Глава X | Часть II | Право гореть

Драко Малфой рос так, как полагалось чистокровному наследнику древнейшего рода – плевать, что эта древность была густо замешана на инбридинге со стороны и Малфоев, и Блэков. С раннего детства его окружала холодная строгость отца и сдержанная любовь матери. Единственным настоящим теплом в его жизни была домовиха Тинки – его нянька, кормилица и тайная защитница. Именно она латала его разбитые коленки, подкладывала грелку под одеяло, когда он простужался, тайком кормила любимыми десертами и читала сказки на ночь, когда родители считали, что он уже спит. Иногда Драко думал: если бы не Тинки, его, скорее всего, уже не было бы на этом свете. «Кем бы я вырос, если бы родители были другими?» – эта мысль приходила к нему до сих пор. Наверное, он был бы здоровее. Мягче. Может, даже счастливее. Но прислуге не дано было изменить то, кем он стал после шести лет. После того, как Люциус всерьёз взялся за воспитание наследника. Отец бил его без эмоций. Вбивал в него правила: грязнокровки – падаль, бедные – лишённые ума ничтожества, а все эти разговоры о равенстве – удел слабых и глупых, которые закончат свою жизнь на дне бутылки, бормоча о несправедливости мира. Драко натянул шлем, щёлкнул застёжкой и тихо, сквозь зубы выругался: – Сука... Только редкие, будто украденные моменты тепла от Тинки и матери оставляли внутри маленький зелёный росток – слабую надежду на то, что он не превратится в полного ублюдка. В того самого монстра, которого так любят романтизировать в современных книгах и фильмах: красивого, жестокого, с идеальной причёской и мёртвыми глазами, за которыми уже давно ничего не осталось. Тинки гладила его по голове, когда отец в очередной раз «воспитывал» его, и шептала: «Мой маленький хозяин – хороший мальчик. Просто очень одинокий». Нарцисса иногда позволяла себе слабость – приходила ночью в его комнату, когда думала, что он видит уже третий сон, садилась на край кровати и осторожно проводила холодными шершавыми пальцами по его волосам. В такие моменты она не говорила ни слова. Просто сидела. И этого молчаливого присутствия порой хватало, чтобы юный Драко не разучился дышать. Он не ненавидел ту версию себя, которая жила в нём. Та, детская, была пугливее нынешней, но при этом – живее. Честнее. В ней не было этой свинцовой усталости и постоянного самоконтроля.

Adam Lambert – Whataya Want from Me

Драко кивнул механикам, опустил визор и медленно выехал из боксов на трассу. Прогревочный круг. Двигатель взревел низко и яростно, болид рванул вперёд, вжимая тело Драко в кресло с такой силой, будто хотел выдавить из него всю наносную взрослость. Перегрузка ударила в грудь, в виски, в основание черепа. Скорость всегда была честной – она не умела врать и не позволяла прятаться. С каждым новым ускорением внутри него что-то трещало и ломалось. Уравновешенный, прошедший терапию, холодный и контролирующий себя Драко Малфой начал исчезать. Он таял, как воск под пламенем, уступая место тому самому мальчишке, которого когда-то методично ломали «для его же блага». Тому, кто научился ненавидеть раньше, чем понимать, что такое любовь. Злость поднималась медленно, но неумолимо. Не та расчётливая злость, которой он привык управлять на публике. А детская, не менее сложная в понимании. Она жгла вены, сжимала челюсти, заставляла пальцы сильнее стискивать руль. «Что ты хочешь от меня?» – подумал он, входя в быстрый левый поворот и чувствуя, как задние колёса слегка срываются в занос. «Что ты хочешь от меня, Мерлин?» «Что ты хочешь от меня, Салазар?» «Что ты, чёрт возьми, хочешь от меня, Грейнджер?» Он не сбросил скорость. Наоборот – ещё сильнее вдавил педаль газа. Болид ответил злобным рёвом, прижимаясь к асфальту. Он возвращал старую версию себя. А Грейнджер... Грейнджер, кажется, убивала ту правильную, «хорошую» женщину, которой стала за эти годы. И если они продолжат двигаться навстречу друг другу, это будет не любовь. Это будет взрыв. Взрыв, который может уничтожить их обоих. Испепелить. Драко резко переключил передачу, выходя из поворота. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумела кровь, смешанная с рёвом двигателя. Он не знал, сможет ли быть с ней мягким. Он вообще не умел быть мягким по-настоящему. Страсть делала его грубым, жадным и собственническим. Вчера на террасе он едва сдержался, чтобы не взять её жёстко, до синяков. И ему показалось – нет, он точно почувствовал, – что ей это импонировало. Но что будет, когда страсть немного утихнет? Она не знает, какой он в отношениях. Не знает, что он может быть холодным и отстранённым даже с теми, кого хочет. Что иногда ему нужно одиночество так сильно, что он готов закрыть дверь перед лицом любого человека – даже перед ней. Что внутри него до сих пор живёт тот маленький мальчик, которого били за каждую проявленную слабость, и этот мальчик до сих пор иногда кричит. Сможет ли она это выдержать? Сломает ли он её? Или она сломает его? Драко вошёл в следующий скоростной участок, чувствуя, как болид начинает жить своей жизнью – на самой грани сцепления с трассой. Адреналин горел в крови, смешиваясь со злостью, страхом и этим странным, почти болезненным предвкушением. Он не хотел быть хорошим. Он хотел быть живым. И впервые за очень долгое время сдержанный, взрослый Драко Малфой казался ему бледной, скучной тенью по сравнению с тем, кем он был сейчас. Пусть возвращается. Пусть всё рушится. Если суждено сгореть – он хотя бы сгорит по-настоящему. На последнем секторе, перед длинной прямой, он вошёл в правый поворот слишком агрессивно и жадно. Задняя ось мгновенно сорвалась. Болид начал резко сносить корму наружу, задние колёса вдруг решили не слушаться. Вместо того чтобы сбросить газ и стабилизировать машину, Драко инстинктивно добавил скорости, пытаясь «поймать» занос и удержать контроль. Руль яростно дёрнулся в руках. Болид опасно вильнул в сторону ограждения. Стена приближалась пугающе быстро – серая, бетонная, бездушная... На долю секунды время замедлилось. Драко почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Сердце больно кольнуло. В последний момент он резко