Глава XI | Свобода пахнет табаком

Мы прекрасно знаем, что курить вредно. Об этом честно пишут на каждой пачке сигарет. И всё равно продолжаем – потому что в каждой пачке есть те самые две-три сигареты, ради которых всё и затевается.

***

Прохладные пальцы лежали на её плечах – бестелесные, сотканные из ночного воздуха и воспоминаний. Они не грели и не давили, а лишь напоминали о своём присутствии, оставляя на коже дорожку мурашек. Гермиона сидела на широких каменных ступенях отеля, опираясь локтями о колени. Холод камня проникал сквозь ткань джинс. Тонкая майка – смешная защита от прохлады южной ночи – не спасала. Но шатенка не двигалась. Сидела, запрокинув голову, и смотрела вверх, в бездонную чёрную чашу неба. Звёзды были россыпью драгоценных осколков. Одни горели красиво и ярко, словно хотели заявить о себе всему миру. Другие робко мерцали, точно боялись, что их заметят. Между ними стелилась завораживающая бархатная тьма. Где-то вдали Млечный Путь разливался бледной серебристой рекой, напоминая, что вселенная куда больше и равнодушнее всех человеческих бед и страхов. Гермиона сделала глубокую затяжку. Тонкая сигарета «Vogue Lilas» – те самые, которые она позволяла себе всегда втайне. Нежный, почти парфюмерный аромат с лёгкой ноткой фиалки и ментола. Она начала курить именно их на третьем курсе университета – просто потому, что они выглядели «не так вульгарно», как обычные. Теперь же это была её маленькая, постыдная слабость. Единственная вещь, которую она не делила ни с Роном, ни с кем-либо ещё. «Правильная Гермиона не курит», – подумала она и горько усмехнулась. Сердце ныло. Не просто болело – оно кровоточило. Ублюдская, открытая рана, которая с каждым новым решением начинала сочиться заново. Правильное решение всегда должно ощущаться так отвратительно? Будто разбегаешься и прыгаешь с обрыва, а кости ломаются ещё в воздухе, до того, как тело коснётся земли? Почему каждое по-настоящему верное решение сопровождается такой агонией? Почему облегчение приходит только после того, как ты уже истечёшь кровью? Она выпустила дым тонкой струйкой и тыльной стороной ладони стёрла слезу, скатившуюся по щеке. Глаза щипало, хотя слёз едва ли осталось. Гермиона глубоко затянулась ещё раз, задержав дым в лёгких. В самые ужасные моменты она курила по пачке за вечер. Эта привычка имела длинный и некрасивый список последствий: утренний кашель, желтоватый налёт на зубах, чувство вины, которое всегда приходило с рассветом, и тихое презрение к самой себе за то, что снова сорвалась. Но сегодня ей было плевать. Сегодня сигарета была не просто вредной привычкой. Она была единственным, что позволяло хоть немного унять дрожь и заглушить голос в голове, который шептал, что она могла допустить ошибку и тем самым разрушить свою жизнь. «Есть ли смысл вообще задумываться о последствиях?» – устало подумала она, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Не спится? Мелодичный, чуть насмешливый голос раздался у неё за спиной. Гермиона вздрогнула так сильно, что едва не выронила сигарету. Резко обернувшись, она увидела Блейза, который стоял на верхней ступеньке, засунув руки в карманы спортивных брюк. На нём была только тонкая белая футболка. – Ты меня напугал, Блейз, – выдохнула она, покачав головой и возвращая взгляд на тёмную улицу. Забини спустился на пару ступенек ниже и сел рядом с ней. Достаточно близко, чтобы она почувствовала ненавязчивый запах его парфюма – дорогого, древесно-пряного. Несколько секунд он молчал, просто глядя на ночное небо. Потом кивнул на сигарету в её пальцах. – Не думал, что ты куришь. Гермиона слабо усмехнулась, глядя на тонкую палочку в своей руке. – Только когда накрывает... Блейз тихо хмыкнул, но без ноты осуждения. – Это то, о чём я думаю? Она не ответила сразу. Сделала последнюю глубокую затяжку, медленно выпустила дым через нос и только потом заговорила: – Ага, развожусь с Роном... Блейз просто сидел рядом, слегка наклонив голову, и смотрел на погибающую сигарету в её руке. В его молчании было понимание. – Значит, всё-таки решилась, – наконец выдохнул он. Гермиона кивнула, не глядя на него. Она раздавила окурок о ступеньку и сразу же потянулась за следующей сигаретой. Руки вновь дрожали. – И как он это принял? – С-спокойно? Всё произошло так быстро, что я не помню точных слов. Он вроде понимает меня, не будет удерживать... Было что-то в духе «моя дверь всегда будет для тебя открыта». – Она нервно усмехнулась. – От этого, блять, ещё хуже. Забини издал короткий, сухой смешок. – Ну, конечно. Уизли всегда был долбоёбом со странностями... Грейнджер стрельнула в него укоризненным взглядом, но промолчала. Слизеринцы оставались слизеринцами даже спустя десятилетия – всегда найдут способ ужалить, даже когда нет весомого повода. Блейз почесал затылок, явно колеблясь – стоит ли произносить то, что вертелось на языке. Потом тяжело выдохнул и всё-таки сказал: – Хотя, наверное, я даже его где-то понимаю. Я же отпустил Дафну. Так что... Гермиона вытащила из пачки последнюю сигарету, щёлкнула зажигалкой и быстро затянулась. Не успела она сделать и второй затяжки, как Блейз молча протянул руку и забрал сигарету прямо у неё из пальцев. Без спроса. Он сделал первую затяжку, задержал дым в лёгких, а потом медленно выпустил его в сторону. Следом – ещё одну, уже короче. После чего посмотрел на тлеющий кончик и усмехнулся уголком губ. – Хорошо, что последняя, – констатировал он, явно