Глава 7. Если

После прошлой сессии Тим оставил на моем столе шоколад с печеньем. Любимый шоколад Мирона, в костюме которого я по неосторожности показалась Тиму. Плитка была снова оставлена без комментариев на моем столе, когда я отвлеклась на книжную полку. Ноги слабнут от мысли, что Тим увидел меня также, как сын. Я выхожу из душа, промокаю волосы полотенцем, чтобы не накапать на пол. На маленькой кухне эта злополучная шоколадка лежит посреди стола. Прислоняюсь спиной к стене, чтобы не сесть на пол и не расплакаться на месте. Мне некогда реветь. Мне не три года. Мирону скоро три. Он приходит и, цепляясь пальцами за столешницу, заглядывает на стол. — Мама, можно шоколадку? Сын поворачивает на меня голову, а сам уже кусает край стола от нетерпения. — Конечно, родной. — Отталкиваюсь от стены ладонью, подхожу к столу с полотенцем на плече. — Только один кусочек, потому что уже вечер. — А потом еще? — нетерпеливо интересуется мой маленький человечек, переминаясь с ноги на ногу. Он слюнявит край столешницы, а большие глаза с длинными ресницами неотрывно сопровождают шоколад в моей руке. — Завтра утром. После того, как поспишь. Я протягиваю ему ровный квадратик, идеально отломившийся от плитки. Мирон убегает, облизываясь. На ковре будут новые пятна и придется заново мыть чье-то довольное личико. Но мысли о будущем откладываются. Я сажусь на приставленный к стене стул, припадаю щекой к обоям с узорами цветов. Ощущаю кожей длинную выпуклую линию узора. Медленно кладу в рот два квадратика шоколада — остаток полоски, частью которой я угостила сына. Шоколад приторный, но мягкое, не сладкое печенье балансирует его вкус, и выходит неплохо. Мои пальцы теребят край упаковки. Нужно прекратить это, пока не поздно. Пока слияние не станет разрушающим и болезненным для нас обоих. Тим должен учиться обращаться с травмой без меня. Я не смогу быть рядом с ним и нести ответственность всегда. Мне достаточно одного недееспособного мужчины на попечении. Но ведь слияние — процесс двусторонний. Я тоже сливаюсь с ним. Мы как две капли акварели на бумаге, стоит коснуться, смешиваемся. Души сплетаются. В случае, когда одна из двух черная и полная боли, вторую это только загрязняет. Я хочу помочь Тиму, но только не ценой своего состояния. Я ответственна за Мирона. Он без меня не справится. А Тим? Закрываю упаковку шоколада и убираю остаток плитки в холодильник. С появлением Тима я стала сильнее уставать. Дистанция придумана не зря. Она дает безопасность обоим — и пациенту, и психотерапевту. Но я пошла на нарушение, переступила черту, и теперь истощена. Удовлетворение и тепло от успехов Тима никак не окупят последствия, которые, если наступят, разрушат мою жизнь. И если мне плохо от слияния — Тиму тоже, только он может этого не осознавать и находиться в большей опасности. Мой супервизор согласен, что нужно что-то делать срочно. Я должна прекратить брать ответственность за всех на свете. Есть весьма конкретный человек, за которого я объективно ответственность несу. Так почему бы не направить старания на него, вместо тех, кому я ничем не обязана? Растрачивая себя на чужих людей и Тима, я отнимаю свою заботу у сына. Эта мысль резко облегчает мое желание склеить всех сломанных и возвращает на путь истинный. Весь выходной мы с Мироном проводим дома в ожидании доставки. Курьер оказывается очень любезен и заносит тяжелую коробку прямо в комнату. Мирон требует, чтобы дядю напоили чаем, не принимая, что дяде надо спешить. Но в конце концов удовлетворяется, когда я угощаю курьера парой полосок порционного шоколада. Потом мы два часа мучаемся с кроваткой. Но я психотерапевт и умею работать только с тонкими материями, а Мирон даже не может удержать одну стенку. — Видимо, все же не женское это дело… — устало вздыхаю по итогам тщетного перекладывания из кучки в кучку шурупов, саморезов и винтов, которые я даже не могу отличить друг от друга. — А какое? — непосредственно спрашивает Мироша, усердно сворачивая трансформера в