Глава 17.

      Чем-то фантастическим это сложно было назвать. С другими не так, живые были окутаны ароматами, иногда не самыми приятными, они стеснялись каждая в своей мере, даже те, для кого плотские желания не новы.       А с ней почти так же, но по-другому. Она холодная, почти ледяная, пахнет сиренью и чем-то сладковатым, приглушённым. Это не фантастически, не лишает рассудка и не путает мысли. Как обыденность, такая же серая и почти невзрачная.       Но то, как она двигается в объятиях, тянет на себя, будто не может насытиться, царапает короткими ногтями затылок, шею, за ухом, сжимает косые мышцы... Тут уже реакцию тела сложно сдерживать.       Руки опускаются ниже сами по себе, живущие как-то отдельно от мозга. Ему итак пришлось наклониться, поэтому сложности в том, чтобы на секунду прервать поцелуй, не было. Придерживает одной рукой за спину, а вторая цепляется за бедро, слегка подбрасывая лёгкое тело вверх. Она сразу же оплетает ногами его талию, удобно устраиваясь на предплечье, держащим под ядогицами. Снова целует, на этот раз мягко гладя щеки, четко по красным линиям.       От нежности и страсти распирает, дыхание сбивается к чёрту и, он клянётся, она тоже прерывисто дышит. Или кажется, хотя как-будто и не важно уже.       Рунбора отстраняется первым, прижимается лбом к ее собственному, слышит сдавленный болезненный стон. Дёргается, но она останавливает, снова гладит щеки и виски.       — Прости... Я забылся.       — Ничего, — Анна улыбается искренне, сильнее сжимает его ногами, смотря сверху вниз на переливы бело-лунного в синих глазах. — Я по привычке. Почти не больно.       Воля Божья усмехается, утыкается носом в ее шею и, стараясь не задевать крестом кожу, целует шрам, прикусывает зубами, вот только следа не остаётся, просто немного темнеют пятна. Она вздрагивает, сжимает рубаху на его плечах и слегка наклоняет голову к плечу, открывая уязвимую шею.       Он с тоской смотрит на шрам, замедляется и просто ласково обнимает, стараясь не сделать больно. Не снова, не с тем знанием, что с ней сделали, когда она была беззащитна. Анна тоже держится на его плечи, а потом мягко кладет руку на его макушку, без разрешения расплетает ленту, держащую волосы. Темные пряди рассыпаются по плечам, закрывают выбритые виски и затылок, а Рунбора облегчённо выдыхает, словно от чего-то освободившись.       Поднимает голову, замечая довольную улыбку на ее лице.       —Ты красивый, — шепчет Анна, оставляя поцелуй на кончике носа.       — Спасибо, — он тоже улыбается. — Ты тоже.       Рунбора двигается, делает несколько шагов, упирается коленом в кровать и осторожно опускает ее поперек, нависая сверху. Руки находят свое место по обеим сторонам от ее головы, пока он смотрит на ее лицо, словно пытаясь запомнить каждую деталь.       — Ну чего ты? — она соблазнительно выгибается, протягивает руку и забирается пальцами под ткань рубахи, касаясь напряжённых мышц живота. Холод заставляет вздрогнуть, наклониться к ней, завлекая в новый поцелуй.       За окном сверкнуло. Грома не было, только вспышка молнии, освещающая сплетённые тела. За ней ещё одна, вот только внимания на это никто не обращает. Одежда сбрасывается быстро, у второй — рассыпается черной пылью. Он любуется несколько секунд бледной кожей, наклоняется, целует шею, потом ключицу, руки бродят по изгибам. Она запрокидывает голову, тихо, почти незаметно дышит, сжимает чужие плечи до красных следов от ногтей.       Касания опьяняют. Анне кажется, что от его близости снова бьётся сердце, забывается абсолютно всё, все страхи и тревоги. Он горячий, согревает собой мертвое тело, вдыхая в него жизнь.       Она кладет руки ему на щеки, притягивает и целует так нежно, будто он — смысл существования. Короткий стон срывается с сухих губ, когда его палец оказывается внутри, ласкает, вызывая дрожь.       — И как тебя... Прости, — Рунбора утыкается носом в ее шею, чувствуя слабый, но по своему быстрый пульс.       — Для животных... Разницы нет, — усмехается Анна, царапая его лопатки до тихого шипения.       — Мы их уничтожим, — шепчет он, чувствуя, как там становится более влажно. — Ты снова воруешь мою жизнь?       — Я чуть-чуть, — она гладит его по голове, раздвигая бедра так, чтобы ему было удобнее. — Не злись.       — Не собирался, — он оставляет поцелуй на щеке, нависает над ней, упираясь руками в подушку. Направляет, медленно входит, самого пробирает дрожь от контраста.       Анна закрывает глаза, двигается навстречу, цепляется за его предплечья, выгибается в пояснице. На ее лице сияет улыбка, нежная и счастливая, Рунбора видит и увеличивает темп, сжимая наволочку в кулаках. Открывает глаза и она дёргается, видя, как сияют золотом его глаза. Безумие пугает, но он не делает ничего лишнего, просто целует, срываясь на рванный, глубокий ритм.       Анна стонет уже не сдерживаясь, тело наполняется теплом и ощущениями такими, которых никогда ни с кем не было. На улице снова сверкает, в такт его оргазму. Он опускается к ней, кладет голову на плечо и прерывисто дышит вместе с ней.       — Извини...       — Да ладно, ничего не будет, — Анна ласково гладит его по голове, обнимая. — Ну и как ощущения?       — Ммм... Холодно, — хмыкает Рунбора, скатываясь с нее и ложась рядом, притягивая ее в объятия. — А ещё ты теперь мною пахнешь.       — Так это же хорошо, — улыбается она, поворачивая голову в сторону окна.       Воля Божья чувствует, сжимает ее в объятиях и ложится рядом, притягивает так, чтобы не голова оказалась на его груди. Он целует ее в висок и слишком сильно боится отпустить и потерять ее.

