Часть 6

Что ты можешь сказать

Моей ярости, радости?

Тот, кто моих вершин не достиг?

Тает время души

В черной старости, лютой старости.

Я пришла, чтоб опять тебя не простить.

      Это было одно из тех редких мест, где всегда было светло, тепло и совершенно тихо. Крыло, в которое не проникал резкий зимний ветер, бродящий по длинным бетонным коридорам базы, сюда не добирался. Здесь не были слышны ни приглушенные крики пленников, ни грубый смех наемников, ни вечная возня и перебранки между наложницами. В этой части царил покой — созданный только для одного.       Это было убежище, тайник, куда не допускались беспокойства внешнего мира. Здесь всегда пахло чем-то чистым и нежным: может быть теплым молоком, может быть фруктами, а может — новой жизнью.       Сейчас на руках — настоящее сокровище. Бесценный алмаз, самое хрупкое. Крохотный человечек — дочь, прижимающаяся губами к груди. Маленькая Луна.       Она мирно сопела, иногда чуть шевеля пальчиками, подрагивая ресницами во сне. Еще не зная ни зла, ни страха, ни опасности, Луна воспринимала этот теплый островок как весь свой мир. Ее крохотное личико уже неуловимо напоминало отца — изгибом губ, формой бровей, цветом волос и глаз. И мать — чья мягкая нежность передавалась дочери в каждом касании.       Из всех троих детей Луна была самой спокойной. Она почти не плакала, быстро успокаивалась, стоило оказаться на руках матери и вкусить ее молоко.       Арей был другим. Не таким взрывным и неусидчивым, как старший брат, он все еще держался рядом с матерью — тихий, сдержанный, больше наблюдатель, чем участник, до тех пор, пока его не задевали. В нем жила особая самостоятельность, словно он все время о чем-то думал, хранил внутри свои тайны даже в столь малом возрасте.       А вот Марвин все чаще выбирал отца. В нем все сильнее проявлялись жажда силы и соперничество — то самое, что было заложено Рованом и временем. В Марвине все яснее проступала кровь Рована: стремление идти на конфликт, желание подняться выше всех, отказ признавать даже собственную слабость. Он ревностно относился к вниманию матери, когда ему казалось, что он остается в тени младшего брата и сестры. Он был точной копией Рована — будто в нем текла только его кровь.       Они были разными, ссорились и обижали друг друга, но Катриона любила их одинаково сильно и без остатка. Каждый был для нее огромным сокровищем, которое она трепетно и остервенело оберегала.       В соседнем крыле, было, возможно, не так светло, да и пахло будто бы не так сладко, потому что там в основном правила другая половина.       На полу лежали маты, на стенах — всевозможные мишени, чуть в стороне висели груши разных форм и размеров, чтобы оттачивать мастерство ударов.       Рован внимательно следил, как сын наматывает эластичную ленту на пока еще крохотные кулаки. Ему не хватало терпения — хотелось скорее драться, поэтому он уже несколько раз разматывал и наматывал ленту снова, кипя в себе. Пока что. Хоть тренировки начались совсем недавно, Рован уже прекрасно видел, что выльется в процессе.       Арей пока что не участвовал, но всегда наблюдал. Рован все чаще замечал, как младший сын внимательно впитывает каждое слово и каждое движение. И, видят судьбы-суки, когда пройдет время, он соединит в себе острый ум матери и силу отца так, что остальным будет страшно.       Нет, Рован никогда не сравнивал сыновей. Они просто разные. Каждый — совершенен. В каждом он видел сильные стороны, которые потом помогут им по жизни.       Лишь дочь была отдельной строкой в его жизни. Порой Ровану было по-настоящему страшно прикасаться к кому-то столь нежному и маленькому. До ее появления он никогда не хотел дочь, потому что в его мире ценности в девочках не было. Для них в основном существовал один путь. Но стоило ей появиться — как и с ее матерью — все перевернулось. Для себя Рован решил, что Луна никогда не познает ни капли боли, унижений и грязи. Этому он и учил сыновей: они должны будут защищать сестру, если и когда его не станет.       