машинку. — Не знаю. Для кого-то с более техническим складом ума. Пожимаю плечами и, сдавшись, собираю мелкие детали для кроватки в пакетик с застежкой, чтобы ничего не потерять. Теперь каркас и матрас будут валяться посреди комнаты несколько дней, пока я не найду среди знакомых умельца. Может, Аркаша умеет собирать мебель? Он, вроде, человек семейный, тоже родитель. Вероятность есть. — А что такое склад ума? — продолжает расспрос вошедший в режим почемучки Мирон, мучаясь с последней рукой-дверцей трансформера. Он рассматривает механизм внимательно, будто что-то понимает. Язык высунул, такой серьезный и спокойный. Наверное, когда вырастет, сможет разобраться и с мебелью. — Склад ума — это то, что у тебя лучше всего получается понимать или делать. — А какой у тебя склад ума? — Наверное, аналитический. Это от слова «анализ». Потому что я умею видеть разные взаимосвязи и системы. Вот, может, еще системный. Но точно не знаю, как это назвать, — я отвечаю пространно, долго объясняю, хотя почти уверена, что малыш не понимает и половины. Но он слушает внимательно, а это располагает. — А у меня какой? — Пока не знаю. Это станет понятно, когда ты подрастешь. — Я хочу сейчас знать, — Мирон надувает губы и опускает руки с заново разложенным трансформером. — Сейчас у тебя детский склад ума! Я встаю и иду к высокой полке, чтобы убрать крепеж от ребенка. По пути целую Мирона в светловолосую макушку. Мягкую и горячую. — Мама… — вдруг зовет меня сын пугающе тихо. Когда ребенок говорит так вкрадчиво, с опаской, у меня замирает сердце. Уложив шурупы и остальные инструменты подальше на полку, я поворачиваюсь к нему. — Что такое, родной? — Мама, а если папа узнает, что я его жду, он придет? — спрашивает Мирон, подняв на меня свои огромные голубые глаза, полные надежды. Из моих глаз моментально брызгают слезы. Я не могу ему объяснить. Я готовилась к вопросу «Почему папы нет?», но то, что Мирон спросил на самом деле, оставило в моих легких черный вакуум, обжигающий, как мороз в худшую зиму, при попытке вдохнуть. Не могу закрыть рот, но задыхаюсь, будто он заклеен. Прячу лицо в сгибе локтя и сбегаю, свободной рукой показав сыну указательный палец в жесте, умоляющем об ожидании. Не включая свет, закрываюсь в ванной и сажусь на пол. Кафель холодный и гладкий, ванна твердая и шершавая, корзина для грязного белья плетеная и колючая, два мужчины в моей жизни несовместимы. Если папа узнает… Если папа узнает, возможно, это его уничтожит. Возможно, это разобьет папу на осколки еще мельче, разрушая окончательно то, что папа так и не успел склеить. Возможно, папа выдержит. Возможно, папа придет. Но дети шумные, непредсказуемые и создают очень много стресса, поэтому папа, возможно, будет небезопасен. Если папа узнает… Меня трясет от навалившихся чувств и холода кафеля под попой, и я кутаюсь в толстовку, ища тепла и уюта. Толстовку Тима, которую ношу поверх пижамы. Вещь из прошлого, ждать спасения от которой глупо. На самом деле, хотя в этом сложно признаться, в глубине души я надеюсь на спасение от Тима. Жду, что он будет сильным, что придет и подставит чертово плечо, но на его плечах достаточно своего груза. Они и без нас с Мироном не разгибаются. Вот ради чего я так цепляюсь за это не-лечение. Вот почему продолжаю питать пустые надежды и принимать глупые подарки Тима. Думаю, вдруг он справится со своей болью и поможет с моей… Ручка двери дергается. Мирон еще не дотягивается, чтобы полноценно открыть. Я отрываюсь от пола, быстро утираю глаза рукавами и открываю дверь, впуская сына. — Мама, ты грустишь? — он мнется на входе, трет ладошками живот, волнуясь за меня. — Да, малыш, но ничего страшного, — усаживаюсь на коленях совсем близко к малышу, обнимаю его. Чувствую маленькие ладошки, сжимающие мою одежду, цепляющиеся. Ему я нужна. Он — моя ответственность. — Я тебя люблю. — И я тебя люблю сынок, — улыбаюсь, хотя по щеке катится еще одна слеза. Сердце наполняется теплом и снова появляются силы идти в новый день.