Глава 18.

      Крик вырывается из горла, пока тело сковывают цепи. Шипы проникают в кожу, каждый ощущается словно лезвие меча. На каждом ранении словно полыхает пламя, бросает то в жар, то в холод. И конца этому нет.       Истязание плоти ничто по сравнению с душевным уничтожением. Воспоминания сгорают прямо на глазах, возникают снова, словно фениксы, затем обращаются в пепел. И с каждым циклом чувствуешь, что от тебя отрывают часть сущности и не возвращают обратно. Цепляешься за остатки того, кем ты был, но это бесполезно.       Мольбы, молитвы, ругательства, гнев. Всё это не имеет никакого эффекта, просто горло болит. Вот и всё сопротивление. Ничего невозможно сделать.       На водную гладь капает золотая кровь. Она обжигает лицо, выжигает глаза и звук падения слишком громкий. Каждая искра света растворяется в бесконечном море тьмы, как и надежда на то, что когда-нибудь всё это прекратиться.       Превозмогая боль, руки тянутся вниз, цепи скрипят так, что разрывает голову от этого звука. Бледные пальцы ловят искорки света, которые плавят кожу. Но нужно поймать, потому что это последнее, за что можно ухватиться.       Внезапно всё исчезает. Снова слышится шум ветра, тело освобождается от оков, вот только ноги не держат, фантомная боль не проходит. Колени ударяются о сухую землю, молодая зелёная трава совсем не помогает.       Черный плащ медленно возвращает бордовый цвет. Брат стоит спиной, но даже так его гнев можно почувствовать кожей.       — Вот же... Додумался, блядь, — Лоргон выдыхает так тяжело, словно на него упала гора. — Ладно, хер бы с ней, если бы ты просто с ней за ручки держался. Так нет, это слишком просто, да?       Воин Божий складывает руки на груди, стучит пальцем по плечу, явно думая над тем, как ещё более доходчиво преподнести свою мысль.       — Если ты себя не жалеешь, то пожалел бы ее. Знаешь, сколько дерьма она теперь хлебнет за связь с живым? Моё представление — это просто детский сад, ей будет ещё хуже.       Воля Божья ничего не отвечает. Он сидит перед старшим на коленях, низко опустив голову. Тело всё ещё мелко трясет от боли, а по щекам скатываются редкие слёзы.       — Ты поэтому с Руей...       Лоргон сжимает собственные плечи до скрипа ткани, а Рунбора замолкает, не продолжая фразу. Нечего сейчас его провоцировать.       — Это... одна из причин, — неожиданно отвечает Воин Божий, наконец-то поворачиваясь к брату лицом. Расслабляет руки и опускается на одно колено, на один уровень с младшим. Кладет ладонь на его плечо, слегка сжимая. — Я не просто так учил тому, что нельзя связываться с поганью, какой бы привлекательной она не была.       Воля Божья коротко кивает, чувствуя, как грудь сжимает чувство вины. И за то, что нарушил правила Ордена и за то, что Анне сейчас нужно пережить.       — Вставай, хватит с тебя, — в глазах Лоргона мелькает что-то тёплое, которое исчезает через секунду, но Рунбора замечает. — Нечего штаны пачкать.       Воля Божья усмехается. Безрадостно, сухо, но покладисто. Выпрямляется, быстро стирает слезы с ресниц, думая о том, что простить труднее, чем испытать подобную боль.