не собираясь возвращать. Гермиона возмущённо посмотрела на него, но Блейз только приподнял бровь, будто говоря: «попробуй отнять». – Ты серьёзно? – Абсолютно. Ты уже и так накурилась, Грейнджер. Гермиона хотела возмутиться, но вместо этого только устало вздохнула и обхватила колени руками. – Слушай... – равнодушно начал Забини, пожав плечами. Сигарета в его пальцах медленно вращалась. – Я не собираюсь тебя жалеть и гладить по голове. Ты уже большая девочка. Если решила – иди до конца. Но ломать тебя будет знатно. Будет так херово, что начнёшь вспоминать прошлое и находить в нём плюсы, которых там отродясь не было. Это обманчивый пиздец. Блейз сделал короткую паузу, выпуская дым в прохладу чужого города. – Так или иначе, где-то за всей этой болью тебя ждёт счастье. Директор всегда об этом говорил. Упоминание Дамблдора острым холодком прошлось по спине Гермионы. Она невольно поёжилась. Блейз не был ей другом. Даже коллегами они оставались с большой натяжкой. Он был скорее запечатанным ящиком Пандоры, который однажды открыли только Дафна и Драко. И всё же... с ним почему-то дышалось легче. Гермиона смотрела, как он задумчиво рассматривает звёздное небо и думала о парадоксе, который никак не могла объяснить. С Блейзом не хотелось подбирать слова, выстраивать защиту или бояться показаться слабой. Он не утешал, не сюсюкал – просто говорил честно. Они были похожи с Лис. Слизеринцы, какими бы ядовитыми они ни были, обладали редкой проницательностью. Они умели подсвечивать проблему с той стороны, с которой её никто не видел. Возможно, потому что почти все они выросли в неблагополучных, изломанных семьях, где с детства учили: кровь важнее чувств, долг важнее желания, а продолжение рода – важнее счастья. Прадеды и прабабки диктовали правила, а дети шли по проложенной колее. Их поколение стало первым, кто попытался эту колею изменить. И дело было даже не в войне. Война лишь выжгла старые иллюзии. А настоящее брожение началось раньше – в огромных безликих гостиных, за закрытыми дубовыми дверями, в отчаянных ночных разговорах, когда дети вдруг осмеливались спрашивать: «А почему мы должны жить так?» Блейзу, если так вообще можно было выразиться, повезло больше, чем большинству. Его мать, Мартина Шафик, ещё в юности оказалась той редкой птицей среди чистокровных, которая филигранно плевала на древние традиции. Вместо того чтобы покорно выйти за наследника Яксли, как того требовала семья, она связала свою жизнь с Забини – чистокровным итальянцем с тёмной репутацией и ещё более тёмным прошлым. К слову, мужчина поддерживал убеждения Тома Реддла. Поговаривали, он хладнокровно уничтожил всю свою семью, а потом спокойно жил среди гор золота и древних фамильных артефактов, словно сама Смерть была ему должна. Сразу после окончания Хогвартса Мартина бросила Англию и уехала к нему. Ни писем, ни объяснений родственникам. Только пыль на дороге да хлопнувшая дверь. Имя первого мужа по сей день оставалось мифом... Знал ли его Блейз? Говорили, это была безумная, яростная любовь – та, что строится не на нежности, а на страсти и боли, на острых лезвиях и сладком яде. Женить Забини на себе девушке не составило труда. Мартина хотела отчаянно, даже маниакально наследника от такого мужчины. Но прежде чем на свет появился Блейз, ей пришлось пережить три выкидыша – один за другим. А потом, когда сын наконец родился, отца нашли мёртвым в его же поместье на севере Италии. Ни остаточных заклинаний, ни следов проникновения, ни единой зацепки. Итальянские авроры перевернули всё вверх дном – и ушли ни с чем. Подозревать вдову? Смешно. Молодая женщина с новорождённым на руках – кто мог всерьёз подумать на неё? Как же они были глупы... После этого Мартина Забини начала свой долгий и кровавый путь. Она выходила замуж снова и снова. Каждый новый муж был богаче и влиятельнее предыдущего. И каждый – вместе с частью своей семьи – рано или поздно умирал или бесследно исчезал. Только чёрные вдовьи платья, тяжёлые траурные вуали и новые состояния, которые стекались к ней. Была ли она плохой матерью? Гермиона посмотрела на чуть синеватые руки и задумалась. В сравнении с тем, что творилось в других чистокровных семьях, Мартина, пожалуй, была лучше большинства. Она не била сына. Не унижала. Не пыталась сломать его под свои амбиции. Блейз рос в роскоши, в окружении слуг и дорогих игрушек, в доме, где никто не повышал на него голос. Драко рассказывал, что мать друга редко обнимала его, но и не отталкивала. Она просто... существовала рядом. И всё же в этом «лучше большинства» крылась вся горечь слизеринского детства. Блейз научился читать правду между строк, видеть яд под позолотой и никогда не доверять... нежности. – Блейз? – тихо позвала она. Пока Гермиона блуждала в лабиринте собственных мыслей, парень успел докурить. – М? – мулат перевёл на неё взгляд. В тёмных глазах мелькнул нескрываемый интерес, и он приподнял одну бровь – это движение вышло у него одновременно ленивым и хищным. Она помедлила. Вопрос, внезапно всплывший в голове, казался слишком личным. Но она вспомнила слова Драко, сказанные им ещё много лет назад, в одной из редких минут откровенности: «Не держи внутри вопросы, которые разрывают тебя на куски, Грейнджер. Иначе однажды просто взорвёшься». – Ты боишься стать похожим на свою мать? – шёпотом. Хрупкие слова повисли между ними. Гермиона сама боялась этого – стать похожей на родителей. Когда-то они казались ей