Глава 6. Имя

В следующий раз снова вечером, еще неделя позади. Весь день я старательно гоню от себя мысли о Тиме. Хотя, что кривить душой? Всю неделю. Очень стараюсь не думать о нем, но глупые носки лежат в шкафу, давая надежду. Это хуже, чем его прикосновения. Положенная на мои колени голова Тима — это отчаяние и бессилие в моменте, жажда человеческого тепла и невозможность облечь в слова все, что кипит в груди. Это порыв, который легко назвать ошибкой. А несчастные носки — заранее спланированная акция. В здравом уме и трезвой памяти. Предумышленный знак внимания. Пусть это лишь благодарность за мое время, не могу воспринимать ее обезличено. Он обращал внимание на детали обо мне. Тим хотел запомниться и быть в моих мыслях, возможно, даже не специально, а подсознательно. Эти носки, лежащие в закрытом ящике, как будто светились сквозь его стенки и совершенно меня доконали. Несколько раз в перерывах от работы я смотрела на них, порываясь выбросить. Злилась на Тима за все на свете. За то, что бросил меня, за то, что стал солдатом, за то, что оставил этот глупый подарок и дал надежду. А в особенности за то, что сделал это молча, даже не сумев объясниться. Не сказав хотя бы: «вот, это в благодарность за потраченное на меня время». Он вообще ничего не смог, только оставил их лежать в моем кабинете, будто случайно. В то же самое время, как меня одолевает злость, я чувствую теплоту. Тим сделал, что мог. Как позволяла ему травма. Он никогда не был разговорчивым, и теперь ситуация лишь ухудшается. Я все понимаю и знаю, что происходит в его голове, но так хочу, чтобы он был другим. Чтобы он был прошлым Тимом. Смелым Тимом. Моим Тимом. Но его вернуть нельзя. Сломано однажды — сломано навсегда. Можно склеить, но не вернуть. Ему нужен нормальный психотерапевт. Я Тима только погублю. — Последнюю пока не успел прочитать, — виноватым тоном начинает он, когда я впускаю в кабинет, и оставляет на столе очередные книги. Как теперь заведено, не здоровается. Я тоже пропускаю приветствия. Будто эти формальности заставят нас перейти и к другим необходимым пунктам, вроде обсуждения наших отношений. А этого, очевидно, не хочет никто. — Успеваешь что-то вынести? — интересуюсь строгим тоном, будто правда проверяю домашку. Всё из-за кресла, оно не дает успокоиться. — Я конспектирую, — неловко, поперхнувшись, признается Тим, глядя себе под ноги, и садится на диван. С выдающим смущение усердием гладит обивку, ворсинки то темнеют, то светлеют под прикосновениями. Очень важное занятие, от которого никак нельзя оторваться, чтобы увидеть меня. — Ты как ребенок. — Я позволяю себе улыбнуться. Вот он — спасительный аргумент для Тима. Его психика уязвима и возвращается к детским механизмам. Наверняка Тим не подозревал, что это будет защитой не только от его собственных невыносимых чувств, но и от моих обид. — Много ты в детях понимаешь, — бормочет мужчина, все-таки прекращая гладить диван. — Уж что-то понимаю. Я пожимаю плечами и развожу руками. Так сложилось. Тогда, в прошлой жизни, с прошлым Тимом, я не хотела детей. Он всегда мечтал стать отцом, но мне было страшно до смерти. Жаль, что я не могу рассказать ему, как иронично все обернулось. Жаль, он не посмеется со мной как раньше. Мы не посмеемся вместе, потому что никаких нас больше нет. — Ты молодец, что стараешься. Немногие доходят даже до этого шага, — перевожу тему. — А какой смысл в старании, если у меня ничего не получается? Формулировки взрослые, голос грубый, но смысл вопроса Тима не далеко уходит от того, что спрашивает у меня Мирон. Почему он вообще должен пытаться, если не получается? — Когда-то ты был ребенком и не умел писать. Осваивать такое дело было тяжело, но жизненные обстоятельства сложились так, что тебе пришлось выработать новый навык, — естественным продолжением мыслей привожу пример