***

      — Еб твою...       — И не говори, — вздыхает Иглик, отчаянно желая закурить трубку. Такую, которой пользуется Капитан.       — Это... Блядь, я же предупреждал, ну что за нахер...       Разум Божий бросает короткий взгляд на Лоргона, расхаживающего от одного угла комнаты до другого. Незамеченным остаться не получилось, брат всё равно узнал.       — И ты ее пропустил, — Воин Божий смотрит остро, обвинающе. Иглик выдыхает так тяжело, будто на него весь мир сейчас свалился. Не любил он ругаться со старшими.       — Лоргон, — обрывает Разум Божий, предчувствуя новый поток ругательств. — Оставь. Всё равно ничего не перепишешь.       — Да пусть хоть с эльхами, хрен знает с кем ещё, но не с ходячим трупом, — Воин Божий бесится, сжимает и разжимает пальцы, явно ища взглядом то, что можно разбить.       — Кто бы говорил.       — Завали ебало.       Иглик действительно замолкает, пока брат бесится и пытается совладать с собой.       — Ты знаешь.       Айвен не оборачивается, только складывает руки на груди, смотря куда-то перед собой. Не отвечает, но это молчание подтверждает.       — И ничего не предпримешь?       Капитан выдыхает, всё ещё молчит.       — Мы и эльх когда-то величали поганью, — Айвен опускает голову, сжимает ладони в кулаки.       — Эльхи, сука, живые. У них есть кровь, дыхание и бьётся сердце, а это... Это труп.       — Ты лицемер, Лоргон, — спокойно отчеканивает Айвен. — Ты сам такой же.       — Как ты думаешь, почему я держу Рую подальше? Потому что не хочу совершать тех же ошибок.       — Пока он сам не поймет, насколько это опасно, он будет глух к нашим словам. Наберись терпения.       К чёрту. К чёрту терпение, к чёрту слова Айвена и к чёрту эту Анну, чтоб она сгорела в аду. К чёрту всё, особенно когда брату угрожает опасность. Лоргон уже потерял одного, больше такого не повторится.

