Часть 5

Она — мать, чьи дети ждут приказ.

Арахна восстала — настал её час.

      Король мертв. Об этом очень скоро заговорил весь город, погружаясь в хаос. Погромы, разбои. Пришедшие к власти люди «переворачивали» устои, ставили свои порядки, наплевав на безмолвное отчаяние тех, кому нужен был король. Король мертв!       Король нищих держал под контролем самые нижние этажи городской жизни: бродяг, сборщиков слухов, уличных воришек, посредников и мелких дельцов. Когда его власть исчезла, сделки и негласные законы обернулись пустой формальностью. Во дворах и подвалах начались стычки: вчерашние союзники в одночасье стали похожи на разъяренных собак, внезапно лишившихся хозяина. Место каждого старого правила занял голый страх и стремление ухватить хоть крошку власти.       Вместо прежнего баланса пришло резкое, раскачивающееся насилие: погромы, грабежи, налеты, когда банды разоряли друг друга. Обычные люди стали избегать даже центральных кварталов.       Король нищих следил за неформальным кодексом улицы: детей и стариков не трогают, чистые деньги не берут силой, женщины под защитой общины. После его исчезновения этот кодекс быстро размывался. Подростки, оставшиеся на улице, оказались легкой добычей.       В условиях хаоса слухи стали оружием куда опаснее пули: кто-то распространял информацию о новом наследнике, кто-то — о внезапных предательствах. Многие прежние соратники короля нищих в спешке пытались скрыться или пересмотреть свои позиции, чтобы не пасть жертвой разборок между новыми кланами.       Отсутствие центра силы потянуло вверх «спящих» игроков: мелких чиновников, бандитов из пригородов, представителей нового бизнеса, готовых платить за безопасность больше и быстрее. Формировался новый совет из лидеров — куда жестче, беспощаднее, без права на сострадание. Власть переходила к тем, кто мог держать город в страхе, а не в балансе.       Город менялся — безжалостно, быстро, тревожно. Каждая ночь приносила новые фамилии, новые сводки, рассказы об очередном падении: без короля нищих вся городская тень обнажилась, показав, насколько порядок хрупок и что за ним всегда стоит чья-то воля. Там, где она исчезла, осталась только ярость, и каждому теперь приходилось выбирать: идти по чьим-то кровавым следам или самому остаться безликим.       За ним тянулась гора трупов. Больше не было изощренных планов и долгих периодов ожидания. Все вернулось в свою стихию. Он просто брал и резал. Подчинял. Кто не хотел преклонять колени — захлебывался кровью. Тех, кто вел двойную игру, надеясь, что «прокатит и вашим и нашим», показательно казнили — предупреждая, что случится за неправильный выбор. К черту изящные интриги — он мясник.       Доставалось не только чужим. Как-то один из его людей насмешливо протянул, что они все рискуют, потому что их главный потерял бабу, а вместе с ней и голову. Рован лишь раз глянул на этого смертника. Через несколько часов его соскребали с пола.       Он не давал намека, что его трогает эта тема. Рован сразу пресекал подобные разговоры, делая вид, будто тех месяцев и той женщины не существовало. Ничего не было. На деле же в нем зияла бездонная дыра, которая с каждым днем разрасталась, поглощая его миллиметр за миллиметром. Казалось, он уже не мог стать тверже, суровее, грубее, но, похоже, стал. Последняя капля мягкости, принадлежавшая лишь ей, утонула в океане жесткости — его самой мощной броне. Больше всего это читалось во взгляде. Он стал не просто нечитаемым — мертвым.