вывернул руль в противоположную сторону и бросил газ. Болид, протестующе завизжав шинами, всё-таки послушался – но было уже поздно. Заднее колесо чиркнуло по гравию внешней кромки трассы. Машину сильно тряхнуло, из-под колёс взметнулось густое облако серой пыли. Гравий с громким шорохом ударил по днищу болида. Драко удержал машину, но сердце продолжало колотиться как бешеное, а в ушах ещё несколько секунд стоял оглушительный шум рёва двигателя. Он прошёл оставшуюся часть круга уже значительно медленнее, глубоко дыша. Руки слегка дрожали от переизбытка адреналина. Когда болид наконец въехал в боксы и механики подняли его на домкраты, Драко ещё несколько долгих секунд сидел неподвижно. Он не спешил снимать шлем. Гоночный инженер что-то активно говорил ему по радио на протяжении всего последнего круга, но Драко даже не надел наушники. Он просто выключил связь ещё перед выездом. Ему не нужны были ничьи указания, не сегодня. Он медленно стянул шлем. Волосы были мокрыми от пота и прилипли ко лбу. Алессандро появился в поле зрения спустя минуту. Как руководитель команды, он редко повышал голос, но сейчас его лицо было тёмно-красным от ярости. – Малфой! – рявкнул он так, что в боксах сразу стало тихо, как в гробу. Несколько механиков невольно замерли. – Ты совсем потерял рассудок?! Я весь круг орал тебе по радио, чтобы ты сбавил темп, а ты даже наушники не надел! Что за детский сад?! Алессандро подошёл вплотную к болиду, в котором продолжал сидеть Драко, его голос звенел от сдерживаемого гнева: – Я просил тебя провести спокойную проверку, а не устраивать здесь самоубийственный заезд! Ещё немного – и мы бы собирали обломки болида вместе с тобой! – Я проверял пределы, – равнодушно ответил блондин. – Машина должна знать, на что способна. – Пределы?! – взорвался Алессандро. – Ты чуть не угробил и себя, и болид! Ты вообще меня слышишь?! Драко лишь едва заметно пожал плечами и стянул перчатки, не глядя ни на кого. Адреналин всё ещё гулял по венам, смешиваясь с раздражением. – Как придёшь в чувство – жду у себя, Дерек, – процедил Росси сквозь зубы, с особым, язвительным нажимом выговорив его гоночное имя. Он отлично знал, что Драко терпеть не может, когда к нему обращаются по псевдониму вне трассы и обязательных мероприятий. Именно поэтому и сделал это – чтобы побольнее уколоть. – Настолько необдуманно прекрасный заезд я давно не видел, – добавил он с сарказмом. – Ещё раз выкинешь такое – и можешь паковать вещи. Не дожидаясь ответа, руководитель развернулся и скрылся из виду, оставив после себя наэлектризованную тишину. «Как страшно...» Всё это время Малфой чувствовал её взгляд. Именно поэтому он медленно повернул голову и встретился с ней глазами. Грейнджер стояла недалеко от входа в бокс, чуть в стороне от механиков. Она не двигалась. Просто смотрела на него – широко раскрытыми, испуганными глазами. В них ясно читался настоящий страх: не театральный, не преувеличенный, а глубокий, животный. Она видела всё. Видела, как машина шла юзом, как задняя ось потеряла сцепление, как Драко в последний момент вывернул руль. Он заметил, как её пальцы крепче сжали блокнот, как она слегка приоткрыла губы, будто хотела что-то сказать, но не смогла. В её глазах плескалась смесь облегчения, что он цел, и запоздалого ужаса от того, как близко всё было. Драко несколько секунд молча наблюдал за тем, как на её лице одна за другой сменяются эмоции. Потом уголок его губ медленно дрогнул в ленивой усмешке. В ней не было ни сожаления, ни попытки смягчить произошедшее. Ни намёка на извинение. Эта усмешка была холодной в своей откровенности. «Видела?» – будто говорил его взгляд. – «Вот такой я на самом деле». Малфой не стал задерживаться на ней. Он отвернулся так буднично, словно и правда не произошло ничего особенного, и через плечо бросил механикам: – Проверьте заднюю подвеску. И резину на левом заднем.

***

Была одна отличительная черта у гриффиндорки, чьё имя теперь знали все малыши, впервые переступавшие порог Хогвартса. Отсутствие выдержки. Точнее – не совсем так. Гермиона Грейнджер умела держать себя в руках с железной, порой пугающей дисциплиной, если речь шла о чужих жизнях, о чужой боли или о большой цели. Она могла молчать, когда нужно, улыбаться, когда требовалось, и оставаться спокойной даже под градом проклятий. Но стоило затронуть то, что касалось её самой, её чувств, её людей, – и внутри мгновенно вспыхивал неконтролируемый пожар. Всё сдерживаемое годами вырывалось наружу одним мощным, разрушительным взрывом. И сейчас она изо всех сил пыталась затушить этот пожар. Потому что Драко Малфой был настоящим идиотом. Блондин едва успел выбраться из кокпита болида, ещё не сняв верхнюю часть гоночного комбинезона, когда Гермиона решительно двинулась к нему сквозь шумных коллег. Не говоря ни слова, она крепко схватила его за руку чуть выше локтя – хватка оказалась неожиданно сильной для девушки, вес которой едва дотягивал до пятидесяти пяти килограммов. Её пальцы впились в ткань комбинезона с такой силой, будто она боялась, что он снова исчезнет в машине и уедет на следующий опасный круг. – Идём, – коротко и жёстко бросила она, не оставляя места для возражений. Не дожидаясь ответа, Гермиона потянула его за собой через весь гараж. Драко, слегка приподняв бровь, всё же позволил себя увести. Она шла чересчур быстро. Каждый шаг выдавал её состояние: смесь ярости, пережитого страха и того самого взрыва, который она уже не могла удержать внутри. Гермиона уверенно завела его в техническое помещение в дальнем углу бокса – тесную комнату, где обычно хранили запасные части и инструменты. Здесь никогда не было людей во время активных тестов. Дверь за их спинами ещё не успела полностью закрыться, как её голос сорвался: – Малфой, какого чёрта ты творишь?! Блять, я... – Она резко взъерошила волосы, а затем сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. На мгновение зажмурилась, пытаясь удержать внутри рвущуюся бурю. Глубокий, прерывистый вдох совсем не помог. – Тебе жить надоело? – спросила она сипло, с болезненным надломом в голосе. – Что это вообще было?! Драко медленно повернулся к ней, на губах появилась та самая знакомая до боли... Издевательская усмешка. – Ого, Львёнок матерится? – протянул он с нескрываемым удовольствием. – Годрик Гриффиндор точно перевернулся в гробу от такого сквернословия. Гермиона замерла, на её лице мелькнуло искреннее недоумение. Честно говоря, она крайне редко позволяла себе материться. Хотя иногда очень этого хотела – слова были точными и освобождающими. Но Рон каждый раз морщился и говорил, что «женщине это не к лицу», и она, как послушная дура, замолкала. А ведь она ежедневно общалась с механиками, чей лексикон был на девяносто процентов матерным. И тем не менее... Настоящий образец женской добродетели. – Не смей, – выдохнула она, шагнув ближе. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём появилась сталь. – Не смей делать вид, будто это смешно! Ты чуть не разбился, Малфой. Я стояла там и видела, как ты летел в это ограждение! Малфой смотрел на неё сверху вниз, не отводя глаз. – И что? Испугалась? Гермиона сжала челюсти. На секунду ей захотелось ударить его битой. Просто чтобы стереть это равнодушие с его лица. – Да, – честно ответила она, и голос предательски дрогнул. – Испугалась. Потому что ты вёл себя как самоубийца. Потому что я... – она запнулась, но всё же закончила, глядя ему прямо в глаза: – Потому что я не хочу видеть, как ты себя убиваешь. В комнате повисла тяжёлая тишина. Только монотонный гул вентиляции и приглушённый шум паддока за стеной напоминали, что где-то за этой дверью продолжается жизнь – гонки, механики, мир, в котором они оба пытались спрятаться от своего прошлого. Драко смотрел на неё долго. Слишком долго. Серые глаза были прикованы к её лицу. В них мелькнуло что-то сложное и непривычное – смесь удивления, лёгкого раздражения и чего-то ещё, гораздо более глубокого и опасного. Что-то, что он явно не хотел показывать. Что-то, что он сам себе не позволял чувствовать уже очень давно. Он не отводил взгляд. Не улыбался. Просто смотрел, будто впервые видел её такой искренней. Наконец он тихо усмехнулся, но на этот раз усмешка вышла горькой. – Добро пожаловать в мой мир, Грейнджер. Здесь либо так, либо никак. Гермиона смотрела на него, не моргая. Грудь напряжённо вздымалась. – Нет, – отрезала она, сокращая последнее расстояние между ними. – Это не твой мир, Малфой! Ты никогда так не водишь. НИ-КОГ-ДА. Ты всегда холодный, расчётливый, контролируешь каждую десятую долю секунды. А сегодня ты сорвался. Был бешеным! Даже хуже Блейза. В разы хуже! Ты гнал так, будто тебе нужно было доказать, что ты бессмертен. Будто ты до сих пор тот надменный ублюдок. Тот, которого я когда-то на дух не переносила! Драко не отодвинулся ни на сантиметр. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь комбинезон. Его глаза хищно бродили по её лицу. Казалось, он высасывает из неё все силы одним своим присутствием, одним этим тёмным взглядом. Что-то глубоко в груди у Гермионы болезненно кольнуло, но она заставила себя продолжить. Голос набирал силу: – Ты не просто рисковал. Ты специально шёл на грань. Я видела, как ты входил в тот поворот. Ты не пытался удержать машину – ты её провоцировал! Как будто хотел, чтобы она тебя наказала. Он медленно поднял руку и провёл большим пальцем по её нижней губе – движение было неожиданно мягким и нежным, но в нём чувствовалась сила. – А ты что, Грейнджер? – спросил он низко, шёпотом. – Решила меня спасать? Или просто боишься, что если я разобьюсь, тебе будет кого-то не хватать? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. В следующую секунду Драко сделал то, чего она меньше всего ожидала. Он притянул её к себе за талию, второй рукой обхватил затылок и поцеловал – горячо и яростно. Это не было нежным поцелуем. Это был поцелуй человека, который устал сдерживаться. Его губы были горячими, требовательными, чуть грубыми. Он целовал её так, будто хотел проглотить весь её страх, всю злость, всю ту бурю, которую она только что выплеснула на него. Язык настойчиво проник между её губ, и Гермиона невольно застонала ему в рот, пальцы вцепились в ткань его комбинезона на груди. Драко издал низкий, гортанный звук и прижал её спиной к ближайшей стене, не прерывая поцелуя. Одна его рука скользнула ниже, крепко сжав её бедро, вторая запуталась в кудрях. Но в какой-то момент что-то внутри парня щёлкнуло. Драко отшатнулся от неё, как от огня. Тяжело, прерывисто дыша, и провёл дрожащей рукой по лицу, словно пытался стереть с себя только что произошедшее. Его глаза были широко раскрыты – в них плескался неприкрытый... испуг? Страх от того, что он только что позволил себе почувствовать...? Страх от того, насколько сильно он её хотел...? Насколько сильно потерял контроль...? – Чёрт... – выдохнул он, отводя взгляд в сторону. Но Гермиона не позволила ему уйти в себя. Прежде чем Драко успел сделать ещё шаг назад, она решительно шагнула вперёд, положила обе ладони ему на грудь и толкнула – не сильно, но уверенно. Он наткнулся спиной на холодную металлическую стену с глухим стуком. А в следующую секунду она опустилась перед ним на колени. Прямо на жёсткий бетонный пол. Драко резко выдохнул, глядя на неё сверху вниз широко раскрытыми глазами. В его взгляде смешались недоумение, шок и откровенное желание. – Грейнджер... – хрипло выдохнул он. Гермиона подняла на него красноречивый взгляд. В её глазах не было ни капли стыда, ни тени неуверенности. Только решимость и то самое гриффиндорское упрямство, которое когда-то сводило с ума приличную часть Хогвартса. – Заткнись, – твёрдо сказала она. Её руки уверенно легли на его бёдра, пальцы скользнули по гладкой, ещё тёплой от гонки ткани комбинезона. Она чувствовала, как под её ладонями напряглись мышцы, как неровно он дышит, как его тело реагирует на её близость. – Ты сегодня уже достаточно наговорил, – продолжила она низким голосом, не отводя от него глаз. – А теперь просто... расстегни костюм и спусти его ниже. Пальцы шатенки медленно, но настойчиво провели вверх по внутренней стороне его бедра, останавливаясь у молнии комбинезона. Она слегка сжала ткань, ожидая. Драко смотрел на неё ошеломлённым взглядом. Несколько секунд