образцом, но с годами она всё отчётливее видела в собственной жизни отражение родительского брака. Мама и папа были... неплохим примером. Стабильным. Уважительным. Но чем старше она становилась, тем яснее понимала: мать выбрала отца не по большой любви, а по рациональному расчёту. Надёжный, добрый и предсказуемый. Тот, с кем можно было построить жизнь без разрушительных потрясений. И это пугало. Потому что она узнавала в себе ту же самую осторожную рациональность. Тот же страх настоящей, всепоглощающей страсти, которая может сжечь дотла. Глупо ли? Блейз долго молчал. Потом медленно раздавил окурок о ступеньку – с той самой элегантной точностью, с какой, наверное, его мать когда-то раздавливала чужие судьбы. – Я уже похож, – ответил он спокойно, без тени самообмана. – В манерах. Внешне – немного. В том, как легко отпускаю людей, когда понимаю, что они начинают меня разрушать. Он повернул голову и посмотрел на неё прямо. Звёздный свет падал на его скулы, подчёркивая красивые черты. – Я стараюсь не повторять её путь. Она искала свободу через смер... – Блейз резко осёкся, голос на мгновение дрогнул, но он взял себя в руки и продолжил: – через устранение всего, что могло её ограничить. Я пытаюсь найти свою свободу через правду. Это тоже довольно кровавый способ, но хотя бы честный. Гермиона почувствовала, как его слова отозвались где-то глубоко в груди. Она невольно потянулась рукой к своему плечу, словно хотела накрыть ладонью фантомные пальцы, которые до сих пор не отпускали. – И помогает? – Иногда помогает. А иногда просто напоминает, насколько мир прогнил. – Я всю жизнь выбирала безопасность, – едва слышно сказала она, больше для себя, чем для него. – Рациональность. То, что можно объяснить и обосновать. А теперь понимаю, что это была просто удобная форма трусости. – Большинство так и живут. Называют это «взрослой жизнью» и делают вид, что всё в порядке. Ты хотя бы решилась признать, что это не работает. Уже неплохо. В его голосе не было ни тепла, ни поддержки – только сухая констатация. Именно это сейчас и было нужно. Никаких объятий, никаких утешительных касаний. Просто честный, немного жёсткий голос рядом. Гермиона провела пальцами по холодному камню ступеньки. – И всё равно страшно. Я не про боль. Про то, что будет после. Ведь после неё я могу остаться... пустой. Забини пожал плечами, достал из кармана пачку своих сигарет и не спеша вытащил одну. Щёлкнул зажигалкой. «И куда смотрит Алессандро? Почему его гонщик позволяет себе пагубную привычку?» – Пустой не останешься, – сказал он, выдыхая дым в сторону. – Просто станешь более жёсткой. Возможно, более одинокой. Но это неплохо. Он замолчал. Несколько минут они просто сидели молча. Два человека, случайно оказавшиеся на одной ступеньке в чужой стране, под равнодушным звёздным небом. Холодные пальцы на плечах Гермионы дрогнули и слегка ослабили хватку, словно начали понимать, что их присутствие больше не является единственной реальностью этой ночи. – Спасибо, – наконец произнесла она. – За то, что не стал меня... не знаю... утешать что ли... Блейз слегка наклонил голову, выпуская струйку дыма. – Я не утешитель, Грейнджер. И никогда им не был. Если захочешь услышать правду – приходи. А за утешениями лучше к кому-нибудь другому. К друзьям, например. Ночь продолжалась. Море шумело вдалеке. А между ними оставалось ровно столько расстояния, сколько и должно быть между двумя людьми, которые никогда по-настоящему не были близки.

***

Драко летел на скорости триста двадцать километров в час. Двадцати не хватало, чтобы болид наконец достиг той критической точки, где металл, резина и его бренное тело буквально перестанут существовать по отдельности. Трасса перед глазами плыла размытой серой лентой, а мир вокруг погрузился в вязкую тишину. Он будто оглох. Не было рёва двигателя, не было визга шин, не было даже собственного дыхания. Абсолютная пустота. Руки и ноги двигались сами по себе – механически, бездумно прибавляя скорость. Сердце замерло в груди, словно тоже решало: а стоит ли вообще продолжать биться? Он не помнил, как сел в болид. Не помнил прогревочного круга. Не помнил, когда гонка началась. Всё происходящее было похоже на бред психопата. Реальность ускользала, оставляя только ощущение полёта и тихое предвкушение конца. Глаза начали метаться из стороны в сторону. Руль в руках задрожал. Ещё секунда – и болид резко сорвался в занос. Секунда. Две. И мир исчез. Не было удара. Не было скрежета металла. Не было боли. Только бесконечное, ослепительно белое полотно, в котором не существовало ни земли, ни неба. Постепенно белизна начала обретать очертания. Платформа. Высокие арки, знакомые до дрожи чугунные колонны. Кингс-Кросс. «Так вот как это выглядит...» – подумал Драко, медленно оглядываясь. Волшебники не верили в Бога – во всяком случае, не в того единственного и всемогущего, о котором говорили магглы. Но они точно знали: смерть – это не финал. Не чёрная пустота и не забвение. Это лишь переход. Долгое, часто пугающее путешествие в неизведанное. За гранью жизни ждало что-то. Возможно, покой. Возможно, суд. Возможно, новое воплощение или вечное повторение своих самых тяжёлых ошибок. Абраксас Малфой любил рассказывать внуку древнюю семейную легенду о Долине. Говорили, что это место лежит между мирами – огромная, окутанная молочно-белым туманом равнина, где собираются души великих магов. Там нет ни времени, ни боли, ни радости. Только