Четыре года

      Слухи мелких банд и кланов, что на доске появился новый противник, разносились все чаще. Кто-то говорил, что этот клан загнется через пару месяцев, кто-то пророчил максимум год. Новая сеть шла крохотными шагами по тем территориям, что некогда превратились в руины и пепел. Никто не знал, где их база, сколько у них людей — хотя бы примерно, — в кого они целятся. Все тупо ждали хода, готовые наброситься и сожрать, как пешку.       Но не стоит недооценивать противника — даже крохотного, который умеет ставить мат за пару ходов.       Проблемы начались у многих, когда стало невозможно перевозить ценные грузы: территория, где проходила главная аорта торгового пути, вдруг оказалась обособлена.       Никто не мог толком сказать, как это произошло и как отжать этот лакомый кусок, потому что Паутина была слишком прочной — будто из алмазных нитей. И большая часть игроков быстро смекнула, что проще войти в союз, чем воевать.       Рован искал обходные пути, намереваясь чуть ли не заключить договор с соседней страной, чтобы вести товары в обход. Но это было долго, дорого и трудно. А дело было в принципе: он знал, кем является таинственная Арахна. Он остро реагировал, когда кто-то из его людей заводил разговор о переговорах. Ему хотелось одновременно разорвать себе грудь, чтобы избавиться от чувства, преследующего его уже четыре года, и поддаться уговорам — лишь бы посмотреть Арахне в глаза.       Чьи-то слова оказались пророческими — Рован все понял. Он терзал себя самыми немыслимыми способами, чтобы избавиться от пустоты, но у него не вышло. И, скорее всего, не выйдет — по крайней мере не так, как прежде.       Паутина незаметно, но уверенно душила стальными сетями. Рована разъедала злая ярость. Никто из вчерашних врагов или друзей не мог навязать ему свою волю — только она. Только эта невидимая Арахна, с ее цепкими ручейками шепчущих голосов на улицах, ее неуловимой властью, ее бесконечным терпением.       Ни один его приказ, ни одна провокация не дали результата. Паутина не откликалась на угрозы, не пугалась давления. Рован отправил десятки запросов и людей. Каждый раз ответ был один — отказ. Без объяснений. Без права на повтор.       Когда самообладание окончательно ушло, Рован уже не сдерживался: потребовал аудиенции, передал, что хочет говорить лично с Арахной. Сменил тон на ультиматум: или договор, или война.       Его выворачивало от того, что он вынужден ждать, унижаться, просить доступ в сеть, в которой когда-то сам был едва ли не главным гостем. Он предлагал встретиться на территории своего клана. Итог прежний: нет. Никаких встреч на его землях — условия диктовала только Паутина.       Это унижение выедало его изнутри хуже внешних поражений. Его иссушало желание разрушить все до основания, если бы не знание: даже резня не даст результата против такой структуры.       В каждом отказе он слышал не деловой ответ, а презрение, вызов, личную пощечину.       Рован хотел мести, а не переговоров. Ему нужно было разорвать Паутину на части, выволочь Арахну из ее якобы неуязвимости и показать всем, что ни одна женщина, ни один мужчина — никто — не смеет поворачиваться к нему спиной.       Когда стало ясно, что сила не пугает Паутину и ни одного лазутчика не удается впихнуть внутрь крепости, Рован всерьез задумался залить землю кровью. Он хотел спустить на клан всех псов, чтобы увидеть, выдержит ли Паутина удар.       Но внутренняя пустота только разрасталась, не давая облегчения. Он не мог себе этого простить: рвал себя, вымещал злобу на подчиненных, но срывался раз за разом — ему нужна была не власть, а месть конкретному человеку, конкретной женщине, которую он не мог убить даже в собственных кошмарах.       И каждый новый отказ лишь подогревал бешенство до предела.       