***

      Пустота поглощает всякий пробившийся звук. Темнота разбавляется слабым свечением пола, по которому расходится рябь, как на поверхности воды.       В нем отражается лицо, изувеченное шрамами. То ли они немного изменились, то ли что-то ещё, но теперь можно открыть глаза даже в такой форме. Кожа горит, но на это внимание уже и не нужно обращать.       Черный крест с вытекающими ручейками. Ни намека на золотой, словно он был поглощён тьмой. Хотя внутри что-то трепещет, словно тонкая ниточка, которая порвётся в любой момент.       Странно, что нет боли. Только эта всепоглощающая тишина. Обычно всё не так. Были крики, были проклятия и мольбы, а в этот раз ничего.       Или она забыла? Но как можно забыть такие страдания?       А за что ее наказали?       Анна несколько раз моргнула, смотря на свое отражение под ногами. Она что-то забыла. Важное, фундаментальное. Что-то такое, что категорически нельзя было забывать.       Рука сама потянулась к груди, нащупывая деревянную подвеску с мелкими цветами. Она смотрит на нее долгим взглядом, но в голове туман, она не помнит, кто ее подарил или где она ее нашла. Может, сама сделала?       Вопросы крутятся в голове, но ответов нет. Что-то не так. Она отомстила? Но как именно? Убила, навела иллюзии?       Что она сделала?       — Это жалко, — Игнис отводит от глаз небольшой черный куб, в котором была заключена Анна.       — Зато душу отвела, — высокий силуэт в черном капюшоне опирается на свою большую серебряную косу. Передние пряди его длинных белых волос развевает лёгкий ледяной ветер.       — Если бы она у нее ещё была, — пожимает плечами Каин, складывая руки на груди. — Ладно, хватит. Не время танцевать на костях.       Игнис закатывает глаза и отдает куб в бледные руки с длинными черными ногтями. Мужчина усмехается, пряча клетку в своей широкой накидке.       — Что будете делать дальше?       — Пока просто наблюдать. Когда Крестоносцам понадобится помощь, мы вмешаемся. В крайнем случае.       — Тогда, когда прольётся золотая кровь? — мужчина прикрывает рот пальцами, скрывая широкую улыбку.       — Постараемся до этого не довести, — Каин выпрямляется, беря Игнис за локоть и прижимая ее к себе, уж слишком близко она стояла к жнецу. — А ты следи за ней. Ей назначили век.       — Не переживайте, — с усмешкой произносит мужчина, качая ладонью. — Я редко упускаю своих гостей.       Каин думает возразить, но молчит. Просто кивает и исчезает вместе с Игнис в вихре черного дыма. Беловолосый жнец улыбается им вслед, а потом тихо смеётся, словно вспомнил какую-то шутку.

***

      Серебро приятно холодит ладонь, не нагреваясь от живого тепла. Смеющаяся маска смотрит в ответ пустыми глазницами и кажется, будто искажается в усмешке.       Волосы развевает ветер, который залетает в комнату сквозь открытое окно. Подбородок лежит на сложенной руке, а во второй находится та самая подвеска. Тяжесть собственной головы придавливает руку к подоконнику, пока мысли блуждают где-то в другом месте.       В лесу что-то происходит. Поднять взгляд и увидеть, как в душу смотрит белая фарфоровая маска, заменяющая монстру лицо. Если это можно так назвать.       Он смотрит в ответ. Долго, почти бесконечно. Пока глаза сами по себе не вспыхивают золотым. Чудовище неестественно дёргается и скрывается в тени, то ли испугавшись, то ли поняв, что тягаться не сможет.       В голове появляется идея. Страшная. Такая, о которой подумать мог только безумец, отвернувшийся от света.       Взгляд цепляется за рабочий стол, на котором лежит нож, лезвие поблескивает в лунном свете. Сталь манит воспалённый обидой разум и рука дёргается, чтобы коснуться, ощутить поцелуй боли и, возможно, в последних вдохах ощутить объятия смерти.       Кривая улыбка искажает лицо. Так вот, на что способна любовь.

***

      — Он меня беспокоит.       Водная гладь искажает отражение. Голова откидывается назад, глаза устремляются на звёздное небо, пока мысли несутся не в самом добром ключе.       — Проснулся не вовремя. Увидел и... Я испугался того, что увидел в его глазах.       Родниковая вода, собранная в деревянную чашу, снова пришла в движение, пока с другой стороны раздавался голос.       — Безумие?       — Нет... Не совсем. Скорее ненависть и обида.       — Это ещё хуже.       — Я... Когда представил, что она могла с ним сделать...       — Всё нормально. Ты испугался за брата. Не вини себя.       — Она стала живой, понимаешь? На секунду, но я это увидел. Это же невозможно.       — Ты просто не пробовал.       — Ты можешь проявить хоть какие-то эмоции?       Собеседник замолчал. Ветер ласкал лицо, пытаясь внести за собой всякую печаль.       — Да, извини. Я просто... Кое кого встретил.       — И кого же, что у тебя сердце окаменело?       Вода молчала долго. Наверно, слова подбирал.       — Помнишь... Когда ты ещё крест не носил...       — Ничего себе тебя понесло. Сколько прошло с того времени? Лет триста?       — Больше. Не суть. Мы как-то на кладбище встретили чудика, который с деревянными крестами разговаривал.       Воин Божий задумался, пытаясь вспомнить. В голове был туман, так далеко в прошлое он редко заглядывал.       — Это тот, у которого белые волосы были? И слепые глаза?       — Ага. Так вот, я снова его видел. Он бродил по лесу и что-то под нос напевал. Странно...       — Странно, что мы его помним.       — Именно.       Лоргон несколько раз медленно моргнул. Действительно, похоже, что это единственное воспоминание, которое у него осталось до ритуала.       — И кто же он?       — От него холодом и гнилью смердило сильнее, чем от других порождений Смерти. Он ощущался старым как мир.       — Старше тебя? Это что-то новенькое.       — Иди нахер. В общем, осторожно, ладно? Что-то у меня плохое предчувствие.       — Хорошо... Будем прощаться?       — Да, следует бы. Мы скоро присоединимся к вам.       — Скорее бы.