бесконечное ожидание. Души стоят там веками, наблюдая за живыми, и ждут, когда им позволят вернуться – либо в новом теле, либо в виде эха, которое будет преследовать их род ещё многие поколения. «Все мы рано или поздно приходим в Долину, – говорил Абраксас, глядя на маленького Драко своими небесно-голубыми глазами. – Вопрос лишь в том, с чем ты туда придёшь. С гордо поднятой головой... или на коленях». Драко никогда особенно не задумывался о том, что будет после. До этого момента. До того, как мир вокруг внезапно стал беззвучным. Он сделал шаг вперёд. Под подошвами гоночных ботинок тихо скрипнул камень. – Драко? – раздался за спиной мягкий, по-отечески тёплый голос. Блондин резко обернулся. В нескольких метрах от него стоял Альбус Дамблдор – точно такой же, каким он запомнил его в последний раз. Тёмно-фиолетовая мантия, серебристая борода, очки-полумесяцы и этот бесконечно спокойный, проникающий взгляд. – Директор... – хрипло выдохнул Драко, невольно ступив ближе. Сколько он не видел этого человека? Сколько не думал о нём? – Здравствуй, мой мальчик, – с улыбкой ответил старик. Драко почувствовал, как внутри всё сжимается. Он не знал, что сказать. За пять лет кошмары почти исчезли. Он думал, что наконец-то смог похоронить ту ночь на Астрономической башне. – Это... промежуточная станция? – спросил Малфой, оглядываясь вокруг. – Можно и так сказать, – мягко ответил Дамблдор. – Мы там, где встречаются те, кому ещё рано уходить окончательно. Между мирами. Место для тех, кто носит в себе слишком тяжёлые вопросы. – Я не хотел вашей смерти, – вырвалось у Драко весьма неожиданно, даже отчаянно. – Никогда. Сама мысль об этом была мне отвратительна. Все эти попытки отравить вас... яблоки, напитки, ожерелье... я просто играл роль. Вынужденную, мерзкую роль. Они угрожали Нарциссе. Отец тогда был не в том положении, чтобы защитить её. Драко горько усмехнулся, глядя в белую пустоту платформы. – Я был пешкой. Глупым, трусливым мальчишкой, которого они должны были использовать, пока была возможность. Он замолчал на мгновение, тяжело дыша, потом добавил тише: – Снейп... он обещал помочь. Намекал, что мне не придётся марать руки. Так оно и вышло. Дамблдор смотрел на него долго и очень внимательно. – На самом деле мы с Северусом всё решили заранее, – спокойно сказал старик. – Я был готов уйти. Моя смерть должна была послужить большему делу. Ты был лишь инструментом в этой игре, к моему сожалению. Драко замер. Слова директора ударили сильнее, чем он ожидал. – Вы знали? – голос прозвучал сипло, даже по-детски. – Знали, что я стою с палочкой, направленной на вас, и всё равно... – Знал, – подтвердил Дамблдор. – И не винил тебя. Ты был мальчиком, которого загнали в угол. Угрожали самым дорогим, что у тебя было. Большинство взрослых ломаются и при меньшем давлении. Драко не любил это чувство. Глубоко въевшуюся в кости, липкую, унизительную беспомощность. Он давно не ощущал себя так мелко – пожалуй, с тех самых пор, как начал строить жизнь самостоятельно. С того дня, когда поклялся себе, что больше никогда не позволит никому решать за него. Но больше всего его выводил из себя именно этот спокойный, почти ласковый голос человека напротив. Дамблдор говорил так, будто всё в этой жизни было предопределено задолго до того, как Драко вообще взял в руки палочку. Будто тот испуганный мальчишка на Астрономической башне никогда по-настоящему ничего не решал. Будто его страх, его выбор, его боль – всё это было всего лишь необходимой частью чужого плана. Драко открыл рот, чтобы выдать что-то едкое, возможно даже грубое – слова уже вертелись на языке, как в старые добрые времена. Но Дамблдор вдруг медленно почесал свою длинную серебристую бороду и улыбнулся. Это была та самая улыбка – лукавая, с хорошо знакомым озорным блеском в голубых глазах за стёклами очков-полумесяцев. Улыбка, которая всегда означала, что директор только что перевернул всю партию с ног на голову. – Впрочем, – произнёс он, легко меняя тему, словно они обсуждали не самую тяжёлую ночь в жизни Драко, а какую-то школьную шалость, – гораздо интереснее сейчас то, что происходит с тобой в настоящем, не правда ли? Драко окаменел буквально. Дамблдор продолжал, и улыбка его стала ещё шире: – Какая ирония судьбы. Девочка, которая когда-то слушала твои нелестные комментарии... теперь оказалась в центре твоего мира. И смотрит на тебя не с осуждением, а с отчаянной верой, которую ты, кажется, уже давно разучился в себе видеть. – Старик чуть наклонил голову, глядя на Малфоя поверх очков. – Скажи, Драко... чего ты на самом деле боишься? Того, что она снова тебя предаст? Или того, что ты наконец предстанешь перед ней таким, какой ты есть сейчас – со всеми своими шрамами, со всей своей болью и тьмой – и она не отвернётся, а потянется ещё ближе? Блондин почувствовал, как кровь резко прилила к лицу. Он хотел возмутиться, сказать, что это не его дело, что директор даже мёртвый лезет не в свои дела – но Дамблдор не дал ему времени. – Качели раскачиваются особенно сильно, когда на них двое. И вопрос теперь не в том, удержишься ли ты. А в том, готов ли ты наконец перестать бояться упасть вместе с ней. В этот момент сильная рука грубо встряхнула Драко за плечо. – Драко! Да проснись ты уже, чёрт возьми! Малфой резко открыл глаза. Утреннее солнце уже нагло пробивалось сквозь щели плотных штор, заливая номер тёплым светом. Он лежал на смятых простынях, тяжело дыша, всё