с детьми. — Это было трудно, но ты справился и теперь никогда не забудешь, как это делать. Это больше не мешает тебе жить, даже если иногда сложно писать быстро или особенно красиво. Но когда-то это казалось слишком большой задачей… Теперь твои жизненные обстоятельства — это не взросление и подготовка к школе, а травма. Тебе кажется, что это слишком много, что путь бесконечен, но ты можешь научиться жить с травмой, как научился писать. Иногда все еще будет тяжело, но большую часть времени тебе не придется задумываться, чтобы использовать методы кооперации. Тим слушает молча, кусает щеку изнутри. Взгляд устремлен на ножки моего кресла. Челюсть все время напряжена. — Травмы можно было избежать, — отвечает мне мужчина тихо, ровным и пустым тоном без чувств. — А неумение писать никак не угрожало бы окружающим. — Но сейчас, как не горько это признавать, от травмы не избавиться, — отрезаю я довольно жестко. — Ты можешь научиться жить с ней так, чтобы она тебе не мешала, или сдаться ей. — Как сдался Макс? Тим сжимает кулаки так сильно, что костяшки хрустят. Слова вырывает из себя с усилием. — Это друг, о котором ты говорил? — делаю паузу, даю Тиму время кивнуть. Он утвердительно качает головой, сжимая губы до побеления. Весь напрягся, нервы оголены. Любое неловкое касание, и мужчина либо взвоет от боли, либо вспыхнет от ярости. — Мне жаль, Тим. Мне очень жаль, что человек, который был тебе близок, не справился, — говорю медленно и вкрадчиво, стараюсь дотянуться словами до здравого сознания Тима, а сама цепляюсь до боли за подлокотники кресла, видя, как его взгляд постепенно тускнеет и пустеет. — Но это не значит, что тебя ждет та же участь. — Как я могу узнать, справлюсь или нет? Он задает вопрос, на который не ответит никто. Он спрашивает о явлении, повлиять на которое может огромное множество событий, как предсказуемых, так и случайных. Я не могу сказать, что все зависит от него самого, потому что видела, как люди не справлялись из-за внешних обстоятельств, предотвратить или исправить которые не вышло. Не могу дать ответ, который он хочет услышать. — Это сложный путь, Тим. Многое может случиться, — отвечаю негромко и медленно. — Это путь не по прямой, на нем будут провалы и ямы, тебе придется возвращаться на шаг назад. Но самое важное, что ты уже сделал первые шаги. Самые важные, — продолжаю, хотя мой хриплый голос дрожит. Физически ощущаю, как растет боль Тима, будто наши души все еще одно целое. — Ты нашел этот путь и встал на него. Это самое главное, что ты мог сделать. Это не гарантия успеха, но это значит, что сейчас ты сильнее травмы. — Стена зеленая, — вдруг начинает Тим, не шелохнувшись. — Обои шершавые. Кажется, ни один мускул мужчины не дрогнул, но я понимаю, что сейчас внутри него все переворачивается. Внутренности, наверное, стягиваются в тугой комок, давятся, как в соковыжималке. Мысли обращаются в месиво вместе с органами. Тим пытается их удержать. — Туфли лаковые. Джинсы черные. Водолазка. Ваниль. Якоря становятся короче, более общие, паузы между словами растут. Тим не знает, за что зацепиться. Я теряю его. — Ты в безопасности, Тим. В моем кабинете. Сейчас октябрь, две тысячи двадцать пятый год, — проговариваю все слова особенно четко, хотя горло от громкой речи дерет, но не могу достучаться до его сознания больше. Вижу, как руки мужчины начинают дрожать. Он в миг белеет, на лбу выступает пот. Вдруг он срывается с места, но не нападает и не бежит. Он падает на пол, садится на пятки. Ощущаю на своих бедрах его ладони, а потом и лицо. Его холодный пот оставляет темные следы на моих джинсах чуть выше колена. Руки Тима мягко лежат на моих ногах, он утыкается носом в мое колено. — Лика… Лика, — бормочет он, едва дыша. — Я здесь, Тим, я с тобой, — шепчу, зачем-то тоже задерживая дыхание. А он повторяет мое имя раз