он молчал, тяжело дыша, а потом всё-таки подчинился. Его пальцы потянулись к молнии. Он медленно расстегнул комбинезон и спустил его вместе с нижним бельём. Гермиона не стала медлить. Она сразу же продолжила стягивать плотную ткань вниз, освобождая его полностью. Когда она наконец увидела его член, у неё невольно перехватило дыхание. Драко был полностью возбуждён. Толстый, налитый, с рельефными венами, которые красиво проступали под тонкой кожей (верно говорят, что самые красивые вены у мужчин всё-таки не на руках...). Длина была отличной, но именно толщина заставила её на секунду замереть и сглотнуть. Внушительная, почти пугающая в своей совершенности. Такая, от которой внутри всё сладко сжимается в предвкушении лёгкой боли и глубокого, насыщенного удовольствия. Грейнджер обхватила его горячей ладонью у основания. Кожа была бархатистой и невероятно горячей. Драко резко выдохнул сквозь зубы, его голова запрокинулась назад и глухо ударилась о стену. – Блять... – вырвалось у парня сипло. Гермиона подняла на него взгляд... и медленно провела языком по всей длине, от основания до головки. Он тихо зарычал, пальцы мгновенно впились в её кудри. Она не спешила. Обвела языком чувствительную головку, слегка посасывая, потом взяла глубже, обхватывая губами. Драко выругался ещё раз, уже совсем невнятно, бёдра невольно дёрнулись вперёд. Она работала уверенно и глубоко, не отводя от него глаз. Каждый раз, когда она брала его особенно глубоко, в её горле возникал тихий, приглушённый стон. Слюна стекала по подбородку, но ей было плевать. Она хотела видеть, как он теряет контроль. Как тот самый холодный, идеальный Малфой ломается благодаря её рту. – Грейнджер... чёрт... – его голос стал чересчур низким, прерывистым. Пальцы в её волосах сжались сильнее. – Ты... сука... такая... Она ответила тем, что вобрала его ещё глубже, до самого горла. Драко выгнулся, глухо застонав. Его бёдра задрожали. Гермиона отстранилась на секунду, сдавленно дыша, по губам и подбородку тянулась тонкая ниточка слюны. Она облизнула губы и хрипло прошептала, глядя ему прямо в глаза: – Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Драко издал животный рык, от которого по телу шатенки прокатилась дрожащая волна мурашек. Его пальцы до ноющей, почти болезненной хватки впились в её густые кудри, крепко удерживая голову на месте. Бёдра инстинктивно, резко подались вперёд, вталкивая член глубже в её рот. Он уже не сдерживался – трахал её рот жёстко, глубоко, полностью теряя остатки контроля. Её голова двигалась быстро и ритмично, язык работал настойчиво, обхватывая каждую выступающую вену. Драко тяжело дышал, глядя на открывающийся вид. Его обычно холодные серые глаза сейчас были чёрными от возбуждения. Губы приоткрыты, челюсть напряжена. – Блять, Грейнджер... Ты... лучшая... Она застонала – низко, протяжно, с хрипотцой, – и вибрация от её голоса прошла по всей длине его толстого члена, заставив того резко дёрнуться у неё во рту. Драко выругался грязно и отчаянно, голова запрокинулась назад, вновь ударившись о стену. – Да, да... вот так... И это было именно то, чего она хотела. Чтобы Малфой потерял весь свой контроль и трахал её рот так, будто это последнее, что ему осталось в этой жизни. Гермиона чувствовала, как он становится ещё твёрже, как пульсирует у неё на языке, как его бёдра начинают сильнее дрожать. Она знала, что он на грани. – Кончай, – выдохнула она, на секунду отстранившись, и сразу же снова взяла его глубоко. Драко издал низкий, протяжный стон и наконец кончил. Горячие, густые толчки ударили ей в горло. Гермиона не отстранилась ни на миллиметр – она глотала всё, продолжая медленно двигать головой, выжимая из него каждую каплю. Драко дрожал всем телом, пальцы судорожно сжимали её волосы, а из горла вырывались отрывистые стоны. Когда всё закончилось, он привалился спиной к стене, пытаясь отдышаться. Гермиона медленно отстранилась, облизнула губы и подняла на него взгляд.

***

Её губы были припухшими, глаза блестели, а на подбородке виднелась прозрачная дорожка слюны. Она выглядела чертовски порочно и при этом невероятно красивой. Драко смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах всё ещё плескалось изумление. – Ты... чёртова сумасшедшая, – выдохнул он наконец. Грейнджер медленно поднялась с колен, облизнула нижнюю губу и посмотрела на него с дерзкой, чуть вызывающей улыбкой. – Вот так ты должен срываться, Малфой. А не на трассе. Драко тихо хмыкнул, но усмешка вышла кривой и натянутой. Он отвернулся и начал молча натягивать нижнее бельё и комбинезон, резкими, почти агрессивными движениями. Внутри него снова начал просыпаться тот самый демон – надменный, холодный, всегда готовый защищаться. Злость странным, привычным ядом разливалась по венам, вытесняя остатки тепла и уязвимости. Он уже натягивал свою привычную ледяную маску, слой за слоем, хотя внутри всё ещё бушевал неконтролируемый огонь. «Нельзя. Нельзя так открываться. Особенно перед ней. Особенно сейчас...» – Повезло Уизли, – процедил он с ядовитым сарказмом, поворачиваясь к ней, но упорно отводя взгляд в сторону. – Иметь жену, которая с такой готовностью встаёт на колени. Гермиона стояла неподвижно несколько секунд, словно переваривая услышанное. А потом в ней что-то окончательно лопнуло. – Ты серьёзно сейчас? – её голос сорвался на крик. – Ты стоишь тут и пытаешься меня уколоть моим мужем?! Она сделала шаг вперёд, и какая-то невидимая, непреодолимая сила заставила его посмотреть ей в глаза. – Знаешь что, Малфой?! Я Рону уже много лет не делаю минет! Много лет! Потому что мне этого не хотелось. Потому что рядом с ним я чувствовала себя пустой куклой, которая просто выполняет «супружеский долг». А с тобой... – она ткнула пальцем ему в грудь, голос дрожал, – с тобой я хочу. Я хочу стоять перед тобой на коленях. Хочу чувствовать тебя глубоко во рту. Хочу, чтобы ты кончал мне в горло. Потому что с тобой я живая, чёрт возьми! Гермиона буквально срывалась на крик. Грудь болезненно вздымалась, щёки пылали, глаза горели яростным огнём. Каждое её слово было пропитано эмоциями, которые она больше не могла