тело было покрыто липкой испариной. Далеко не из-за духоты в номере. По всей видимости, он сильно ворочался во сне – простынь и одеяло были скручены в жгуты, подушка валялась на полу. Этот сон был чересчур реалистичным. «Был ли в этом смысл?» – подумал он, пытаясь отдышаться. Раньше ему часто снились вещие сны. Волшебники к снам относились куда серьёзнее, чем магглы к своим ночным фантазиям. Сны могли быть предупреждением, знамением, иногда – последним подарком уходящих. А иногда просто жестокой шуткой подсознания. Драко не знал, к какой категории отнести этот. – Драко, эй, ты как? Он медленно сел, опустив ноги на прохладный пол, и провёл дрожащей ладонью по влажному лицу. Волосы прилипли ко лбу. В голове до сих пор звучал спокойный голос Дамблдора. И его последние слова – те самые, которые теперь засели занозой под рёбрами. «Качели...» «Особенно сильно, когда на них двое». Малфой не хотел об этом думать. Не хотел признавать, насколько точно старик попал в самую точку. Сколько лет он бежал от прошлого, от боли и ошибок, от самого себя – и стоило только Гермионе снова оказаться рядом, как всё рухнуло. Она одним своим присутствием выдернула пробку, и вся тьма, которую он так старательно запихивал внутрь, полезла наружу. «Почему именно она? Почему сейчас?» – подумал Драко, глядя в одну точку. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но голос Дамблдора всё ещё отчётливо звучал на краю сознания. Блейз стоял рядом с кроватью, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за ним. На его лице смешались раздражение и обеспокоенность. – Давно у тебя кошмары? – спросил Забини, как только Драко посмотрел на него. Он отрицательно покачал головой, медленно потирая глаза. Голова была тяжёлой, в висках пульсировала тупая боль. – Это не совсем кошмар... что-то странное, – хрипло ответил Малфой. – Объяснишь? – Блейз присел на край кровати, слегка наклонившись вперёд. – Как только сам пойму, что это было, так сразу, – блондин хмыкнул и встал, проминая шею рукой. Тело буквально ныло. – А пока ответь, что ты забыл в моём номере? – Ты по утрам сущий говнюк, как я мог забыть, – скривился Блейз и фыркнул, но в глазах всё ещё мелькала тревога. Драко прошёлся по номеру, разминая затёкшие плечи. У него было железное правило – первые полчаса после пробуждения проводить в одиночестве. Но Блейз, как всегда, на это правило плевал с высокой колокольни. – У нас так-то вылет через три часа, – продолжил Блейз, вставая. – Собирай манатки. Меня уже заебала Барселона, если честно. – Почему же? – с приподнятой бровью спросил Драко, подходя к тому, что именовалось чемоданом, а на деле представляло собой скорее трофей хаоса. Коричневый Louis Vuitton валялся раскрытым посреди номера с первого дня их пребывания. Вещи были наполовину вывалены, несколько футболок беспомощно свисали через край, а одна дорогая белая рубашка вообще позорно валялась на ковре. Дома Драко был настоящим педантом – каждая вещь знала своё место, каждый костюм висел по цвету и сезону. Но в отелях он позволял себе маленькую роскошь – быть неряхой. Блейз вдруг замялся. Это было настолько нехарактерно для него, что Драко остановился и повернулся. – Неважно... – промямлил друг, отводя взгляд. Драко прищурился. Он слишком хорошо знал это выражение лица. – Быстро говори, – потребовал он, подходя ближе. – Отвали! – Быстро сказал! – Драко схватил Блейза за шею и начал трепать его по голове, несмотря на то, что тот был чуть выше. – Блейзиии, влюбился что ли?! – Отпусти меня, придурок! – возмутился Забини, пытаясь вырваться. – Только после того, как расскажешь, что успело произойти, – не сдавался Драко, продолжая мучить друга. Блейз наконец вырвался, сделал шаг назад и тяжело выдохнул. На его скулах появился румянец – явление настолько редкое, что Драко даже слегка опешил. – Я ночью встретил Грейнджер, – нехотя начал Блейз. – Она сидела одна на ступеньках и курила. Выглядела... весьма потерянной. Я посидел с ней, поговорил немного, потом отвёл в номер. Драко замер, внимательно слушая. Он уже открыл рот, чтобы засыпать Блейза вопросами – что именно она говорила, как выглядела, насколько сильно была расстроена, – но в последний момент сдержался. Внутри него боролись два человека: один привычно эгоистичный, жаждущий любой крупицы информации о Грейнджер, и второй – тот, который понимал, что сейчас другу тоже нужно выговориться. «Не сейчас», – жёстко сказал себе Драко. – «Не превращайся в эгоистичного ублюдка». – А дальше? – А дальше я вышел в коридор... и на меня буквально накинулась Лис. Как кошка в течку. Прижала к стене, полезла целоваться, руки сразу под футболку... Ещё чуть-чуть – и я бы её прямо там, ну... ты понял... Малфой медленно поднял бровь. – И что остановило? – Грейнджер, – Блейз скривился. – Она через пару минут начала звать Лис из номера. Слишком громко. Лис еле успела от меня оторваться и юркнуть обратно. Повисла короткая пауза. Драко смотрел на друга, а потом тихо, но очень ехидно рассмеялся. – То есть ты чуть не трахнул Лис в коридоре, пока Грейнджер была за стенкой в двух метрах? – Завали, – недовольно буркнул Блейз. – Не могу, прости, – Драко развёл руками, продолжая посмеиваться. – Ты же нам с Грейнджер предъявлял, а сам? Мулат резко выдохнул сквозь зубы, в его глазах мелькнула настоящая злость. – У меня и у Лис нет других партнёров, Малфой, – с нажимом ответил он, тыкая в него пальцем. – Мы не в равных условиях! – Она скоро