за разом как последний оставшийся якорь. С силой втягивает воздух, прижимаясь носом к моему колену, видимо, используя для заземления запах. Но вскоре теряет и этот ориентир, начиная задыхаться. Его рвано трясет, сильная широкая спина у моих ног содрогается, будто мужчина готов разрыдаться, но он молчит. Ладони поверх моих бедер сжимаются в кулаки с силой, явно причиняющей боль. — Ты в безопасности, Тим. Ты со мной, — заставляю себя продолжать говорить. Хотя почти плачу сама, видя его в таком состоянии, просто смаргиваю слезы и иду дальше, потому что Тиму хуже. — Это Лика, и я никуда не уйду, пока это не прекратится. Я прослежу, чтобы ты был в порядке. А ты просто дыши, хорошо? Попробуешь? Он на несколько тяжелых секунд задерживает дыхание, сжимается всем телом до предела. Мое сердце не бьется в ожидании, но вскоре совершает удар: Тим шумно вдыхает. Глубоко, с силой втягивает воздух, словно тот сопротивляется. — Вот так, молодец. Ты молодец, Тим. Дыши, пожалуйста. — Накрываю его кулаки своими ладонями, глажу по сжатым пальцам. — Воздух прохладный и чистый. В нем есть свет. Свет проходит в твои легкие вместе с каждым вдохом, а с выдохом уходит тьма. Произношу слова все медленнее, с большими паузами, чтобы он успевал понять. Наблюдаю с замиранием сердца за каждым маленьким движением в теле Тима, когда мышцы понемногу расправляются, отпуская зажим. — Лика, — наконец, снова шепчет мужчина, когда дыхание восстановилось настолько, чтобы не мешать речи. — Я здесь, я рядом. Ты в безопасности. Стена зеленая, обои шершавые, — я повторяю первые слова своей заученной мантры для заземления пациентов. Но на этот раз что-то не так. На этот раз меня саму колотит, будто Тиму угрожает опасность. Будто я тоже боюсь, что прямо сейчас он умирает. Хотя я ведь прекрасно знаю, что мы оба в безопасности, а это чувство лишь у него внутри. Это необъективное эхо травмы, давно отгремевшего взрыва. Так почему осколком зацепило и меня? — У тебя холодные пальцы. А кондиционер для белья пахнет сладкими цветами. Тим подхватывает перечисление ощущений. Его руки расслабляются на моих бедрах. Я чувствую горячую влажность, когда на джинсы ложатся его вспотевшие ладони. Лбом Тим сильнее прижимается ко мне, подложив свои руки. Всего раз, но его отчетливо дергает снова, и я слышу тихий, сдавленный «хнык». — Почему чем глубже я копаю, тем хуже мне становится? Я понимаю больше, но справляюсь лишь хуже. — Это боль, которую ты не смог прожить. Травма не давала тебе чувствовать, но от этого все пережитое не прошло мимо, оно просто скопилось в тебе. Мне жаль, но придется это прожить и выпустить, если ты хочешь двигаться дальше. Если ты продолжишь держать все в себе, оно рано или поздно взорвется. Говорю на автомате. Знаю, что нужно объяснять в таких ситуациях. Но на самом деле мой мозг не работает. Я вся в прикосновении Тима. В его тяжелой голове, полной страданий и ужасов, лежащей на моих коленях. Если бы я могла достать из неё весь этот кошмар и заставить Тима забыть… В эти минуты мы ближе друг к другу, чем когда-либо. Мы интимнее, чем с кем-либо еще. Это выворачивает меня наизнанку. Обычно я дистанцируюсь, отдаляюсь от пациентов в таком состоянии, но Тим притягивается ближе, и я не нахожу сил оттолкнуть. Даже если больно. — Ты теплая… Тихо, будто говорить такие слова — преступление, произносит Тим, прежде чем сесть ровно и прекратить касание. — Прости. — Тебе легче? — игнорирую извинения и пытаюсь отвести тему подальше от неловкого разговора о том, что случилось между нами. — Глобально — нет. Но сейчас я… — Тим задумывается на три глубоких вдоха, пытаясь найти слова для своего состояния. — Спокоен. — Это чудесно, — признаю искренне и улыбаюсь. — Это большой прогресс, даже если спокойствие сохранится всего несколько минут. Тим кивает и натянуто улыбается мне в ответ.