сдерживать. Оставалось лишь молиться, чтобы никто из команды не проходил мимо и не стал невольным свидетелем этой нелепой сцены. – А ты... ты стоишь тут и пытаешься меня оттолкнуть своей привычной малфоевской ядовитостью? Как трус! Драко стоял совершенно неподвижно. Его челюсть была сильно сжата. Внутри него бушевала настоящая буря – злость, желание, страх и что-то очень глубокое, что он не хотел признавать даже самому себе. Он медленно выдохнул сквозь зубы и наконец посмотрел на неё открыто. – Ты действительно думаешь, что это так просто? Что я могу просто взять и быть с тобой? Довериться тебе? Стать для тебя идеальным... кем вообще? – Я не прошу тебя быть идеальным, Малфой, – ответила она жёстко. – Я прошу тебя перестать прятаться за этой бешеной версией себя. Я видела тебя сегодня на трассе. Того самого. Которого ты хоронил все эти годы. И мне страшно не от того, что ты можешь меня сломать. Мне страшно, что ты снова станешь тем... Тем, кто готов себя убить, лишь бы не чувствовать. Она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. – Я хочу не того. Я хочу тебя настоящего. Того, который прошёл через войну, через депрессию, через всё это дерьмо и всё равно остался живым. А не того, кто провоцирует смерть на каждом повороте, чтобы доказать, что ему всё равно. – Ты действительно думаешь, что знаешь меня, Грейнджер? – Он устало усмехнулся. – Ты не знаешь меня настоящего. Ты видела только обломки. Ту версию, которую я показываю миру, и ту, которую я показывал тебе очень давно. Но ты никогда не видела того, кто живёт внутри. Между ними было мало воздуха, но пропасть пролегала гораздо глубже. Она ощущалась в другом – в мышлении, в видении мира, в самой глубине того, как они понимали жизнь, боль и то, что значит быть собой. – Я не боюсь смерти, Грейнджер. Уже очень давно. Я научился смотреть ей в глаза каждый раз, когда выезжал на трассу. Я провоцирую её, потому что это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Моя нынешняя версия... она едва ли живая. Я научился существовать за стенами даже без окклюменции. Я построил их так высоко и так крепко, что уже почти не помню, каково это – чувствовать по-настоящему. Драко поднял руку и провёл большим пальцем по её нижней губе, всё ещё припухшей после того, что она только что делала. – А ты... ты приходишь и начинаешь ломать эти стены. Ты заставляешь меня чувствовать. Злишь меня. Возрождаешь худшее во мне. То, что я прятал даже от самого себя. И это пугает меня больше, чем любой занос на трассе. Драко замолчал. Его большой палец всё ещё лежал на её нижней губе, слегка дрожа. Гермиона медленно обхватила его запястье обеими ладонями, но не отводила его руку от своего лица. Наоборот – прижала сильнее, будто боялась, что он снова спрячется. – Тогда перестань меня пугать, – голос уже не кричал. В нём осталась только хрипотца и усталость. – Перестань провоцировать смерть только потому, что боишься жить. Я не собираюсь тебя спасать, Малфой. Я хочу быть рядом с тем, кто хотя бы пытается жить. Малфой резко выдохнул сквозь зубы и отвернулся, глядя в стену. Челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили желваки. – Ты не понимаешь, – процедил он. – Я не умею быть «рядом». Я умею только разрушать или отталкивать. Всё, что я когда-либо любил или хотел... я либо терял, либо уничтожал сам. И ты... ты следующая в этом списке. Я чувствую это. Она сделала полшага, прижимаясь к нему всем телом. Её руки скользнули ему под расстёгнутый комбинезон, ладони легли на горячую, влажную от пота кожу груди. – Тогда разрушай меня, – прошептала она ему в губы. – Но не так. Не на трассе. Не в одиночку. Лучше сгорим вместе. Она поцеловала его сама – жёстко и требовательно. Драко ответил мгновенно, ведь только этого и ждал. Его руки грубо схватили её за бёдра, поднимая и прижимая спиной к стене. Гермиона обхватила его ногами за талию, совершенно точно чувствуя, как он вновь возбудился. – Драко... – Ты не понимаешь, во что ввязываешься, – рыкнул он ей в губы, кусая нижнюю, и потянулся к молнии её джинс. – Стой, – выдохнула Гермиона, упираясь ладонями ему в грудь. – Не сейчас. Драко замер и отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. На губах появилась хищная усмешка. – Не поздно ли заднюю давать, Грейнджер? – Я не даю заднюю, – огрызнулась она, всё ещё тяжело дыша. – Я просто не хочу, чтобы первый раз у нас был вот так – в подсобке, после того, как ты чуть не убился, и пока я ещё не сказала Рону про развод. Драко рассмеялся. Смех вышел надломленным – чем-то средним между истерикой и безумным облегчением. Он звучал так, будто внутри него что-то одновременно рвалось и исцелялось. Они всегда были такими. С самого начала. Между ними никогда не было ничего простого или спокойного. Всегда – либо война, либо пожар. Ненависть, смешанная с притяжением. Боль, которая почему-то казалась слаще любой нежности. И судя по всему, так будет всегда. Любовь должна ли быть такой? Когда ты качаешься на этих проклятых качелях, то взлетаешь так высоко, что дух захватывает и кажется – вот оно, счастье. А в следующую секунду уже падаешь вниз с такой силой, что кости трещат, а в груди остаётся только тошнотворная пустота. И каждый раз, в самой нижней точке, когда желудок подкатывает к горлу, ты втайне надеешься: вот сейчас... сейчас качели остановятся. Выровняют дыхание. Дадут наконец-то просто спокойно вдохнуть. Но они не останавливаются. Раскачиваются всё сильнее, всё яростнее, будто нарочно. И чем выше ты взлетаешь, тем больнее потом падаешь. А отпустить уже невозможно – руки намертво вцепились. – Ох, как трогательно. Утром ты кончала у меня на пальцах посреди совещания, а сейчас вдруг решила вспомнить о морали? У тебя очень удобная совесть, Грейнджер. Она моментально вспыхнула, но не отвела взгляд. – Именно поэтому. Я позвоню Рону в ближайшее время. Скажу ему всё. А потом... – она сглотнула, – потом можешь делать со мной всё, что захочешь. Но не раньше. Драко наклонился ближе, почти касаясь её губ, и прошептал с ленивой издёвкой: – Как благородно. Значит, минет в гараже – это ещё не измена, а вот если я тебя здесь трахну, то уже