разведётся, делов-то! – легко парировал Драко. Разговор мгновенно потерял весь шутливый оттенок. Лицо Блейза потемнело. – Давно ты вернул это своё конченое нутро, а? – процедил он. – Тебе то похер, ты одинок. Да даже если бы ты решил изменить, будучи в отношениях... – Малфои не изменяют! – жёстко перебил Драко. – Если бы, – Блейз повысил голос. – Я не утверждаю, что так и будет. Но тебе было бы похер, да? Тебя никогда не ебало чужое мнение, даже моё, по поводу твоих амурных дел! А на неё начнут косо смотреть. Шептаться за спиной. И это будет не только в команде. Кто-нибудь из магических журналюг обязательно пронюхает – она же для них лакомый персонаж. Скитер слюни пускает, мечтает размазать Золотую девочку по стенке. Грейнджер просто охуеет! Ей до сих пор важно оставаться «хорошей». Даже если она сейчас изо всех сил пытается себя в этом разубедить. Блондин смотрел на друга и чувствовал, как внутри него закипает неприятная смесь эмоций. Он знал, что Блейз прав. Знал до скрежета. Но признавать это было больно. – Ты думаешь, я об этом не думал? – шёпотом спросил он. – Думаешь, я не понимаю, что будет, если о нас узнают в Министерстве? Как это будет выглядеть? Думаешь я не понимаю, кем для большинства до сих пор остаюсь? Даже если я не носил Метку. Даже если шпионил для Ордена... для большинства я всё равно сын Люциуса Малфоя. Тот, кто стоял на Астрономической башне. Тот, кто должен был убить Дамблдора. Драко подошёл к окну и грубо отдёрнул штору. Яркий солнечный свет неприятно ударил в глаза. – Я не Пожиратель. Я никогда им не был. Но это ведь не важно, правда? Люди запоминают не то, кем ты был на самом деле, а то, кем тебя удобнее считать. Он замолчал, сжимая челюсть. В голове снова всплыли кадры из вчерашнего дня – Гермиона на коленях перед ним, её горячие губы, её дрожащие руки, её взгляд после... и тот страх в её глазах, когда она едва не потеряла его на трассе. – Кто бы мог подумать, что моя уязвимость – это Гермиона Грейнджер... – с горечью произнёс Драко, глядя в окно. Он не смотрел на Блейза. Просто стоял, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и смотрел на снующих по улице людей. Друг молчал за его спиной. – Я думал, что после войны смогу всё оставить позади, – продолжил Драко низким голосом. – Отрекся от семейных ценностей, построил карьеру среди магглов, сам заработал на дом, нашёл увлечения по душе. Я думал, что если буду достаточно быстро ездить, достаточно жёстко контролировать себя – то забуду про войну и свои чувства к ней. А вместо этого... стоит ей только посмотреть на меня – и я снова чувствую себя тем семнадцатилетним мальчишкой. Он резко выдохнул, сжимая кулаки. – Я боюсь, что она увидит меня настоящего – всего меня, со всей этой гнилью внутри – и всё равно останется. Я могу разрушить её собой. Но сама мысль, что она будет без меня... Блейз подошёл ближе и встал рядом, тоже глядя в окно. Несколько секунд он молчал, а потом сказал: – Хватит бежать, как крыса с тонущего корабля, Малфой. Драко повернул голову и посмотрел на друга. В серых глазах плескалась усталость и что-то очень хрупкое, что он редко кому-то показывал. – А если я не умею иначе? Забини положил руку ему на плечо – по-мужски, крепко. – Тогда учись. Потому что если ты продолжишь делать с ней то же, что делал со всем остальным в своей жизни, ты её потеряешь. И на этот раз уже навсегда. Он убрал руку и направился к двери. – Собирайся. Времени у нас мало. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Драко остался один. Внутри всё кипело и ныло одновременно. Сон не хотел отпускать. Готов ли он наконец перестать бояться упасть вместе с ней? Драко закрыл глаза. Готов ли? Он всегда был уверен в себе – на трассе, в переговорах, в постели. Он умел брать, умел контролировать, умел ломать. Но с Гермионой всё было иначе. С ней он чувствовал себя голым. С ней каждый его шаг мог стать последним – либо для него, либо для неё. – Чёрт... – выдохнул он, ударив кулаком по оконной раме. Он не хотел быть для неё ещё одной болью.

***

Команда выезжала из отеля организованно, как всегда – несколько чёрных микроавтобусов уже стояли у входа, багаж грузили быстро и молча, а лица механиков и инженеров были угрюмо-усталыми после тяжёлой недели. Драко стоял чуть в стороне, закинув на плечо спортивную сумку. В этот раз они с Блейзом летели своим джетом, Алессандро со своими ближайшими помощниками – своим, а вся остальная команда отправлялась обычными коммерческими рейсами. Тем не менее, вылеты были запланированы примерно в одно время, поэтому у входа в отель собралась вся делегация Феррари. Он старательно делал вид, что просто смотрит на подъездную дорогу. Но глаза, как всегда, искали только её. И нашли. Гермиона стояла у широкой каменной колонны одна. Она снова курила, тонкая сигарета тлела между её пальцев. Ветер слегка трепал её кудри, а глаза были заметно красными – то ли от недосыпа, то ли от слёз. Сердце Драко болезненно сжалось. Их взгляды встретились. Всего на пару секунд. Но этого хватило, чтобы он почувствовал, как внутри всё перевернулось. Гермиона слабо улыбнулась – устало, с беззвучным «прости, мне сейчас нужно побыть одной». Драко ответил ей лёгким кивком. Ничего больше. Ни слова, ни жеста. Всё было лишним. Они оба это понимали. Потом она отвернулась, сделала ещё одну затяжку и медленно скрылась за крепкими спинами механиков. Драко же остался стоять на месте, крепко сжимая ремень сумки.