Рован наклонил голову набок, продолжая смотреть на Марвина, как тот сражается с лентой.       — Хорошо, мы подождем до вечера, — подогнал он его.       Мар тут же вскинул голову, прожигая отца взглядом.       — Они мне вообще не нужны! — и демонстративно скинул ленты на маты.       — Конечно, не нужны. Будешь без них, — Рован лишь пожал плечами. Большая часть его слов всегда пролетала мимо. Он научится только на своих ошибках.       Рован присел на корточки, выставляя перед сыном обе руки в боксерских лапах для отработки ударов.       — Вставай в стойку. Нет. Ногу дальше, правый локоть выше, — командовал он. — Не держи так кулак.       — Мне так удобно.       — Так неправильно.       — Мне так удобно.       — Хорошо, бей. Сломаешь руку — никаких тренировок, — потакать он точно не собирался. Его роль — давать мальчикам строгость.       Марвин зло выдохнул, сверкнув темным взглядом. Но пальцы переставил — больше на костяшки, как учил Рован. Ударил быстро, свирепо, выплескивая раздражение.       — Ты можешь сильнее. Не задерживайся между ударами. Правой, левой, снова правой, ногой. Давай. Еще раз.       Он давал ему все, что знал сам, и даже больше.       Тишина нарушалась ближе к вечеру, когда вокруг Катрионы собирались дети. Арей тихо и терпеливо любил пока играть в шашки и шахматы по своим правилам — расставлял фигуры, как ему нравилось. Он еще не понимал суть игры, но Катриона знала: у него складывается аналитический ум. Марвина приходилось осаждать, когда он становился чересчур шумным и импульсивным в перевозбуждении после целого дня уроков, занятий и тренировок. Его глаза горели, ему хотелось рассказать все, показать. И когда Катриона просила быть тише, чтобы не будить сестру, в глазах что-то сверкало — обида. Марвин затихал, но уже не горел желанием делиться, хоть знал, что мама выслушает. И раскрывался лишь после — когда оставался с ней один на один, превращаясь в ласкового мальчишку.       До ночи, после того как дети укладывались спать, Катриона просиживала у дочери. Смотрела, любовалась этим крошечным созданием. Луна просыпалась под самый поздний вечер и, со слезами и голодом, звала мать. Та всегда была рядом: прикладывала к груди, садилась у окна и смотрела, как Луна, причмокивая, закрывает глаза. Маленький ангелочек.       Ровану нравилось заходить в комнату дочери в то время, когда Катриона кормила ее. Что-то было в этом — он не мог до конца понять что, но это не мешало ему наслаждаться видом и умиротворением. Он наконец мог чувствовать спокойствие. Этот маленький миг стал их негласным ритуалом.       Он старался входить тихо, чтобы не пугать и не мешать громкими звуками. Всегда перед этим не курил, чтобы от него не несло табаком. В общем, старался, как мог, уважить маленькую Луну.       И в этот раз Катриона сидела на излюбленном месте, наблюдая за дочерью.       Рован подошел ближе, скользнул ладонью по ее руке и сел на широкий подоконник рядом.       — Сегодня все такая же жадная? — тихо, с легкой усмешкой спросил он, видя, как дочь и правда жадно приложилась к груди.       — Она не жадная, у нее просто хороший аппетит, — шепотом отозвалась Катриона, не отрывая взгляда от Луны.       Сдвинувшись немного и очень осторожно, Катриона прислонилась спиной к боку Рована, позволяя себе расслабиться после целого дня, в течение которого по очереди таскала на руках то Арея, то Луну.       — Жадный аппетит, — он уложил руку ей на поясницу, поглаживая. — Тебе просто необходим массаж, — выдохнул он у ее уха.       