***

      — Somnum.       Заговор легко слетает с губ, ладонь обжигает золотой крест, а дыхание Рунборы выравнивается по ее ухом. Анна осторожно выбирается из его объятий, щелкает пальцами и из черной пыли на ней снова появляется одежда, абсолютно черная, сливающая с ночной тьмой. Она стоит ещё некоторое время около кровати, смотрит на его лицо и видит, что он хмурится. Борется. Воля Божья, чтоб его.       Нужно уходить, сейчас же. Пока она ещё может, пока ноги ещё держат и пока осознание случившегося не накрыло с головой.       Осквернила.       Анна переводит взгляд на его стол и подходит, бесшумно смахивая деревянную стружку. Под ней находит одинокий цветок фиалки, новый, ещё сухой, без масла. Точно хотел что-то сделать, но не успел. Дерево светлое, как будто ещё молодое. Она прикасается кончиками пальцев, но не берет в руки, колеблется.       Рядом замечает шнур, а на нем — подвеска из нескольких маленьких цветков с четырьмя лепестками. Сирень. Анна берет украшение в руку, осматривает и решает забрать. Возможно, это не для нее, но она крадёт частичку его самого, хочет оставить себе якорь в мире живых.       Она уходит молча точно так же, как и вошла, через окно. Мягко приземляется на землю, надевает кулон на шею и движется в сторону защитного купола в надежде, что изнутри всё-таки сможет выйти без усилий и услуг со стороны.       Наверно, приходить не стоило вовсе.       Останавливается, воздух резко становится тяжёлым. Не оборачивается, знает, кто стоит за спиной. Молчит, слегка склонив голову.       — Большой грех ты совершила.       Анна успевает обернуться. Живот пронзает острая боль, намного более ощутимая, чем обычно. Перед ней Рыцарь Смерти, Лоргон, сжимающий ее плечо до черных отметин, которые можно было назвать синяками, если бы она была живой.       Анна молчит, ноги подгибаются, губы окрашиваются в темный цвет, с уголков рта стекает вязкая черная кровь. Она не защищается, поднимает голову, смотрит на Воина Божьего таким живым взглядом, что тот вздрагивает.       — Он... Единственное, что мне дорого... — шепчет Анна, с трудом поднимая руку и сжимая украденную подвеску трясущимися пальцами. — Прошу... Он ни в чем не виноват... Это я...       Меч в животе движется, выскальзывает из плоти с противным звуком и Анна опускается на колени, надеясь, что эта смерть не будет напрасной Рунбора избежит гнева Лоргона. Если нет, она встанет прямо сейчас, даже когда сознание угасает.       — Ты... Хоть понимаешь, что сделала?       — Осквернила...       Анна выплёвывает сгусток черной крови, собственная смерть чувствуется на языке, но она не наступает. Наверно, из-за купола. Хотя, может Матерь уже не хочет ее видеть.       Перед ней что-то вспыхивает золотым. Анна поднимает голову и ее грудь пронзают. Снова. Только теперь все внутренности обжигает так, будто заживо подожгли. Она распахивает глаза от ужаса и боли, чувствует, как что-то чужое, но знакомое, разливается по телу.       Золотая кровь.       Она горит. Не кричит, просто смотрит пустым взглядом в небо и клянётся, что видит глаза. Множество глаз. Там, в ясном небе, которое из черного превращается в ярко-белое. Так вот она, настоящая смерть.       Глаза закрываются сами собой, в голове туман и едва различимый многоголосый шёпот. Он нарастает, превращается в крики, а руки и ноги что-то обволакивает и тянет вниз, к земле, под нее.       Слово.       Один крик доминирует и только его удается различить.       Слово.       — Хватит.       Всё прекращается мгновенно. Пропадает боль, свет, голоса. Тело падает на траву без усилий, сознание полностью пропадает.       Вот только запаха озона нет. Не появилось и чувство полета, возвращения из мира мертвых к живым. Странно.       Лоргон отшатывается. Анна видит шок, почти ужас на его лице из-под приоткрытых век. Глаза от чего-то жжёт, дышать трудно.       Дышать. Как будто она умеет.       Она осторожно садится. Почему не умерла, что произошло? Смотрит на свою ладонь с чуть смуглой кожей. Не бледной.       Осознание приходит запоздало. Она чувствует ветер, слышит уханье совы и сердцебиение. Не Лоргона, стоящего рядом, а значит, это ее собственное.       Пальцы как-то сами собой поднимаются к лицу, минуют щеки, почти обжигающе горячие. Кончики касаются лба, на котором чувствуются выпуклости, как от шрама. Контуры подозрительно похожи на крест. На коже остаются следы какой-то золотой жидкости, а на глаза падают пряди темно-шоколадного цвета.       Руки трясутся, пока она сидит на земле и смотрит на свою ладонь. Вокруг становится больше звуков: дыхание, шорох одежды. Кто-то собирается вокруг. Хочется сбежать, язык онемел, сказать ничего не получается, а жжение в глазах только усиливается, зрение расплывается.       Сознание снова гаснет, только на этот раз Анна четко ощущает, что проваливается под воду, захлебываясь.