричать, сворачивать работу: слишком многое стояло на кону. Целый регион будет под Рованом. Под его эгидой ее тайные нити паутины переплетутся дальше. Он будет держать наемников, теневой мир, у нее во власти будет город. Одна маленькая ошибка могла разрушить все.       Катриона не понимала, почему не может стряхнуть тяжесть с плеч, почему не помогает даже ночь тишины; почему даже любимое мороженое кажется не просто вкуснее, а необходимым, почти жизненно важным. Когда заметила за собой раздражительность на пустом месте, а слезы вдруг выступили на глазах в самый глупый момент, говорила себе, что нервы сдают, что пора уехать на пару дней, исчезнуть, выспаться. Вытаскивала к себе Рована, чтобы он охранял ее сон.       Первый настоящий страх пронзил ее, когда очередная бессонная ночь принесла с собой не только привычную тревогу. Встав посреди ночи, Катриона перебирала в голове все причины: усталость, стресс, недоедание или переедание, гормональный сбой… Но где-то глубоко внутри уже шевелился невидимый страх.       Она почти неосознанно провела рукой по животу, будто извиняясь перед собой за эту дурацкую, невозможную мысль. Этого не может быть, и все же ее собственное тело отвечало все менее охотно привычной покорностью. Даже попытка объяснить все психосоматикой провалилась: слишком много совпадений, чтобы списывать на усталость.       Катриона дотянулась до календаря, пересчитала наугад недели — сколько прошло с последних месячных? Паника поднималась, громкая, липкая, потому что именно сейчас, в тишине после победы над очередным кланом, она вдруг поняла: ее тело — не только безжизненный инструмент. Это все еще она и, возможно, впервые за долгие годы — не совсем одна.       Страх был не только за себя. Он был за новое, необъяснимое, к чему она не готова и чего считала себя навсегда лишенной. В голове смешались слабость, отчаяние и крохотная искра надежды: если это возможно — значит ли это, что она может принадлежать жизни, а не только смерти и интригам?       В ту ночь она впервые позволила себе плакать в одиночестве, прижимая ладони к животу — долго и отчаянно: и от страха, что это неправда, и от страха правды тоже.       Первое время все шло своим чередом, в привычном русле. Долгая подготовка, как шахматная партия; очередная победа, поднимавшая его влияние и власть на новый уровень. Пусть казалось, что один человек, один клан не может держать столько территории и всего контролировать, но это стало обыденностью, нормой. Тех, кого не устраивал расклад, находили навсегда заткнувшимися. Рован не терял голову, не упивался этим настолько, чтобы загнать себя в ловушку. Только холодный расчет.       Но больше всего его начинала беспокоить Катриона. Ее поведение менялось из крайности в крайность по щелчку пальцев.       Сначала он решил, что эта женщина просто в себя поверила — раз несколько раз имела наглость срываться на нем, дерзить. Рован был в шаге от того, чтобы скрутить ей шею. Помогло лишь то, что у нее был слишком изможденный вид. Он списал все на стресс: то, чем она занимается, — не как два пальца обоссать. С каждым днем с ней приходилось считаться все больше — пусть этот факт и злил его, — но Рован знал, что без нее всего происходящего не было бы. Она и правда стояла у него за спиной, плетя свою паутину как лестницу, — позволяя взобраться еще выше.       С каждой встречей Катриона становилась все более уставшей, рассеянной. На многие его слова реагировала нетипично. Пару раз он замечал тень слез в ее глазах — и это все больше его беспокоило. Что-то было не так. Она могла уснуть в машине и не проснуться, как обычно, когда они заезжали на паркинг. Ему приходилось нести ее на руках до квартиры, где она слишком медленно приходила в себя.       Могла почти сразу отрубиться после секса, хотя раньше в любом состоянии шла в душ. Да и вообще начала засыпать одномоментно, не нагружая его привычным пустым щебетом, который любила запускать после близости.       