Катриона медленно повернула голову.       — Отодвинься от меня.       Он выгнул бровь, качнул головой:       — Что ты так на меня, чуть ли не рычишь?       — Да потому что мне хотелось бы остаться на трех детях.       — Ну хорошо, окей. А это как связано с тем, что мне нужно отодвинуться?       — Да потому что ты только подышишь — и вот, — кивнула она на дочь. — А когда предлагаешь массаж, он заканчивается всегда одним и тем же.       Он усмехнулся на такое замечание. Не то чтобы он только «дышал»…       — Предлагаешь больше никогда не трахаться? А то кто знает — вдруг моя сперма и через резинку просочится.       — Не пробовал вазэктомию? — похлопала глазами Катриона. — Самая надежная контрацепция.       — Давай сделаю, — пожал он плечами. — Только говорят, и с этим порой «прокатывает».       — Ты из меня конвейер сделать хочешь? — фыркнула она, одним движением показывая, что он совсем не изменился.       — Нет, — Рован закатил глаза и все же положил ладонь ей на лопатки, осторожно пробираясь к шее, перебирая волосы. — Никто не собирается делать из тебя конвейер.       Катриона рефлекторно отпрянула, передернула плечами от мурашек. Луна тут же откликнулась на движение — выпустила сосок и начала шлепать губами, сперва беззвучно, а потом с капризным плачем.       Обернувшись, Катриона едва не убила Рована взглядом.       Он благоразумно отодвинулся. А то и правда могла.       — Извини…       — Она только уснула, — шикнула она почти по-кошачьи, стараясь снова приложить дочь к груди.       Луна хныкала и отворачивалась — наелась.       — Сам укладывать ее будешь, — Катриона запахнула халат, пряча грудь, и осторожно обняла дочь. Встала, чтобы походить с ней по комнате, чуть покачивая и похлопывая по спинке, тихонько напевая колыбельную.       — Если она заснет со мной — уложу, — хотя это и станет для него квестом.       — Ты ни разу к ней даже не прикоснулся, — с укором бросила Катриона. Видела ведь: с сыновьями он куда ближе.       — Она маленькая. Я могу сделать что-то не так, — Рован услышал укор. С сыновьями он понимал, что делать. А с ней — нет.       — Она — твоя дочь, — Катриона отвернулась, продолжая баюкать Луну.       Она знала и понимала: для Рована женщина никогда не будет стоять наравне — даже дочь. Хорошо помнила его реакцию, когда он узнал, что будет девочка. Катриона думала, что придется умолять оставить ребенка, но не пришлось. И даже так она видела, что внимание распределяется неравномерно.       — Я знаю, что она моя дочь, — устало выдохнул Рован, приваливаясь спиной к откосу окна.       Ему было сложно — и все. Пусть она тоже его кровь, похожа на него, но было странно понимать, что придется взаимодействовать с девочкой. Он тупо не знал, как.       — Она не исчезнет, если ты будешь ее игнорировать. Да что ж такое… — Луна редко долго плакала — это и в самом деле был очень спокойный ребенок, — но сейчас она плакала все громче, надрывнее, протяжнее.       — Я ее не игнорирую. Я же прихожу сюда — к вам, — не согласился он, проводя ладонью по волосам.       — К нам? Ну конечно, мы же отдельно существуем.       — Не отдельно, — Рован качнул головой, гася легкое раздражение.       — Иди к себе, — бросила Катриона. — Если не собираешься ничего делать.       Выдохнув, он поднялся, подошел ближе к ней и дочери:       — Давай я попробую. Не факт, что она успокоится, но проверим.       Катриона взглянула на Рована и с неохотой повернулась, бережно отлепив от себя плачущую дочь, чтобы передать ему в руки.       — Придерживай ей голову.       Рован осторожно принял Луну, вспоминая, как именно поддерживать голову. Опыт был только с Ареем, да и то давно. Дочка заливалась только так — и поначалу даже сильнее, когда поняла, что не чувствует мать.       — Ну что ты, голосистая? — как мог мягко и тихо спросил он, прижимая Луну ближе. — Да, не такой красавец, как мама.       Катриона всегда говорила, что с детьми надо разговаривать — вот он и пытался. Может, успокоится.       Ее крошечные пальцы на миг сжались в кулачки; слезы по-прежнему катились по круглым щечкам, лицо покраснело от отчаянного плача. Казалось, Луна ощутила непохожее объятие, чужой запах, а с ним — нерешительность отцовских рук. Она вздрагивала чуть сильнее и ревела громче. Катриона сжала губы, наблюдая и едва сдерживая порыв вырвать дочь из его рук.       — Какой же ты странный… — тихо шепнула она больше самой себе и, не выдержав, положила ладонь на плечо Рована — чтобы хоть так держаться.       Луна ткнула его пальцем в подбородок, когда он склонился к ее маленькому личику, и, внезапно устало хлюпнув, чуть стихла. Может, от испуга, а может, от интереса.       Он смотрел на пухлые щеки, мокрые от слез, на темные глаза, которые в ответ рассматривали его. Она снова «попробовала» его на ощупь — прошлась сначала пальцем по подбородку, а потом и всей ладошкой.       — Вроде не колючий, брился, — все так же тихо сказал Рован дочери, не обращая внимания на шепот Катрионы.       Луна и правда была такой крохотной в его руках, что он даже боялся шевельнуться, чтобы ненароком ее не задеть.       Катриона шагнула ближе, прижалась щекой к его плечу и провела пальцем по щеке дочери, утирая мокрые дорожки. Луна закряхтела, сморщилась и ухватилась за палец матери.       — Какая ты хорошенькая… — еще тише прошептала Катриона.       Рован погладил ее маленькую руку с той стороны, где держал. Да, она была хорошенькой — как и всякие такие маленькие дети. Но он не помнил, чтобы в голосе Катрионы было столько умиления. Или просто забыл.       — Как мы смогли создать это маленькое чудо?..       — Видимо, очень старались, — чуть улыбнулся он. Луна вновь потянулась к его лицу, еще раз ощупывая.       — Поцелуй ее, — шепнула ему на ухо Катриона.       Рован наклонился чуть ниже, ближе к дочери, чувствуя, как от ее кожи пахнет молоком, присыпкой и чем-то еще неуловимым — тем, чем пахнут только младенцы. Сначала к его губам прижалась ее маленькая ручка, а потом, когда она скользнула по щеке, Рован осторожно чмокнул Луну в лоб, ненадолго задержав поцелуй.       Луна зафырчала, вжала голову, зажмурилась и издала звук, похожий на тоненький смех. Ее огромные темные глаза уже с большим интересом изучали его лицо.       Он слегка склонил голову набок, отстранившись. Интересный звук…       — Уже не такой страшный, да? — поинтересовался Рован.       — Ну как бы тебе сказать… — ответила за дочь Катриона, тихо посмеиваясь.       Он косо глянул на нее, цокнул языком:       — Мар говорил тебе, что хочет череп на всю спину?       — Ремня он не хочет? Удумал.       — Скорее всего, выдержит ремень, а потом по новой спросит. Ты же знаешь.       — Обойдется. Пока я жива, ни капли чернил в его кожу не попадет.       Рован на это только хмыкнул. Будто когда Марвин подрастет, будет спрашивать.       — Страшно представить, что будет в пубертат.       — Выбирать себе спутницу будет — вот что. Вот появится у него наследник — пусть хоть на жопе черта колет.       — Катриона, лет в пятнадцать он даже нас в известность об этом не поставит. Просто придет показать результат.       — Значит, мы будем сидеть в яме и смотреть, как рушится все, что я создала. Что мы создали.       — Ну уж не в яме… — вздохнул он, слегка покачивая Луну, которая притихла и будто прислушивалась к их разговору.       — К тому же, я уже присмотрела несколько кандидаток. И для Арея тоже начинаю.       — Не рано ли?       — Вот поэтому ты и профукал все в один момент. Ты не смотришь дальше.       Рован закатил глаза.       — А если они им не понравятся?       — С каких это пор ты стал таким сентиментальным и чутким?       — Я не сентиментальный и не чуткий. Просто хочу услышать твои мысли. Арей сам поймет, как лучше поступить — у него твой ум. А Марвин… Он отреагирует так, как отреагирует, если забрать у него свободу выбора.       — Потому что я не могу пустить все на самотек. Нам нужны кланы, которые укрепят наше влияние и положение. Я не понимаю, почему ты этого не понимаешь. Ты вырос в этой среде и все знаешь. Нет, может, у вас принято делать все проще — штамповать наследников с наложницами. Я знаю, что им может не понравиться мой выбор, но главное, чтобы он нравился мне. Марвину может понравиться глупая идиотка из Склепа — только толку от нее не будет.       — Да, я это тоже понимаю, — кивнул Рован, прекрасно сознавая, что пытливый ум его женщины продумал не на годы — на десятилетия вперед. — Для Луны тоже уже кого-то подбираешь?       — Нет. К тому моменту, когда ей исполнится шестнадцать, будет достаточно зрелых наследников, среди которых я попробую выбрать. Луна — мой тайный козырь.       — Сначала их еще нужно будет проверить на вшивость, прежде чем рассматривать.       — Правда? Как же я об этом не подумала?       — Боже, в тебе сегодня столько сарказма… — вновь закатил глаза Рован.       — Потому что ты меня выводишь. Постоянно. Удавила бы.       — Ну вперед. Я в последнее время крепко сплю, попробуй ночью.       — Твое счастье, что мне лень идти в твою спальню.       — Если хочешь, останусь у тебя, чтобы не пришлось идти.       — Ты просто невыносимый. В последнее время ты меня правда бесишь… — Катриона глубоко вдохнула и выдохнула носом, о чем-то задумавшись. — Нет…       — Что — «нет»? — последовал логичный вопрос: она не продолжила.       — Господи, если я опять беременна, я заставлю тебя сам себе яйца отрезать…       — Тогда хорошо бы тебе не быть беременной… — яйца резать не хотелось, а Катриона и правда могла заставить. — Ладно, наверное, и правда лучше сделать вазэктомию.       — То есть яйца тебе дороже ребенка?       — Господи, нет, — устало проговорил он. С ней невозможно спорить.       — Что тебе не нравится, я не пойму? — от того, чтобы встать в позу, ее отделяла лишь Луна, которая притихла после небольшой истерики и моргала все медленнее.       — Мне все нравится, Катриона. Успокойся. Это была тупая шутка. Неуместная. И если ты беременна — здорово. Больше детей — больше забот в старости, а значит ясный ум, — Рован будто понял, что пока на его руках Луна, ему не достанется, как могло бы. Он прижал ее к себе, понемногу укачивая, чтобы она совсем заснула.       — Ты. Просто. Невыносимый, — зашипела Катриона, отходя к окну, чтобы сесть и наблюдать оттуда.       Оставалось надеяться, что к моменту, когда Луна уснет, Катриона остынет.       Он медленно прошелся по комнате, стараясь укачать дочку. Петь он не стал — вряд ли бы зашло, но легкие покачивания и поглаживания по ручке быстро дали результат. Луна засопела, смешно раскрыв пухлые губы буквой «о».       Рован подошел к ее кроватке и склонился над ней, осторожно перекладывая с рук и укладывая так, чтобы ей ничего не мешало, накрыв тонким одеялом. Похоже, это было не так страшно, как он думал.       Катриона молча наблюдала из своего любимого угла. За столько лет ей все еще казалось странным, что Рован и правда старается. Она знала, что его пыточная не пустует, его «хобби» никуда не исчезло, что он так же кровожаден. И при этом видела его искренние попытки сделать все, чего она от него требовала. А требовала много и постоянно.       — Видишь? Никто не отгрыз тебе руку.       — Не отгрыз, — кивнул он, еще раз глянув на дочь — как сладко она уснула, — и сел рядом с Катрионой, прислоняясь спиной к откосу окна.       — Твоей «игровой» нужна уборка. Даже во дворе вонь стоит, — прикрыв глаза, Катриона откинулась на спинку кресла.       — Хорошо. Отдам поручение — вычистят тщательнее. Завтра запаха не будет, — он наклонил голову, оглядывая ее спокойное лицо.       — Кто был на этот раз?       — Разве это важно?       — Нет. Просто интересно.       — Я не помню ее имени, — для Рована жертвы в массе были безликими. — Рич передал, что она своровала безделушку у одной из наложниц, чтобы подставить его фаворитку. Ему лень было разбираться самому.       — Как скучно. Я думала, ты продолжаешь завлекать глупых девочек к себе в логово.       — Как видишь, нет. Может, я постарел?       — Может…       Рован придвинулся ближе, перехватил длинную прядь светлых волос Катрионы, накрутил на палец и тут же распустил.       — Тебя что-то беспокоит?       — Кроме того, что мне нужно каждый день сцеживать молоко — ничего, — качнула она головой.       — Помочь с этим? — он снова накрутил прядь, проводя по ней большим пальцем.       — Хочешь посмотреть, как мне приходится доить себя этим орудием пыток?       Рован придвинулся вплотную, легонько толкнул ее плечо подбородком и поцеловал.       — Зачем нам орудие пыток? Можно обойтись без него.       Катриона приподняла веки, взглянула на Рована с той редкой теплотой, на которую еще была способна, когда отпускало.       — Ты? И без пыток? — легко улыбнулась. — И правда постарел…       — Тебя мне нравится «пытать» по-другому. Ты же знаешь.       Катриона цокнула, закатив глаза.       — Ты — настоящий извращенец, знаешь?       — Может быть, — тихо протянул он, отпуская волосы и скользя рукой к груди, отодвигая ткань халата.       — Ну что ты делаешь? — она почти истерически захихикала, отвернув голову и закрыв глаза. — Это не для тебя.       — Не для меня, — согласился Рован, хотя рука скользнула дальше, мягко мазнув пальцем по соску. — Но немножко. Самую малость.       И без того твердые соски отозвались на касание, сморщившись еще сильнее.       — Ну хотя бы не при ребенке!..       — Конечно, не при ней, — он потерся носом о ее обнаженное плечо, глубоко вдыхая сладкий аромат.       Когда Рован становился таким ласковым, Катриона никак не могла поверить, что можно так убедительно притворяться. Может, и не притворялся — она до сих пор не пришла к выводу.       — Пойдем в спальню.       Ему не нужно было повторять. Он шустро поднялся, помог ей встать, не поправляя халат. Налитая грудь с затвердевшими сосками выглядывала из выреза и соблазняла еще больше.       Рован увлек ее из комнаты Луны в спальню, где большая кровать позволяла многое. Он уложил Катриону на мягкое покрывало, развязывая пояс халата и оголяя тело. Наклонился, покрывая низ живота поцелуями, медленно поднимаясь выше, отметив про себя: потом тем же путем он спустится вниз.       Ей стоило перестать удивляться, как она родила от Рована троих детей, если он может быть таким, когда нужно, — ласковым и нежным. Ей было любопытно, что у него в голове, когда он смотрит на нее обнаженную. Не знала, угасла ли его страсть к ее коже, когда появились первые растяжки. Если грудь Катриона подтягивала, то светлые полосы внизу живота, на боках и груди убрать не получалось. Двое крупных сыновей растянули ее, пока она носила их под сердцем.       Мягкие поцелуи добрались до груди, сейчас особенно чувствительной от молока. Боль немного спадала после кормления, но тяжесть оставалась.       Рован обвел ареолу языком и кончиком прошелся по соску, лаская его, прежде чем мягко втянуть в рот. Кусать он, конечно, не собирался — разве что чуть-чуть «поиграть».       Он втянул сильнее, создавая легкий вакуум, и почувствовал, как полилось молоко — сладкое, обволакивающее язык. Странным это ему не казалось. Скорее наоборот.       