***

Частный джет Забини был настоящим воплощением роскоши для тех, кто давно перестал считать деньги. Мягкая крокодилья кожа глубокого тёмно-шоколадного оттенка, широкие кресла с идеальной эргономикой, в которых тело практически тонуло, удобный диван в дальней части салона, созданный специально для долгого сна, и приглушённый тёплый свет. На столах всегда стояли тяжёлые хрустальные вазы с фруктами и охлаждённое шампанское в серебряных ведёрках – даже если никто его не просил. Стюардесса молча поставила перед Блейзом стакан виски, а перед Драко – бутылку минеральной воды без газа. Идеальные условия для перелёта. И всё равно Драко ненавидел этот вид транспорта всей душой. Он сидел у иллюминатора, крепко сжимая подлокотник, и смотрел на плотный слой облаков внизу. Каждый, даже самый лёгкий, толчок турбулентности заставлял его тело инстинктивно напрягаться. Он мог выжимать из болида триста двадцать километров в час и заигрывать со смертью на трассе, но эти огромные куски металла, висящие в воздухе, вызывали у него первобытный страх. Здесь он не контролировал ничего. Ни скорость, ни высоту, ни судьбу. Блейз задремал в кресле напротив, надев шумоподавляющие наушники. Драко был искренне благодарен ему за это молчание. Говорить совсем не хотелось. Он откинулся глубже в кресло и посмотрел на друга. Тот выглядел спокойным, но Драко знал: в голове у Блейза сейчас крутилась только Лис. Девушка, которая многими чертами напоминала Дафну, но при этом была совсем другой: более самостоятельной, более острой на язык и значительно менее капризной. Внешне – типаж Забини. Внутренне – сложная головоломка, которую очень не хочется случайно сломать или, того хуже, уничтожить. Драко понимал друга как никто другой. Ближе к тридцати большинство мужчин начинают хотеть чего-то прочного. Не просто тела в постели и красивой картинки рядом. А дома. Семьи. Человека, к которому хочется возвращаться. С которым не находишься в вечном конфликте. И если этого человека нет – или он когда-то был, но ушёл – то всё остальное начинает казаться пресным. Ни он, ни Блейз никогда не смогли бы создать семью с нелюбимой женщиной. Они оба слишком хорошо понимали эту горькую правду: выгодный брак остаётся выгодным максимум первые пять-семь лет. А потом неизбежно наступает холодное безразличие – когда жена превращается в привычную часть интерьера, в статусный аксессуар. Когда прикосновения становятся механическими, разговоры – пустыми формальностями, а дом – просто дорогой коробкой, где каждый живёт в своей комнате, старательно делая вид, что всё в порядке. А им хотелось другого. Настоящего. Невозможного ли...? Понимания без слов. Тепла, которое не нужно каждый раз заслуживать. Близости, от которой даже спустя годы перехватывает дыхание. Любви – той самой, что не гаснет и не приедается, а только меняет формы, становясь глубже, острее и иногда – болезненнее.

***

Маранелло встретил его привычной тишиной и комфортным вечерним воздухом, густо пропитанным запахом итальянских сосен, нагретого за день асфальта и сладковатой горечью цветущих апельсиновых деревьев. Самолёт приземлился ещё засветло в Болонье, но пока они добрались до дома по извилистым дорогам Эмилии-Романьи, небо окончательно потемнело. Драко вошёл в двухэтажный особняк и закрыл за собой тяжёлую дверь. Звук получился глухим. Он остановился в просторном холле, не включая верхний свет. Только мягкие точечные лампы у пола автоматически загорелись, выхватывая из темноты контуры мебели и создавая ощущение, будто дом дышит вполсилы. В воздухе витал знакомый, тщательно выверенный аромат – смесь цитруса, дорогой древесной смолы и едва уловимой дымки. Дом всегда пах именно так: дорого, сдержанно и очень одиноко. Никакой дешёвой ванили, никаких навязчивых сладких нот – ничего, что могло бы напомнить о присутствии женщины. Драко медленно вдохнул, позволяя запаху пробежать по лёгким и разлиться по венам. Этот аромат когда-то казался ему символом силы. Теперь он просто напоминал о том, насколько тщательно он выстроил вокруг себя пустоту. После постоянного шума команды, криков механиков, гула двигателей и напряжённой атмосферы Барселоны эта тишина казалась почти оглушительной. Здесь не было ни голосов, ни смеха, ни даже далёкого рёва болида. Драко прошёл в гостиную, докатил чемодан до дивана и сбросил сумку рядом. Мягкий свет падал на бархатную обивку глубокого полуночно-синего цвета. Он провёл пальцами по спинке дивана и ничего не почувствовал. Пустой дом... Ни тепла. Ни следа чужого присутствия. Ни одной чашки, забытой на столе. Ни одной складки на пледе. Даже розы в высокой вазе стояли идеально ровно, словно в его отсутствие кто-то продолжал тщательно поддерживать порядок. Драко подошёл к бару, достал бутылку хорошего тосканского вина и налил себе полный бокал. Не потому что хотел пить. Просто нужно было чем-то занять руки, чтобы не стоять посреди этой безупречной пустоты, как чужой в собственном доме. Затем он открыл верхний ящик стола, достал нетронутую пачку «Marlboro» и вышел на широкую террасу, открывающую вид на розарий. Он сделал несколько шагов и медленно опустился в старое плетёное кресло рядом с декоративной стеной, густо увитой плющом. Розы спали, склонив тяжёлые головы, а вдалеке лежало огромное нетронутое поле, которое он выкупил просто потому, что не хотел видеть за забором чужие лица. Кресло тихо, по-старчески скрипнуло под его весом – этот звук был таким привычным, что почти успокаивал. Драко откинулся назад, вытянул ноги и на мгновение просто закрыл глаза, позволяя ночной тишине полностью обволакивать себя. Было прохладно, но тёплый кашемировый свитер, накинутый поверх футболки, приятно хранил тепло тела. В воздухе стоял густой аромат ночных роз, влажной земли и хвои. Малфой поставил бокал с вином на маленький круглый столик по правую руку от кресла, достал сигарету и прикурил. Первая затяжка вышла до ужаса паршивой – дым резко обжёг горло, и он закашлялся, поморщившись. Если бы Блейз сейчас оказался рядом, он бы ещё долго стебал друга. У Забини всегда была припасена пачка «на всякий случай», несмотря на строгий запрет Алессандро. «Но кто нам запретит, верно? Если безносое существо не убило нас в семнадцать, то уж обычный табак точно в проигрыше». Он сделал вторую затяжку – уже медленнее, глубже. Дым разошёлся по венам горьковатой