Иногда она просто забывала, что они договорились на этот день, убеждая Рована, что это он перепутал. Но он ничего не путал — это она забывала. И все чаще.       Катриона становилась более чувствительной. Ее тело — тоже. Особенно грудь: она увеличилась, и порой Рован вовсе не мог к ней прикоснуться — Катриона с болезненным визгом отстранялась, прося не трогать. Он не трогал, но думал все больше.       Все это были крошечные частички пазла, которые постепенно складывались в общую картину. Он сопоставил быстрее, потому что видел подобное у наложниц. Не своих — чужих, тех, что всегда на виду. Через пару месяцев после таких признаков начинал расти живот. И если Рован все понял, то был убежден: Катриона совершенно точно не подозревает о своем положении.       Он не стал говорить. В нем шипел эгоизм: это его ребенок, и он не хотел, чтобы Катриона испугалась и что-то с ним сделала. Пусть она и мечтала об этом, но тот факт, от кого он зачат, мог спровоцировать отказ. Она могла не хотеть того, кем этот ребенок впоследствии станет. К тому же Рован помнил ее слова о том, что она бы прокляла себя, если бы все же смогла стать матерью в том мире, где живет. Поэтому он молчал, ожидая того момента, когда Катриона сама все поймет — и будет слишком поздно что-либо сделать.       Сам он не был напуган или обеспокоен тем, что она забеременела. Он хотел такого исхода. В чудеса Рован не верил, но, похоже, именно оно — чудо — и случилось. Либо это просто нормальное стечение обстоятельств. Он ведь не спрашивал, насколько точен диагноз, когда она в последний раз проверялась. Рован вообще ни о чем таком не интересовался. Он ни разу не использовал с ней защиту, и Катриона этот вопрос не поднимала, поэтому до того разговора наемник считал, что она просто пьет таблетки. А после — уже было неважно. Он трахал ее часто, каждый раз кончая внутрь. В какой-то момент встречи стали чаще: Рован просто купил квартиру и отдал ей второй комплект ключей. И пусть Катриона не желала жить там постоянно, предпочитая по‑прежнему вечные переезды, у них появилась возможность встречаться спонтанно, без долгих планов.       В итоге Рован просто наблюдал, все больше сдерживая себя, чтобы не сорваться на нее из‑за гормонов, которые поднимали внутри нее бурю. Теперь Катриона — не только ценная союзница, которая приведет его к величию, но и та, кто впоследствии это величие закрепит, родив наследника.       В тот день Катриона не вышла в столовую. Сил попросту не было. Она всю ночь промучилась, не могла уснуть: за одной стенкой скандалили алкаши, за другой пели, сверху двигали мебель. Утром она сбежала в новую квартиру, сообщив Ровану, что им нужно встретиться.       Ее страхи и ожидания подтвердились каждой парой полосок на тестах. И она не знала, как сказать об этом Ровану, но сказать было необходимо.       Он приехал во второй половине дня, уже предполагая, к чему такая спешка.       Когда зашел в квартиру, его встретила тишина, хотя тонкое присутствие Катрионы ощущалось. Заглянув в комнату, он увидел, как она свернулась на кровати. Темные круги под глазами — даже в легком сумраке из‑за задернутых штор — выдавали, насколько она устала.       Он накинул на нее край покрывала, слетевший на пол, не став беспокоить, и ушел в душ.       Катриона лишь дремала, так и не сумев провалиться в глубокий сон. Тихий щелчок замка и легкое касание покрывала выдернули ее из полудремы почти сразу.       В ванной шумела вода — Катриона поняла, что Рован уже пришел. Она осталась на кровати, только села, облокотившись на изголовье и обняв подушку.       Он скоро вернулся, замотав бедра полотенцем, и увидел, что Катриона проснулась. Она была напряжена — казалось, тронь, и лопнет.       — Как ты? — Рован подошел ближе, зачёсывая назад мокрые волосы, и сел рядом.       — Мне нужно кое-что тебе сказать, — она будто пропустила вопрос мимо ушей — это уже не удивляло: иногда она пропускала целые предложения.       