грех? У вас, гриффиндорцев, какая-то своя, очень изощрённая логика. – Драко, – предупреждающе прошипела она. В этот момент в дверь громко и настойчиво постучали. – Малфой, Грейнджер! – раздался раздражённый голос Блейза. – Заканчивайте нахуй, живо! Драко нехотя отпустил её бёдра, но перед тем как отойти, наклонился к самому уху и ласково прошептал: – Надеюсь, ты быстро поговоришь с Уизли. Потому что я очень не люблю ждать. Гермиона толкнула его в грудь, пытаясь привести себя в порядок. Щёки её пылали, волосы были безнадёжно растрёпаны, а губы – красные, припухшие и влажные. Они выглядели именно так, как выглядят губы женщины, которая глубоко и старательно сосала. Отрицать очевидное не имело смысла. Блейз выждал ровно минуту – как делал всегда, когда прикрывал задницу Драко – и только потом вошёл. Дверь за ним закрылась с громким щелчком. Он говорил почти шёпотом, однако голос был пропитанным раздражением до предела: – Вы совсем охуели? – возмутился друг, глядя то на одного, то на другую. – Особенно ты, Грейнджер, с этим «только что отсосала» выражением лица. Серьёзно, даже не пытайся это скрыть. Гермиона мгновенно покраснела ещё сильнее и инстинктивно провела пальцами по губам. Драко лишь фыркнул, но тоже понизил голос: – Блейз, не ухудшай ситуацию. – Я как цербер за вами хожу. Стою на стрёме, прикрываю вас, делаю вид, что ничего не происходит. А вы двое... – он обвёл их тяжёлым, неоднозначным взглядом, – каждый раз всё усложняете. Утром – под столом на совещании. И да, я видел. Теперь – в технической комнате посреди тестового дня. Вам вообще похер, что будет, если кто-то заметит? Он посмотрел на Гермиону с тяжёлым прищуром: – Грейнджер, ты же всё ещё замужем. И об этом все в курсе. В комнате повисла напряжённая тишина. Девушка стояла, прикусив припухшую губу, а Драко спокойно застёгивал верх комбинезона, будто разговор его почти не касался. Блейз смотрел на них обоих с явным недоверием и усталостью. – Сегодня же разберёмся с Уизли, Блейз, не переживай, – ровно подытожил Малфой. – Да, – уверенно подтвердила Гермиона. – Сегодня я обсужу развод с Роном. Блейз несколько секунд молчал, потом устало провёл рукой по лицу. – Ладно. Хоть что-то. Только, Мерлина ради, сделай это аккуратно. Подальше от команды, без лишних ушей. Он перевёл взгляд на Драко и добавил: – А ты... возьми себя в руки. Один раз сегодня ты уже чуть не убился. Если продолжишь срываться из-за неё – я первый тебя придушу. Понял? Драко лишь слегка приподнял бровь, но промолчал. А что тут было говорить? Они с Блейзом слишком давно знали друг друга, чтобы тратить слова на очевидное. Всю жизнь – ещё с тех времён, когда сами едва понимали, что происходит вокруг, – они прикрывали друг другу спины. Это давно стало не просто привычкой, а чем-то вроде негласного правила, фундамента, на котором держалась их дружба. Когда-то Блейз не мог в полной мере положиться на мать. Она всегда была где-то рядом и в то же время бесконечно далеко – занятая очередным браком, новыми домами, новой жизнью, в которой сыну неизменно доставалось место где-то на периферии. Драко в этом смысле было не легче. У него была семья – безупречная снаружи, безукоризненная в глазах других, – но он слишком рано понял, что на неё нельзя опереться по-настоящему. Наверное, именно поэтому они и научились полагаться друг на друга. Не из громкой преданности и не из красивых обещаний – просто потому, что однажды это оказалось единственным надёжным вариантом. И с тех пор так и осталось. Наверное, именно поэтому теперь они окружали заботой и поддержкой Бьянку и Луку. Не потому, что считали себя обязанными. Просто они слишком хорошо знали, как много иногда значит чужое спокойное присутствие рядом. Знали цену человеку, который остаётся, когда всё остальное начинает шататься. Блейз ещё раз окинул их взглядом, покачал головой и открыл дверь. – Выходите по одному. И сделайте нормальные лица, ради всего святого. Особенно ты, Грейнджер. У тебя вид прямо... кричащий. Дверь за другом закрылась. Гермиона тяжело вздохнула и прислонилась спиной к холодной стене. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: ей нужно несколько минут тишины, несколько минут наедине с собой. – Иди первым, Драко. Я выйду через минуту. – Ладно. Он вышел из их временного укрытия, оставляя её одну. Удивительно, но Гермиона Грейнджер приносила с собой хаос – и сама же его усмиряла. Стоило ей оказаться рядом, как внутри поднималось слишком многое: старое напряжение, недосказанность, память о предательстве, которое до сих пор отзывалось тупой, но упрямой болью. Иногда ему казалось, что достаточно одного её взгляда – и эта рана снова начинает саднить. Молчание между ними только делало всё хуже. Неопределённость всегда была для него самой мучительной формой ожидания: она заставляла додумывать, искать смысл в каждом жесте, в каждой паузе, в каждом не до конца произнесённом слове. И всё же именно она каким-то невозможным образом оставляла надежду. Надежду на то, что на этот раз всё может сложиться иначе. Лучше и честнее. Что однажды между ними не останется ни недосказанности, ни прошлого. Было ли ему стыдно за то, что она, будучи в браке, всё равно пришла к нему? Нет. И, пожалуй, это было самым честным ответом из всех возможных. Здесь взяла верх не самая достойная часть его натуры, увы и ах. Она просто принимает то, что ей протягивают. Наверное, когда-то Драко бы попытался убедить себя, что у происходящего есть разумное объяснение, что всё можно разложить по полочкам и найти оправдание. Но сейчас он не видел в этом смысла. Иногда поступки говорят яснее любых слов. Потому что из счастливых отношений не уходят в чужие руки. Не ищут чужого присутствия так отчаянно. Не приходят туда, где, по всем правилам, их быть не должно. А дальше – выводы каждый делает сам. Драко глубоко вдохнул – один раз, потом второй, потом третий, – заставляя себя прийти в равновесие. Затем оттолкнулся от двери и направился к Алессандро. Впереди его ждали нотации. Много нотаций. И лучше было встретить их с холодной головой, потому что сил на ещё один внутренний шторм у него сегодня уже не осталось.