Ощутив, как Катриона заерзала, Рован просунул колено между ее ног, не давая сдвинуться.       Катрионе хотелось поставить ему клеймо «собственник». Сейчас меньше, но когда родился Арей, Рован ревновал, как ни скрывал. Его раздражало, что сын забирает у него его женщину. Он не должен был бороться за внимание с детьми, но его натура — желающая обладать без остатка — лезла наружу. И даже сейчас. Даже молоко должно было принадлежать и ему.       Странно и неправильно — но не неприятно. Он мягко сосал, глотая молоко едва ли не с большей жадностью, чем Луна. Но ей нет и года. Зато он не кусается…       С тихим мычанием Катриона провела руками по его плечам, шее и поднялась к затылку, перебирая пальцами короткие волосы.       Он прикрыл глаза, поддаваясь ее касаниям, продолжая пить молоко, а затем поднял взгляд на ее лицо — расслабленное, с чуть приоткрытым ртом. Ее глаза медленно гуляли по нему, руки гладили голову.       Пока он пил из одной груди, пальцы невесомо ласкали другую, обводя сосок по кругу.       — Оставишь дочь без молока… — томно выдохнула Катриона, прижимаясь к его колену. — Совсем совести нет…       С тихим чмоканьем Рован отпустил сосок, лизнул напоследок.       — Не оставлю. Я же не изверг, — по крайней мере не для нее.       Он пошевелил коленом, чувствуя, как она сильнее прижимается, и снова прижался губами к ее коже, медленно-медленно продвигаясь ниже.       Для Рована кожа Катрионы по-прежнему была идеальной. Никакие растяжки ее не портили. Зная, что эти следы — от того, что она носила его детей, — он считал ее еще идеальнее.       — Ну куда ты лезешь? — приподняла она голову. Грудь все еще оставалась тяжелой, молокоотсос ждал потом. — Опять наврал. «Помогу-помогу»…       — Сюда, — Рован опустился губами к лобку, покрывая быстрыми чмоками, а потом медленно провел языком по губам. — Ты начала пугать меня, что я оставлю дочь без молока, — он смотрел ей в глаза, разводя ноги шире и снова медленно скользя по складкам, сосредотачивая кончик языка на клиторе.       — Судя по тому, как оно иногда течет само по себе, — я могу накормить всех твоих цепных псов…       Катриона сжалась на миг от щекотливого чувства. Может, после трех естественных родов там стало не так чувственно, после разрывов и отвратных «советов» сделать «стяжку для мужа», но язык Рована все еще умел делать ей хорошо — заставлял ерзать, искать больше, а потом уходить от прикосновений, когда становилось невыносимо.       — Ни за что, — почти зарычал он, отрываясь лишь на секунду, и снова прижался, прибавив интенсивности. Рован не хотел даже мимолетом думать о «цепных псах» рядом с ней.       Лаская ее жадно и чувственно, он наблюдал, как Катриона не находит себе места, срывается на тихие стоны, пытается свести ноги, которые он крепко держал. Он снова вел ее по грани — то подводя совсем близко, то уводя на мучительно томный уровень.       — Ну пожалуйста… — вымученно застонала она, елозя бедрами, чтобы язык коснулся там, где нужно больше всего.       Бороться было бесполезно. Он держал крепко, да она уже и не рыпалась — сама тянулась к его рту.       Он улыбнулся, наслаждаясь ее тонкой мольбой, и ярко, интенсивно закружил языком там, где она особенно жаждала. Дрожащие ноги Катрионы только сильнее раззадоривали его азартом доставить ей удовольствие.       Спальня наполнилась тихими стонами, перетекающими в протяжные и более громкие. Катриона цеплялась за его волосы, толкая его ближе, чтобы не останавливался. И когда ее бедра свело, она наверняка выдрала у него клок, вжимая голову в себя.       Моральное удовлетворение скользнуло по плечам Рована, стоило услышать, увидеть и почувствовать, как Катриона растаяла на кровати, тяжело дыша.       Оставляя мягкие поцелуи, он медленно отстранился и уложил голову на ее дрожащее бедро.       