***

      Кровь из порезанного пальца капает на подоконник. Мелкие золотые частицы мерцают, словно маленькие солнца. Путеводный свет, который никогда не угасает. Жаль, что на большее не хватает воли.       Иронично.       Взгляд снова за что-то цепляется. В этот раз за черный балахон. Брови поднимаются вверх в недоумении. Ваир ещё далеко, а подобные одежды носил только он.       Тело мгновенно напрягается, короткая молитва останавливает кровь и приходится сделать шаг назад, чтобы дотянуться до меча.       Не успевает.       Тонкий бледный палец с черным длинным ногтем касается капли крови, пролитой на дерево. В чужих руках она мгновенно чернеет и превращается в дым, который рассеивает ветер.       Длинные белые волосы закрывают лицо неизвестного. Единственное, что видно — это улыбка. Широкая и слишком воодушевленная. Мираж ударяет в нос, приторно сладкий и кислый. Запах смерти.       — Вот и пролилась золотая кровь...       Голос мужской, странный. Высокий и низкий одновременно, внушающий трепет. Руки отказываются слушать голову, тело замирает, кончики пальцев касаются рукояти меча, но схватить оружие невозможно.       — Твое?       На бледных пальцах запутывается шнурок. А ниже висит деревянная подвеска в виде нескольких мелких цветков сирени. Он узнает. Он думал, что ее забрала Анна.       — Крестоносцы всегда заговаривают свои творения? Или это только твой подчерк? Не раз встречал твои изделия... Статуи, рельефы, украшения. Ты поистине великий мастер.       Мужчина усмехается. Голос скрипучий, как старый клинок.       — Вот только ты неаккуратный. Нельзя же оставлять нити, ведущие к тебе. Кто знает, какая тварь постучится в твою дверь.       Наконец пальцы дрогнули. Оцепенение отступает и ладонь всё-таки сжимается на мече. Только сейчас замечает, как сильно сияет собственный крест и зрение не такое четкое.       — О, надо же. Не зря ты Воля Божья.       — Откуда?..       Собственный голос сиплый, слишком слабый. Кровь бьёт в голову, но пошевелиться снова не получается.       — Это? — собеседник снова улыбается, покачивает подвеской у своего лица, рассматривает так, будто видит впервые. — Забрал у одной дамы. Пришлось отрезать ей голову, но это того стоило.       Гнев вспыхивает мгновенно. Оцепенение пропадает. Рука с мечом замахивается в сторону мужчины. Отточенные годами совершенствования движения, подпитываемые безумием. Неизвестный дёргается в сторону улицы, успевает выпрыгнуть так, будто он лишь кусок ткани, брошенной на землю.       Однако одежда его разрезана на груди. Длинная полоса пересекает диагонально, вот только кожу не зацепило.       Мышцы мгновенно наливаются свинцом и меч выскальзывает из пальцев. Голова безвольно падает на подоконник, ноги подкашиваются, а в ушах гудит.       Смех раздаётся будто под черепом. Скрипучий, почти счастливый. Незнакомец смеётся, плечи содрогаются, пока он вроде как пытается вести себя тише.       — Давно я такого не видел... Боже, это слишком забавно.       Волос касается холодная рука. Сразу же пробивает холодный пот, тело содрогается в бессмысленной попытке отстраниться.       — Хочешь ее увидеть? Я могу помочь. Но взамен я попрошу у тебя кое-что. Согласен?