***

Это была та самая точка невозврата, из которой она даже не пыталась искать выход. Внутри Гермионы медленно, но уверенно складывалось ощущение правильности происходящего. Чувство, что всё наконец-то встаёт на свои места. После долгих лет эмоционального затишья в семейной жизни она впервые ощущала, что хочет не просто кого-то, а его. Раньше, по ночам, она не раз позволяла себе фантазии. Никогда это не был конкретный человек – лишь смутный, тёплый образ мужчины, рядом с которым она чувствовала бы себя живой. Эти мысли всегда приходили стыдливо, пока муж храпел под боком, а потом исчезали до следующей бессонной ночи. Теперь она понимала: все эти годы она просто тосковала по тому, чего ей так не хватало. Иногда её взгляд цеплялся за высокого, статного незнакомца на улице. Иногда она ловила себя на том, что слишком долго разговаривает с интересным мужчиной. И каждый раз внутри поднималась виноватая мысль: разве это нормально? Разве в счастливом браке можно так реагировать на других мужчин? Любая девочка растёт со сказкой. Мама читает про принцев, башни и вечную любовь, и в голове складывается простая формула: если настоящая любовь – всё будет легко и искристо. Но сказка всегда требует платы. Кто-то действительно платит кровью, кто-то – годами своей жизни. Гермиона заплатила временем. Многочисленными годами удобного, тёплого, но пустого существования рядом с человеком, который подходил для жизни, но не для души. И только благодаря Малфою она наконец это поняла. Люди встречаются в нужное время? Или всё дело в том, чтобы наконец перестать себя обманывать? У неё не было ответа. Было только ясное, почти пугающее понимание: всё, что было с Роном, можно – и нужно – обнулить. Ей хотелось Драко. Не просто тело – хотя и его тоже, до сумасшедшей дрожи. Хотелось смотреть на него часами, изучать каждую морщинку, каждую смену выражения лица. Хотелось зарываться лицом в его шею, вдыхать его запах, чувствовать, как его руки обхватывают её так крепко, будто он боится, что она исчезнет. Хотелось видеть все его острые углы и тёмные стороны – и не бежать от них, а принимать. Переживать за него, ждать с трассы, заботиться. Смотреть в эти серые глаза и понимать: вот он. Родной. Свой. Она правда любила Рона. И даже сейчас, стоя на краю пропасти, отчаянно пыталась выгородить себя в собственной голове, хотя настоящей вины не чувствовала. Человеку свойственно ошибаться. Человеку свойственно желать. Падать. Искать. И кто мы такие, чтобы судить друг друга за это? В конце концов, мораль – это не абсолютная истина, а продукт времени и общества. Дарио Салас Соммэр писал, что любовь – единственное, что делает брачный союз законным перед лицом Природы. Не печать в паспорте, не годы, прожитые вместе, не общие привычки и удобство, а именно любовь. В эпоху, которую он называл «восстанием масс», мы научились красиво говорить о свободе, самоопределении и праве на счастье, но при этом остались невероятно жестоки к тем, кто решается это право реализовать. Толпа создаёт мораль, удобную для большинства, и карает всякого, кто осмеливается жить по своей собственной. Жизнь, если верить философам, даётся лишь однажды. И прожить её в постоянном самоотречении, в клетке «правильного» поведения, значит предать себя задолго до того, как тебя предаст кто-либо другой. Толпа, о которой писал Ортега-и-Гассет, до сих пор правит нашим сознанием. Она создаёт образ «хорошей жены», «правильной женщины», «ответственной матери». В толпе человек теряет свой характер. Он становится удобным. Безопасным. Мёртвым. Толпа прощает серость и осуждает тех, кто осмеливается хотеть большего. Но жить, оглядываясь на тех, кто сам не проживает свою жизнь, а лишь наблюдает за чужой – бессмысленно. В мире царит чудовищная фальсификация любви. Большинство людей никогда не встречали её настоящую сущность – требовательную, многогранную, одновременно разрушающую старое и возрождающую новое. Поэтому они и не умеют любить по-настоящему. Поэтому цепляются за комфорт и называют это «стабильностью». Настоящая, всеобъемлющая любовь не истощает. Она воздвигает. Она требует смелости, честности и готовности принять другого человека целиком – со всеми его проблемами. Любовь, основанная лишь на удобстве, со временем превращается в приличную могилу для души. Любовь, основанная только на страсти, сгорает. А та, что соединяет и тело, и разум, и глубинную потребность быть увиденным по-настоящему – такая любовь способна перестроить жизнь заново.