теплотой. Драко откинулся глубже в кресло, закрыл глаза и позволил этой теплоте разлиться по телу. Жизнь была полна ироничных противоречий. Днём он мог выжимать из себя всё на тренажёрах, следить за каждым граммом питания, бегать и пить исключительно фильтрованную воду – лишь бы тело оставалось идеальным. А ночью достаточно было одной тупорылой, депрессивной мысли, одного воспоминания... и вот он уже здесь, сознательно травит себя дымом и алкоголем, словно пытаясь наказать это самое тело за то, что оно до сих пор чувствует. Свобода пахла табаком. Горьким, сухим, с химической сладостью. Она пахла одиночеством, которое Драко Малфой сам себе и выбрал. Пахла тишиной, в которой хотелось выть. В этот момент из темноты сада раздался мягкий, едва слышный шорох. Драко не повернул голову. Он уже знал, кто это. – Опять ты. Пришёл проверить, не спился ли я? Из темноты розария вышел большой пушистый кот – серо-угольный, с белой манишкой и умными жёлто-зелёными глазами. Он двигался бесшумно, словно был частью владений Малфоя. Не запрыгнул на ограждение, не подошёл к ногам. Просто сел в двух шагах от кресла, на каменной плитке террасы, и посмотрел на Драко своим пронзительным взглядом. Он никогда не подходил ближе. Никогда не позволял себя погладить. И это было к лучшему. У Драко с детства была сильная аллергия на кошек. Стоило шерсти оказаться слишком близко – и начинались чихание, зуд и заложенность. Даже сейчас, спустя годы, тело помнило. Поэтому он никогда не прогонял этого ночного гостя. Пусть остаётся на безопасном расстоянии. Так было безопасно. Для них обоих. Драко долго смотрел на кота. Тот сидел неподвижно, словно изваяние. С глазами, в которых отражался лунный свет. Ничейный. Или, возможно, всё-таки чей-то – просто слишком независимый, чтобы это признавать. В любом случае он был свободен от всех людских тягот: не нужно было ни перед кем отчитываться, ни соответствовать ожиданиям, ни бояться потерять то, чего даже не имел. «Везунчик...» В тишине, нарушаемой только шелестом листьев и редким поскрипыванием старого кресла, мысли наконец начали складываться в цельную картину. – Хренову тучу лет я выстраивал эту жизнь, – начал Драко, обращаясь одновременно и к коту, и к самому себе. Сигарета в его пальцах уже истлела до фильтра. Он щёлкнул пальцами, и окурок исчез в едва заметной вспышке – старая, забытая привычка. Магия иногда прорывалась наружу, напоминая, что когда-то она была неотъемлемой частью его существования. – Десять лет. Отказался от всего, что когда-то было мне предначертано. Отрекся от имени, от семьи, от прошлого. Научился жить среди магглов, стал этим долбаным Дереком Смитом, сел в болид и решил, что скорость наконец выжжет всё старое дерьмо. Думал, если буду лететь достаточно быстро, то прошлое просто отстанет. Что одиночество – это нормальная цена свободы, и я готов её платить. Он посмотрел на кота и усмехнулся, заметив в жёлто-зелёных глазах немой укор. – И да, я знаю. Терапия доказала, что всё это – красивый самообман. Но знаешь что? Нахер эту терапию, – Драко сел ровнее и облокотился локтями о колени, слегка подавшись вперёд. – Как можно доверить своё нутро какому-то чужому человеку? Сидеть и выворачивать себя наизнанку перед тем, кто потом просто уйдёт домой и забудет о тебе до следующего сеанса? Я пробовал. Пару лет действительно было лучше. Я даже где-то себя простил. Стал... спокойнее. Человечнее. Он замолчал, сделал глоток вина и достал новую сигарету. Прикурил, затянулся и выпустил дым в прохладный ночной воздух. – А потом приезжает она... и всё, – шёпотом продолжил Драко, глядя на небо. – Я снова превращаюсь в ёбаное ничтожество, которое ползёт к её ногам. Тянется к ней всем, что во мне ещё живое, и в то же время изо всех сил пытается оттолкнуть. Потому что ближе подпускать страшно. Он сделал ещё одну затяжку, задержал дым в лёгких и медленно выпустил его вверх, наблюдая, как сизые струи растворяются в темноте. – Свобода, которую я выбрал... она оказалась самой хитрой и жестокой ловушкой. Я свободен от Люциуса, от предрассудков, от прошлого – и при этом никогда не был так одинок. Даже ты, – он кивнул на кота, – приходишь только ночью и держишь дистанцию... Драко замолчал на несколько секунд, потом усмехнулся – устало и чуть растерянно. – Но знаешь... теперь внутри появилось странное чувство. Как будто после десяти лет непрерывного бега я наконец увидел финишную черту. И она – эта черта – выглядит как Гермиона. Я готов попробовать. Задвинуть страх подальше, перестать цепляться за старое дерьмо и негатив. Просто быть рядом. Как думаешь, получится? Он посмотрел на кота в ожидании хоть какой-то реакции. Тот сидел неподвижно и хмуро смотрел на него, прищурив жёлто-зелёные глаза. – Я разговариваю с котом... Пиздец. Скоро точно в дурку, – пробормотал Драко. Кот фыркнул, резко встряхнул головой и хвостом, явно давая понять, что последние слова были крайне неуместны. – Ладно, прости, – Малфой закатил глаза, но в голосе скользнула теплота. – Не знаю, смогу ли я не разрушить то, что между нами может быть. Но впервые за очень долгое время я действительно хочу попробовать. Не ради адреналина. Не ради того, чтобы доказать себе или миру, что я уже не трус. А просто потому, что она того стоит. Потому что она всегда того стоила. Он замолчал. Тишина стала особенно глубокой. Кот поднялся не спеша, с той врождённой грацией, которой никогда не бывает у людей. Выгнул спину дугой, потянулся, выпуская когти на мгновение, и на долю секунды его белая манишка ярко вспыхнула в серебристом лунном свете. Постояв ещё пару секунд, он посмотрел на Драко долгим, будто человеческим взглядом, а затем бесшумно скользнул в густые, тёмные заросли. Ночной гость исчез, растворившись в бархатной темноте, как будто его и не было. На самом деле настоящая свобода пахла вовсе не табаком. Это было красивое, но поверхностное заблуждение – ложь для тех, кто предпочитает романтизировать своё одиночество. Настоящая свобода пахла сырым, живым страхом. Страхом упасть с высоты, на которую ты наконец решился забраться. Страхом остаться, без права на отступление. Страхом снять все маски и позволить себя любить – со всей своей гнилью, со всеми уродливыми шрамами, с самой тёмной, изломанной частью души. И в этом страхе, парадоксальным образом, и заключалась самая искренняя, самая честная форма свободы.