Волнение, нет — страх сжимал изнутри, заставляя сердце биться быстрее. Пальцы вспарывали шов наволочки, ковыряя его.       — Что же? — он наклонил голову, наблюдая, как ее пальцы пытаются распотрошить подушку.       Катриона поджала губы, опустила голову, прикусила кончик языка и тихо произнесла:       — Я беременна…       — Да, я знаю, — спокойно сказал он, пока не понимая, почему она так сжимается.       — Что? — ее глаза нашли его, зло прищурившись. — Когда ты понял?       — В какой-то момент это стало очевидно. У меня нет такой наблюдательности, как у тебя, но какая-то часть имеется. — Возможно, месяц назад я все сопоставил.       — Очевидно? — зрачки в ее глазах мелко дрогнули, губы сжались в полоску. Ее так разозлило его спокойствие, что хотелось ударить по лицу. — Для тебя это было очевидно?! Ты должен был помочь мне это понять, а не молча наблюдать!       Он сцепил зубы, стараясь не реагировать на вспышку. Ох, теперь ему точно нужно терпение…       — Возможно. Но я не хотел, чтобы тебя переклинило и ты в психозе сделала необдуманный шаг.       — Ах, ты не хотел! А о том, чего хотела я, — ты не думал?!       — Усмири тон, Катриона, — спокойно процедил Рован, не сводя с нее взгляда. — И успокойся.       — Себя усмири и успокой! Я тебе не собака — команды слушать и у ног сидеть!       — Как будто это когда-то было правдой. Я никогда не подводил тебя к такому положению.       — Ты делаешь это в последнее время. Ты хочешь всего и сразу: и власти, и подавить кланы, и, видимо, наследника теперь. Но так не бывает.       — Не бывает, — кивнул он, придвигаясь ближе. — Я не буду заставлять тебя делать все и сразу.       — Заставлять? — Катриона сжала губы еще крепче, глядя ему в упор. — Я твой союзник, а не собственность. Ты можешь только попросить.       Он шел по очень тонкой грани, надеясь не сорваться.       — Извини. Да, конечно. Не буду просить тебя делать все и сразу.       Катриона с отчаянным вздохом съехала с изголовья на подушки, обняв одну из них.       Рован тоже вздохнул, на пару секунд запрокинув голову, затем придвинулся еще ближе и уложил ладони ей на бедра.       — Катриона, послушай. Еще тогда, когда ты сказала, что не можешь иметь детей, я подумал: ты — единственная женщина, которую я хотел бы видеть матерью моего ребенка. Поэтому, когда понял, что ты беременна, единственной мыслью было, что ты не захочешь его от меня — понимая, кем он станет. Со временем ты даже не думала в этом направлении, и я решил ничего не говорить, чтобы все случилось своим чередом.       Катриона отвернула голову, сжав подушку еще сильнее. Ей не хотелось показывать ему слезы — быть мягкой и слабой. Обида разъедала изнутри, но она даже не могла винить Рована — за то, что думал лишь о себе. Пусть идет своим чередом, а он будет просто наблюдать со стороны, будто это игрушки. Впрочем, для него это и были игрушки. Не имело значения ничего, кроме выгодного союза. Она ведь изначально понимала это, но ничего не могла с собой поделать.       Глухо сглотнув, Катриона сморгнула слезы, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Лучше — в ванной, наедине.       Молча встав, она оставила Рована в спальне — один на один с мыслями.       Он проследил взглядом за ее прямой спиной — как она пытается не показать, как это по ней ударило. Ему не хотелось, чтобы между ними все надломилось. Ровану трудно было говорить о том, что внутри, но Катриона давно перестала быть лишь союзницей.       Он пошел следом, не желая оставлять ее одну.       Катриона стояла у раковины, уперев руки в столешницу и склонившись. Ее плечи мелко вздрагивали: она просто не хотела делиться тем, что с ней происходит.       Рован обнял ее со спины — тут же получил локтем в торс, но проигнорировал. Катриона взбрыкнула, пытаясь скинуть его руки, оттолкнуть, но он развернул ее, прижал, зажал, чувствуя, как она колотит по его груди. Сейчас он был готов это стерпеть.       — Тише. Я буду рядом. И ты не моя собственность и не «союзница». Ты просто моя.       Крутило, ломало кости от обиды на его наплевательское отношение. Он не должен был бегать с тестами, но и молча наблюдать — тоже. Он видел, что в ней что-то изменилось. Видел, что она стала рассеянной, стала многое забывать. Почему он не подумал о том, чего может стоить одна маленькая ошибка?       — Ты же видел, что во мне что-то изменилось! Видел, что я стала рассеянной, забывчивой! Почему ты не подумал о том, чего будет стоить одна маленькая ошибка? — ее знобило от дрожи, голос хрипел от комка в горле. — Я прикрываю твою спину — так почему ты, твою мать, не делаешь этого в ответ?! Ты обещал мне!       — Да. Ты права. Я обещал защищать тебя — и не выполнил. Не в той мере, в какой должен был. Я был слишком погружен в собственные желания, не заботясь о том, какой ценой нам обойдется ошибка. Этого больше не повторится, — он гладил ее напряженные плечи, собирая дрожь руками. Исправить прошлое он не мог — только не допустить повторения.       — Ну почему именно сейчас… — Катриона уже не сдерживалась, заливая его грудь слезами и злясь на чертову судьбу.       Да, возможно, она мечтала об этом слишком сильно, но не была готова столкнуться — когда все повернулось так.       — Никто не ответит на этот вопрос, — выдохнул он, склоняясь к ее плечу, продолжая гладить волосы и спину. — Ты не будешь одна. Все будет в порядке.       — Не будет! Я уже не могу держать внимание, как раньше, мне не хватает сил на все.       — Я знаю. И не надо — на все. Пусть твои силы уходят только на тебя. Об остальном не переживай. Мы справимся.       — Ты хочешь, чтобы я сейчас бросила все, чем занималась столько времени? У меня только получилось подступиться к Бургу… Тебе сразу нужно было выбирать: признание других или наследник.       — Я думал, что на него уйдет еще больше времени. Ошибки случаются. И да — в этом виноват я.       — Отпусти… — Катриона вновь трепыхнулась. — Я хочу побыть одна.       Рован дал ей отступить, разжав объятия и отступив. Ладно. Пространство — так пространство. Настаивать не будет.       Проведя рукой по ее щеке, стирая влажность, он вышел из ванной, прошел в комнату, накинул что-то из оставленных вещей, перехватил из сумки сигареты и вышел на балкон.       Стоило щелкнуть замку, Катриона сползла вниз по стене, снова дав волю слезам. Она должна была понять сразу. Если бы цикл был в порядке — поняла бы сразу. Если бы не этот страшный диагноз… Она злилась на себя. Еще больше — на Рована за то, что он знал и не говорил. Она насиловала себя, стараясь сделать больше, лучше. Не спала ночами, продумывая каждую мелочь, каждый ход. Забывала о еде — все это время уже держа что-то живое под сердцем. Она знала до и знала сейчас: Рован не тот, кто будет трепетно к ней относиться. Ей было более чем достаточно того, что он дает. И она не смела просить большего — любви. Он сказал, что не сможет ее дать, и она приняла. Но это… Она раскрыла ему себя, сняла броню, показав хрупкую, несбыточную мечту — быть мамой. Она была уверена, что никогда не сможет, жила и мирилась с этой болью. И теперь не могла смириться с другой — той, что, будто ядовитая змея, шипела ей в ухо о том, как мерзко и подло подступил Рован. Он видел все: как она себя изводит, старается. Знал, что она беременна. Знал, как это важно для нее. Если бы случился выкидыш, она бы вряд ли поняла… Ей казалось, что она нашла того, кто не толкнет ее в спину ради своих интересов.       Катриона долго сидела в ванной. Когда вышла — была полностью опустошенной. В ней росла уверенность, что против нее повернулся весь мир.       Рован все это время провел на прохладном балконе, куря почти без перерыва. Одни сигареты тушил о жестяную банку, другие — о руку, пытаясь хоть что-то почувствовать. Мог или нет — уже неважно. Где-то внутри что-то противно скребло, оставляя невидимые следы. Противное чувство, что он обложался, посещало его редко, но в этот раз оно было едким.       