***

One Republic – Apologize

Развод страшит. Это признание поражения. Это боль и общественное порицание. Бывают два вида расставания. Один – когда ломаются обычные люди: кричат, обвиняют, рушат всё вокруг в попытке заглушить собственную боль. Второй – когда два человека, которые когда-то искренне выбрали друг друга, находят в себе мужество отпустить. Не с ненавистью, не с желанием уничтожить, а с взрослым уважением к тому, что когда-то было настоящим. Гермионе отчаянно хотелось верить, что они с Роном окажутся именно во второй категории. Что смогут разойтись не как враги, а как два человека, которые просто выросли в разные стороны. Грейнджер сидела в мягком кресле у большого панорамного окна ресторана, расположенного всего в двух шагах от отеля. Обхватив себя руками за плечи, будто пыталась удержать внутри разрастающуюся тревогу, она смотрела на Барселону, утопающую в тёплом золотистом свете послеполуденного солнца. Город жил своей яркой и шумной жизнью. Лучи солнца мягко ложились на крыши старых домов, отражались в окнах, играли на поверхности бокалов с вином за соседними столиками. По улице неспешно прогуливались туристы, где-то вдалеке звучала живая музыка, а лёгкий ветерок доносил запах моря, жареного осьминога и свежесваренного кофе. Сердце билось неровно, ладони были холодными, несмотря на тёплый воздух в зале. Она почти не притронулась к заказанному эспрессо. Завтра команда улетает обратно в Италию. А Рон, как выяснилось после короткого звонка, никуда не уехал. Видимо, копил дни и силы именно для этого разговора. Значит, он произойдёт здесь. Очно. Без возможности спрятаться за расстоянием и сообщениями. За окном внезапно громко залаяла собака. Гермиона вздрогнула, будто её ударили током. Сердце заколотилось чаще. Когда сидишь так глубоко погружённая в свои мысли, любой резкий звук кажется предвестием чего-то страшного. Она медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Рон появился через десять минут после назначенного времени. Он выглядел уставшим, но старательно улыбался. Будущий бывший муж сел напротив, положил на стол телефон экраном вниз и несколько секунд просто смотрел на неё. – Привет, – робко произнёс он. – Привет. Несколько секунд они молчали. Официант принёс меню, но оба даже не раскрыли его. Рон первым нарушил тишину. Голос был мягким, весьма осторожным: – Я понял по твоему голосу, что разговор будет серьёзным. Поэтому... без криков и обвинений, да? Я не хочу с тобой воевать, Мия. Гермиона кивнула, с трудом сглотнув тугой ком в горле. Она оставила без комментария это дурацкое «Мия», которое Рон всегда использовал в сложные моменты. – Я тоже не хочу. Просто... Рон, я больше так не могу. Он медленно выдохнул, откинувшись на спинку стула. В его глазах мелькнула боль, но он быстро её спрятал. – Я знаю, – тихо ответил он. – Я давно чувствовал, что ты отдаляешься. Думал, что если дам тебе время, если не буду давить... всё наладится. Но не наладилось, да? Гермиона посмотрела в окно, потом снова на него. Для ответов на подобные вопросы требовалось время. – Я люблю тебя. Правда люблю. Ты был моим лучшим другом, моей опорой... Но мы уже давно не муж и жена. Мы просто... два человека, которые привыкли жить рядом. И я больше не хочу так жить. – Я понимаю. Правда понимаю. Ты имеешь право на счастье. Мы оба имеем. – Он поднял глаза, и в них была такая искренняя грусть, что у неё защемило сердце. – Просто... скажи мне одну вещь. Это из-за него? Из-за Малфоя? Гермиона замерла. Рон горько усмехнулся, но без злости. – Я не слепой, Мия. Я видел ещё тогда, как он на тебя влияет. Как он на тебя смотрит. И да, мне это чертовски больно осознавать. Но я не хочу тебя удерживать силой. Я не хочу быть тем мужем, который держит жену только потому, что «мы уже столько лет вместе». Если ты действительно счастлива с ним... или хотя бы можешь быть счастлива – я не стану тебе мешать. Он протянул руку через стол и осторожно накрыл её ладонь своей. Тепло его пальцев было таким знакомым. – Я только прошу об одном. Не торопись. Не руби всё с плеча. Давай сделаем это правильно. Чтобы потом не жалеть. Потому что я всё ещё люблю тебя. И буду любить, даже если ты решишь уйти. Гермиона почувствовала, как на глаза наворачивающиеся слёзы. Рон говорил искренне... и в то же время каждое его слово мягко, почти незаметно давило на самую больную точку – чувство вины. Он заметил подступающие слёзы и слегка сжал её ладонь. – Эй, не надо плакать. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя чудовищем. Ты не чудовище, Мия. Ты просто... человек. Мы оба люди. Рон помолчал, проводя большим пальцем по её костяшкам – привычный, успокаивающий жест. – Я много думал за последнее время. И понял, что, наверное, слишком сильно за тебя держался. Думал, что если буду терпеливым, если не буду устраивать сцен, ты в итоге выберешь нас. Нашу семью. – Рон горько улыбнулся уголком губ. – Но любовь нельзя удержать силой. Гермиона молчала, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются и медленно скатываются по щекам. Она вытерла их свободной рукой, но новые тут же появились. – Рон... – голос у неё сорвался. – Я не выбираю его вместо тебя. Я выбираю себя. Я устала быть «удобной». Устала улыбаться, когда внутри пусто. Устала делать вид, что у нас всё хорошо, когда мы уже давно живём как хорошие соседи, а не как муж и жена. Она глубоко вдохнула и наконец произнесла то, ради чего пришла: – Я хочу развод. Уизли долго смотрел на неё. В его глазах мелькнула острая боль, которую он не смог полностью скрыть. Он медленно кивнул, хотя пальцы, державшие её руку, слегка напряглись. – Хорошо. Если ты действительно этого хочешь, я не буду спорить. Я подпишу всё, что нужно. Сделаем это цивилизованно. Без грязи и взаимных обвинений. Мы хотя бы это заслужили за все годы. Он помолчал, глядя на их переплетённые пальцы. – Я всегда буду переживать за тебя, Мия. Особенно если ты будешь с ним. Даже если однажды поймёшь, что ошиблась. Дверь для тебя всегда будет открыта. Не как для жены, а как для человека, которого я очень сильно люблю. Гермиона сжала его руку в ответ, хотя внутри всё разрывалось. – Спасибо, – прошептала она. – За то, что не делаешь мне ещё больнее. Рон кивнул и мягко убрал руку. На его лице появилась усталая, но искренняя улыбка. – Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива. Рон встал первым. Положил на стол несколько купюр, которых с лихвой хватило бы и на ужин, которого так и не случилось. – Я возвращаюсь в Лондон завтра, – произнёс Уизли, слегка хмурясь. – В Министерстве я всё запущу одним заявлением, моего слова хватит. А для маггловского суда, скорее всего, потребуется твоё присутствие. Я уточню детали и передам тебе всю информацию. Рон наклонился и осторожно поцеловал её в макушку – последний, очень важный для обоих жест. – Береги себя, Мия. Гермиона осталась сидеть у большого панорамного окна. Слёзы текли по щекам свободно, беззвучно, оставляя тёплые дорожки на коже. Она даже не пыталась их вытирать. В груди было тяжело. Будто кто-то медленно вытаскивал из неё старый, давно вросший корень. Больно. Остро. Но впервые за долгие годы – по-настоящему легче. Ирония судьбы. Все эти годы она боялась причинить ему боль. Боялась быть «плохой». Боялась, что если отпустит – сломается весь привычный мир. А оказалось, что самый тяжёлый груз – это не развод, а жизнь в нелюбви. Жизнь, где она каждый день предавала себя, чтобы сохранить идеальную картинку. Теперь картинка треснула. И под обломками вдруг оказалось пространство. Воздух и свобода.