Катриона тихо расслабилась, наслаждаясь упругими волнами оргазма.       Ей понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя и посмотреть вниз — на Рована.       — Твоей фаворитке жутко не повезло, что она не может испытать твой язык.       — Видимо, — он лишь пожал плечами, отпуская ее бедро, проводя ладонью по животу и боку, рисуя узоры. Все остальные все равно никогда ничего в нем не задевали.       — Она симпатичная, — отстраненно сказала Катриона, запахивая халат поверх его руки. — И говорит немного.       — Она тебя беспокоит? — Рован внимательно рассматривал ее лицо.       — Нет. Она мне нравится, — пожала плечами: по большей части, кроме детей, ее ничто не беспокоило.       — Если начнет — не молчи, — ему было не важно, как к этому отнесется Дея. Катриона стояла и будет стоять выше всех — вместе с детьми.       — Не начнет, не переживай. Она не идиотка, чтобы переходить мне дорогу. А то, как часто ты трахаешь ее, — только твое дело.       — Мало ли, — он вытянул ладонь из-под халата и положил поверх.       — Не «мало ли». Ты знаешь, я рядом лишь из-за детей. Когда-то я хотела от тебя большего. Глупо было ждать. Но сейчас мне есть чем заполнить пустоту.       Рован отстранился от ее бедра и передвинулся выше. Уходить он не собирался.       — А если честно: ты до сих пор хотела бы большего от меня — там, в глубине, — или тебе все равно? — в подобные моменты они могли говорить открыто, но Рован чувствовал: Катриона так и не открыла ему ту последнюю дверь, которую захлопнула и заперла, когда ушла.       Катриона грустно улыбнулась — без ехидства и насмешки. Взглянула на него и покачала головой.       — Я живу ради детей. И благодарна тебе за них. Ты стараешься, я вижу. Я счастлива быть матерью. Но как женщина я никогда не была счастлива рядом с тобой. И не буду.       Он только кивнул, легко касаясь ее рукой.              Ни одна женщина не была бы счастлива с ним. Это просто правда — без украшательств, иллюзий и мишуры. В мире, где он существует, нет такого понятия, как «счастье». Там другие принципы, другие мотивы. И, наверное, это должно ужасать, но он давно уже не испытывал ничего. Так есть — и так будет.       — И я благодарен тебе за детей. И за то, что ты осталась рядом. Что мы смогли создать все, что у нас есть. Ты и они — единственное ценное, что у меня есть. И так останется.       Катриона кивнула в ответ, молча сдвинулась и поднялась с кровати.       Рован был прав. Последняя дверь для него была навсегда закрыта и заколочена. С тех пор, как Катриона пришла к решению объединиться, они ни разу не оставались на ночь в одной спальне. Ни разу за все эти годы. Она всегда уходила к себе после всего. Закрывалась. Больше не говорила о том, что ее тревожит, — только по делу. Иногда накатывало: она вспоминала моменты, когда они действительно были близки, когда доверяла ему полностью. Уже не плакала — та пустота осталась пустотой. И даже если Рован называл ее своей, она знала, что это не так. Она больше никогда не будет принадлежать ему. Только детям. Поэтому ей было все равно, с кем, как и как часто он проводит ночи, кого заманивает к себе в пыточную. Как отцу своих детей она была благодарна, но как мужчину ненавидела всей оставшейся душой — потому что так и не простила.       Рован перевернулся на спину, когда она встала.       В глубине он знал: эта дверь между ними не откроется никогда — что бы он ни делал и как бы ни просил. Он всегда считал себя всесильным, самоуверенность хорошо подпитывала это чувство. Но никакая сила не вернет его назад, чтобы исправить то, чего он не должен был делать никогда: открывать ей спину. Одно неверное решение стоило слишком многого. И Рован никогда не сможет заплатить эту цену.