Он услышал, как хлопнула дверь ванной, обернулся, чтобы рассмотреть Катриону через стекло. Отпрянув от подоконника, вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.       Катриона кожей ощущала, как невидимые копья втыкаются в ее тело. В спину, которую должны были закрывать.       Ей хотелось кричать, рвать и метать. Она сдерживалась. Выдавали лишь трясущиеся руки, беззвучные слезы и ком в горле, который никак не удавалось проглотить, пока она натягивала вещи.       Рован молча наблюдал. Видел, в каком она состоянии, но не спешил прикасаться или подходить. Ей нужно было пространство — он даст. Переждет, пока успокоится, — и тогда поговорят.       — Я ухожу… — хрипло просипела она, взглянув на, как всегда, собранного Рована, наблюдавшего со стороны.       — Вижу. Я тебя отвезу, — он внимательно следил за ее сжавшимися губами, за тем, как тянутся руки. Ему не нравилось, что до этого дошло.       — Нет. Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь. Никогда не будешь искать, — Катриона не моргая смотрела ему в глаза и не видела в них ничего, кроме раздражения на «истерику».       — Не говори чушь. Ты знаешь, что я в любом случае тебя не отпущу.       — Ты говорил, что убьешь меня, если я предам тебя. Но не спросил, что будет, если предашь ты, — Катриона горько усмехнулась, почти истерично: во взгляде ничего не менялось, лишь прибавлялось злости. — Я не собираюсь ничего тебе объяснять. Когда-нибудь ты сам поймешь. А до того — не смей ко мне прикасаться, подходить, искать, произносить мое имя. Иначе я заберу все, что дала тебе. Разрушу все по кирпичику. И ты знаешь, что я могу это сделать. Никогда больше не переходи мне дорогу. Я больше не стану тебя щадить.       Рован лишь чуть наклонил голову, прищурился. Злость медленно поднималась со дна — пока она швырялась угрозами.       — Уверена в своих словах?       — Более чем. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. И ни с кем.       В одно мгновение он оказался рядом, навис горой. Кулаки стиснуты — будто ослышался.       — Повтори.       Катриона молча выдержала его взгляд. Она не собиралась больше выполнять ни единой просьбы.       — Не ищи меня, — повторила она и ушла к двери.       Стоило ей выйти и хлопнуть дверью, послышался звон. Зеркало шкафа разлетелось в дребезги от одного удара. На светлый паркет брызнула кровь из рассеченных костяшек. Рован не чувствовал боли — внутри все сгорала от другого.       — Сука, — выплюнул он, ударив по другой дверце и рассыпав зеркальную крошку.       Его душило. Ярость, непонимание, ощущение тысячи игл — вонзавшихся под кожу. Он и правда не мог двинуться за ней. Она, черт возьми, поставила его на колени, потому что эта женщина никогда не врала. Способов растоптать его в порошок — слишком много, и она может выбрать любой. Или все. Тогда от него ничего не останется.       Рован уехал из квартиры почти сразу. Гнал по улицам, игнорируя светофоры и сигналы. Не ответил ни на одно слово, когда приехал в Подгорье и спустился на средний уровень. Он просто схватил первую попавшуюся девку со светлыми волосами — не удосужившись узнать, чья она, ему здесь было дозволено все, — и утащил вниз, раздевая и привязывая к столу. Та визжала и вырывалась, молила его не трогать, но он будто не слышал. В ушах стоял ее голос — твердый и уверенный, повторяющий, чтобы не искал, что не хочет иметь ничего и никого общего. Последнее резало сильнее всего. И противный внутренний голос шептал, что он знал, что так и будет.       Он резал наложницу так, как хотел порезать ее. Оставлял на неидеальной коже порезы там, где мечтал оставить на Катрионе. Но это не помогало. То, что обычно утихало, стоило увидеть на столе очередной «шедевр», теперь набухало и нарастало, грозясь вылиться во что-то иное, чтобы затем замереть. Этого было чертовски мало. И Рован уже знал, что никогда не станет достаточно.