Задетые гордость и эго подпитывали ярость слишком сильно. Все в нем разрасталось в геометрической прогрессии. Но одновременно это сводилось к тому, что Арахна загоняла его в угол, не давая нормально существовать.       Его люди уже в открытую предлагали согласиться на условия, не боясь попасть под горячую руку. Но загнанный зверь становился лишь агрессивнее. Все всегда было на его условиях, под его эгидой, и сам факт, что вновь пытается поставить на колени именно она, вызывал дрожь.       Рован был измучен собой, окружением, ее тенью. Кровь и пытки уже не давали прежнего эффекта — все становилось пресным. До прыжка в пропасть оставался один крохотный шаг. Разум боролся с извращенными эмоциями, которые не позволяли поступиться тем, что еще оставалось. Он не умел плясать под чужую дудку и подлезать под каблук. Этого не было в его парадигме мира.       Но шли дни, недели — и становилось только хуже.       Похоже, все собственным ходом подводило к одному — к тому, от чего он воротил нос и на что огрызался. Но дальше так продолжаться не могло. Ему поставили шах, и Рован согласился встретиться на ее условиях.       Дом Теней был похож на паутину. Здесь не было бесконечных поворотов и тупиков, но везде были глаза. Уши. Слишком много людей для места, где Арахна должна была ощущать безопасность, — ведь теперь она выделялась. Но здесь работал отлаженный механизм. Передавался каждый шаг, взгляд, вдох Рована, пока его провожали к залу для аудиенции. Мимо идущая служанка, постовой, уборщица. Рован уже понимал, как это работает. Им платили не за физическую работу — им платили за глаза, уши и длинные языки. И все они двигались, выполняя свои обязанности так, что никто бы не заподозрил слежку. Они и были тенями — нитями, передававшими тайны и секреты, из которых Арахна плела прочную паутину.       Сопровождающие без слов остановились у большой тяжелой двери и через мгновение открыли ее. Он безучастно следил за ними, делая вид, что его не злит подобное обращение.       В зал его не пустили вперед, продолжая конвоировать в светлое помещение. Его взгляд уперся в затылок силовика, а затем одним быстрым мазком прошелся по остальному пространству — чтобы понять расстановку. Здесь сегодня должны быть разговоры, но кто знает, как и кто доведет.       Зал был пуст. Абсолютно никого не осталось, когда его оставили одного, но даже сейчас Рован ощущал, что за ним пристально следят. Это не паранойя — он знал, что Арахна действует так. От нее невозможно было скрыться нигде. На свету видели глаза, а в темноте — слышали уши. Жутко. Пронизано до костей контролем.       О внутреннем устройстве клана он успел узнать немало. Здесь все отличалось от привычного. Во‑первых, изоляция информации: каждый знал понемногу — Нити. Те самые глаза и уши, что передавали сведения Ткачам — приближенным, от чьего лица работала Арахна. Здесь не было места бессмысленному насилию. Убийства, пытки, публичные расправы допускались только по четкому приказу Ткача или Арахны. В Паутине не продвигали «своих» по дружбе: должности, права, доходы давали только за доказанные заслуги — уникальную информацию, организованные сделки. Каждая новая Тень и Нить должна была передавать сведения выше. За утаенные тайны расправлялись жестко и холодно — не для показа, а ради расчета.       В одиночестве Рован пробыл недолго. Двери зала открылись вновь, впуская Арахну.       К столу ровной, отточенной походкой шла как будто не Катриона, а кто-то другой. Очень хорошая копия. Она не была похожа на прежнюю себя, хоть лицо оставалось тем же.       К переговорам направлялась не тень и не Король нищих. Никаких неприметных вещей, спрятанного взгляда. Катриона держала голову ровно и, если бы позволял рост, смотрела бы на Рована сверху вниз. Белоснежный брючный костюм с жилеткой вместо пиджака идеально сидел по фигуре, высокий хвост лишь слегка качался при каждом шаге. Она прошла от двери к столу и остановилась прямо перед Рованом, глядя ему в глаза. В его глазах все так же горели ярость, раздражение, огонь. В ее — осколки превратились в лед, арктический холод.       — Приветствую, — сухо произнесла она так, будто несколько лет назад не вырвала из Рована часть и не оставила в груди незаживающую дыру.       — Ну здравствуй, — не мигая ответил он.       От милой девушки, что улыбалась старикам и отбросам в той разваливающейся столовой, не осталось следа. Перед ним сидела расчетливая сука — и по виду, и по нутру. Первым желанием в его воспаленном мозгу было снова уложить ее на стол и на этот раз доделать дело до конца.       — Если ты приехал только затем, чтобы потешить фантазии расправой надо мной, — не трать мое время. Теперь оно дорого, — Катриона проигнорировала пригвождающий взгляд, обошла стол и села ближе к окну, где солнце падало прямо на нее, пригревая.       — Нет, это уже безразлично, — Рован пожал плечами, шагнул к столу и отодвинул стул напротив. — Поговорим о деле. Что ты хочешь за открытие пути? — он облокотился предплечьями о стол, сомкнув подушечки пальцев, и не отводил взгляда от Катрионы.       — Я? Ничего. Я, как сказала раньше, не хочу иметь с тобой ничего общего, — Катриона холодно оглядела его. — Я дала тебе достаточно.       — Достаточно, — кивнул он. — Но сейчас ты просто перерываешь воздух, хотя я за все время никоим образом тебя не беспокоил.       — Мне казалось, что мои слова были достаточно ясными: я уничтожу тебя. Я дала тебе все, что ты хотел, — Катриона сощурилась, поблескивая холодной злостью. — И ты упивался своим триумфом. Решил, что все дороги тебе открыты. Но на деле ты обычный головорез, жаждущий крови и умеющий лишь разрушать. У тебя было достаточно сил и времени, чтобы увеличить влияние в разы. Но на что ты его потратил? На кровопролитие. Ты нес смерть и разрушение вместо того, чтобы искать союзников.       — И? Верно описала. Молодец, красноречие в этой сучьей упаковке не растеряла. И не пытайся «уничтожать» меня — ты это сделала в тот день. Так что оставь свои хитровыебанные попытки показать, какой властной стала. Все это было и тогда.       — Ты первый нанес удар. До сих пор этого не понял.       — О, понял отлично, Катриона. Лучше всех, — на губах мелькнула усмешка. — Та пустота, о которой ты говорила, проглотила и пережевала меня полностью.       — Нет, не понял. Ты убил во мне единственное светлое, что делало меня хоть каплю живой. Вонзил клинок прямо в сердце — своим наблюдением со стороны и безучастием.       — Я знаю и корю себя за это каждую ебаную секунду.       — Недостаточно. Я хочу, чтобы ты ползал и умолял о прощении — так же, как я просила тебя заполнить мою пустоту. И в тот момент, когда тебе покажется, что я готова простить, — я уничтожу тебя.       — Ты уже поставила меня на колени. Давно.       — Даже на коленях ты сумел нанести сокрушительный удар. Я доверила тебе самое дорогое — мечту, которую считала несбыточной. Единственную светлую частичку во мне. Ты никогда не поймешь, как трепетно я ее оберегала. Я упивалась лишь фантазиями, не имея возможности воплотить их в реальности. И когда оказался шанс… Ты не защитил этот лучик солнца. Знал, как это для меня дорого. Дороже жизни, власти, знаний. Дороже всего. И выбрал остаться в стороне, — Катриона потянулась к графину, налила воду, отпила, смачивая горло. — Тебе нужны пути? Хорошо. В ответ ты больше никогда сюда не придешь. Исчезнешь так, словно тебя не было. Больше мне ничего не нужно.       — Не нужно, — стул под ним скрипнул, когда он отодвинулся, чтобы встать. Он прекрасно понимал, что «пути» — лишь предлог. И раз Катриона согласна только на таких условиях, он не намерен соглашаться. — Похоже, я зря потратил твое время.       — Похоже, так, — она выдержала взгляд.       — Твои пауки меня проводят? — он дернул бровью, не желая первым отводить глаза.       — Они давно ждут за дверью, — она моргнула, переведя взгляд на дверь, за которой послышался голос.       Возмущенный женский крик — слишком знакомый Катрионе. Она тут же отставила стакан и быстро пошла к двери, чтобы успеть.       Ее шага не хватило каких-то метров: дверь распахнулась. Няня тащила мальчишку за руку, повторяя, что туда нельзя. Тот кусался, толкался и, наконец, ворвался в зал. Оставив перепуганную женщину за спиной, со слезами прижался к ногам Катрионы.       Она четко приказала держать его подальше от зала сегодня.       Дверь захлопнулась, отрезая зал. Катриона замерла — едва не в панике. Пульс взлетел, она впервые ощутила себя настолько уязвимой.       Застыл и Рован — не в силах вдохнуть. Казалось, даже если пройдет вечность, он так и останется стоять, не двигаясь.       Внутренности свело, а он продолжал смотреть на мелкого пацана, цепляющегося за ноги Катрионы. Нетрудно было догадаться, сколько ему лет, почему он так рьяно вырывался из рук няньки — и почему из‑под штанины мелькнули такие знакомые глаза.       Горло сжалось, что-то дикое заскребло по грудной клетке изнутри. Он был уверен, что она избавилась от ребенка после тех слов про «ничего и никого общего».       Резкий выдох вернул звуки. Громкие, яростные — закладывало уши.       — Можешь больше не стараться меня уничтожить. Ты только что это сделала, — тихо произнес он, сам не зная, услышала ли она. Других слов не было. Ничего не было.       Она не ответила. Не потому что не слышала — не могла. Все ее внимание было на сыне, слезно прижимающемся к ногам.       — Что случилось? — со скрипом, стараясь говорить мягко, спросила она, осторожно отстранив его и присев.       Он всхлипывал, никак не мог успокоиться, пока Катриона вытирала слезы со щек.       Он так похож на Рована… Каждый раз, глядя на сына, у нее сжималось сердце. Темные волосы, темные глаза. Она убеждала себя, что это только ее ребенок. Лишь ее. Ничьей больше. Но он, как и Рован, иногда не знал терпения. Не слышал, что говорят, делал по‑своему.       — Малек сказал… сказал, что ты уедешь… Что тебя заберут… — выдохнул он, содрогаясь в рыданиях, когда она прижала его к груди и поцеловала в темный висок.       — Никто меня не заберет. Все хорошо. Он пошутил.       — Тогда отрежь ему язык!       И это тоже было похоже на Рована.       Это было слишком. Будто кто-то включил пленку, прокручивая прошлое. Очень далекое прошлое.       Рован молча наблюдал, впитывая каждое слово, каждый знакомый жест. Все это будто прижимало его плитой, давя сильнее.       Он не знал, что делать. Сделает шаг ближе — она львицей вцепится в горло. Останется стоять — решит, что ему привиделось. Вот почему ее условие было таким. Эту тайну она собиралась защищать сильнее, чем короля нищих.       Истерика сына прошла быстро — стоило страху отступить, когда он прижался к матери.       Он нехотя отлип, чтобы не казаться плаксой, мужественно утер слезы и нос, еще раз взглянул на Рована.       — Какой страшный… — буркнул он, как это свойственно детям.       Катриона встала, повернулась, заслоняя собой сына. И тоже не знала, что делать. Но в любую секунду отдала бы жизнь — лишь бы защитить.       Рован глянул на Катриону, затем перевел внимание на мальчишку, который все равно выглядывал из‑за ее ног, стараясь рассмотреть.       — Такой и был замысел, — ответил он лично ему, поясняя про татуировки на лице, вызвавшие такую реакцию.       — Это ты пришел за мамой? — спросил тот, стараясь держаться мужественно, хотя позади хватал Катриону за штанину.       Она не могла двинуться, глядя в лицо Рована. Каждое слово резало больнее ножа. Он снова знал ее тайну — видел тот самый лучик, который она поклялась оберегать.       — Нет. Я пришел просто поговорить, — Рован ощущал ее взгляд, но смотрел только на мальчишку. — Но ты молодец, что сразу пришел проверить, все ли с ней хорошо.       Он по‑прежнему смотрел волком — с недоверием, со страхом, что пришли забирать.       — Милый, мне ничто не угрожает. Мой маленький герой, — Катриона опустила глаза, глянула через плечо на сына. — Иди к Маре, хорошо? Я скоро приду.       — Не пойду! Она не пускает меня к тебе!       — Это ненадолго, малыш, — ее рука опустилась на его черные волосы, мягко поглаживая.       Только глядя на него, в глазах Катрионы таял лед, сквозь который пробивались забота и нежность.       Мальчишка насупился, нахмурился, глядя ей в глаза, сжал зубы и кулаки — показывая недовольство, — но спорить не посмел. После долгого взгляда он нехотя отошел к двери, толкнул ее всем телом и вышел, еще раз глянув на гостя.       Только когда он ушел, Рован перевел взгляд с двери на Катриону. Все хладнокровие испарилось, сердце бешено забилось, гоня кровь.       — Никого общего, да? — бросил он ей ее слова.       — Никого. Это только мой ребенок, — Катриона сжала губы в линию и отошла к столу, чтобы сесть. Ноги дрожали.       Рован обернулся, усмехнувшись.       — Дай угадаю. Он лезет выше всех, собирает все шишки, потом лезет еще выше. Если что-то не получается — сметает все со стола или швыряет в стену. Будет стоять в углу до последнего, лишь бы не признать, что неправ. Он — моя кровь.       Катриона отвернулась, пряча болезненную улыбку. Так и было. Он мог быть несносным мальчишкой, доводить ее до истерики, когда казалось, что он убьется, а потом приходить, прижиматься и умолять ее не плакать.       — Лишь отчасти. Наполовину.       — На ту половину, которая никогда не дает покоя, — ему не нужно было видеть ее лицо — он слышал все в голове.       — У тебя был шанс, Рован…       Он шумно выдохнул, опустив взгляд.       — Я знаю… И знаю, что не заслуживаю еще один, но… — голос странно надломился и затих. — Хотя бы изредка. Тебе не обязательно говорить, кто я. Дай мне видеть его.       — Твоему клану нужен наследник. Любая наложница родит ты его — это тоже будет твоя кровь.       — Лишь наполовину. А дело — в другой половине.       — Он часто спрашивает, кто его отец… — едва слышно добавила Катриона, закрыв глаза, когда их начало жечь. — И я не знаю, что говорить… Думаешь, мне нужна власть, клан? У меня была одна единственная мечта, больше ничего. Теперь я строю стены, чтобы защитить его, потому что кроме меня этого никто не сделает.       — Это должен был сделать я, — голос Рована упал до шепота. — Защитить тебя и его. И я впервые в жизни не справился. Все, что было тут, — он ткнул себя в грудь, — или могло быть, ты вырвала с корнем и унесла. Я только оболочка. Внутри ничего нет. И все, что я делал, скольких без разбора убил, — была попытка хоть немного заполнить пустоту, вернуться к тому, кем был до тебя. Но ничего не вышло. Стало только хуже.       — Почему ты не соврал тогда? — Катриона прикусила губу, чувствуя, как по щекам бегут слезы, которые не остановить. — Ты мог сказать, что не знаешь… Это было слишком больно.       — Не знаю… — выдохнул он. — Правда сорвалась быстрее, чем я успел подумать о лжи. Я поступил ужасно, и оправданий нет, — он подошел к столу и сел на край. — Но я очень хочу все исправить.       — Как? Я не могу справиться с обидой и злостью. Я вспоминаю тот день — как волновалась, как было страшно… Начинаю жалеть себя — отвратительно… Думаю, что могло быть иначе. Я не строила иллюзий, что ты полюбишь меня, ребенка, будешь хорошим отцом, но мне казалось, что ты дашь стабильность. Останешься тем местом и человеком, рядом с которым я могла быть слабой. А вышло наоборот… Я четыре года живу с этой болью. Как ты собираешься это исправлять? Клясться в любви? Я знаю, ты никогда не любил меня и не полюбишь. Пообещаешь быть хорошим отцом? Но я знаю, что за тебя говорит собственник — желание обладать. Как ты собираешься это исправить?       — Я тоже не строю иллюзий, что ты простишь и все вернется. Но хотя бы могу попытаться — научить его защищать себя. Ему это понадобится. Он не будет вечно сидеть за стенами, которые ты возвела. Уверен, это не пропишется в его характере. Ты сама говорила, что обучишь моего наследника насмотренности, умению подмечать детали. Теперь я предлагаю научить твоего бить без промаха. А когда вырастет — забрать все, что от меня останется.       — Думаешь, здесь некому его учить? Не ты один уверенно держишь оружие.       — Уверен, обучат не так, как нужно ему.       — А как «нужно»? Стать монстром?       — В моем случае монстрами не становятся — рождаются, Катриона. Ему просто не хватит терпения учиться так, как учат других.       — Это не только твоя кровь. В нем достаточно терпения.       — И все равно недостаточно, чтобы следовать правилам, которые поставят кураторы.       — Тебе всегда всего недостаточно. Нет, Рован. Я не могу доверить самое дорогое предателю.       — Думаешь, я наврежу ему? — он качнул головой.       — Ты умеешь только разрушать, Рован.       — Тогда ты непробиваемая дура, Катриона, — выдохнул он, отпрянув от стола и сделав шаг к двери. — В какой-то момент он перестанет слушаться и тебя. И тогда настанет точка невозврата.       — Это ты идиот! — Катриона вскочила так резко, что стул опрокинулся, и повернулась к нему. — У тебя было все! Могло быть и сейчас, но ты просрал каждую возможность!       — Да, просрал! — взревел он в ответ. — И ты думаешь, я радуюсь этому?! Не злюсь на себя за каждую ошибку, которую совершил?!       — Да, думаю! — она быстрыми шагами сократила расстояние, почти упершись в него, чтобы он кожей чувствовал ее гнев. — У тебя хватило наглости отправлять мне кучу запросов, ставить условия, угрожать, прийти сюда и назвать меня сукой! Бесчувственной сукой! За что ты винишь меня? За то, что ушла?       — Я считал, что ты убила его, — он наклонился к ней, цедя слова сквозь зубы. — Вот за что я тебя винил. Твои слова были восприняты однозначно.       — Ты еще больший идиот, если думал, что я упущу единственную возможность стать матерью. Ты так переживал за него? Почему тогда в тебе ничего не дрогнуло, когда понял, что я беременна? — Катриона шагнула еще ближе, толкнув Рована. — Ты знаешь, какой тяжелой была беременность? Я могла потерять его в любой момент!       — Идиот, который понял, насколько тебя ранил, насколько сделал больно. А преданный человек способен на все. Даже убить то, что считал самым ценным.       — Ни хрена ты не понял! Ты думал, думаешь и будешь думать только о себе.       — О, раз уж ты умеешь быть тенью, значит, влезла и в мою голову? Нет.       — Не нужно влезать — ты сам все сказал. Когда я просила помощи, ты четко обозначил, чего не сможешь дать.       — Катриона, как дать человеку то, чего сам не знаешь и не понимаешь?       — А если мне ничего, кроме этого, не нужно?       Они стояли слишком близко, сверля друг друга взглядами — полными гнева, боли, клокочущего отчаяния.       — А если это все же было, но ты вырвала и забрала с собой?       — Ты никогда не любил меня. Только мое умение плести интриги. Ты хотел мной обладать.       — Да, обладать. Не только умением — телом. Всей тобой. Эмоциями, мыслями, душой, каждой, нахрен, улыбкой. Что, если я умею только так? Вся — полностью и без остатка?       — Уже не получится. Есть только один человек, которому я отдаю себя без остатка.       — Я не забираю тебя у него.       — Ты не умеешь и не хочешь делиться. Ты останешься, я буду проводить время с сыном — в тебе будет зреть ревность, злость. В конце концов ты возненавидишь свою же кровь. И сломаешь его, как сломал себя. Я не позволю этому случиться.       — Меня никто не ломал, Катриона. Я сделал это сам.       — Жаль, что мне не на что повесить тебе медаль за подвиг. Не приближайся к моему, — она сделала акцент, — сыну. Никогда.       Рован долго, не мигая, смотрел ей в глаза, прежде чем ответить:       — Еще сама попросишь об обратном, Катриона, — медленно произнес он и развернулся, выходя за дверь.