Личный кошмар.

Ещё одна Малфой — это было испытание, ниспосланное ему свыше, его личный, изматывающий кошмар. Звали этот кошмар Андромеда Элеонора Малфой. Она была не просто красива — это определение оказалось бы оскорбительно узким. В ней угадывалось скульптурное, холодное совершенство, будто сама природа, стараясь угодить амбициям Люциуса и Нарциссы, отобрала для их дочери самые безупречные черты. Длинные, цвета спелой пшеницы волосы волнами спадали ей на поясницу, оттеняя невероятно тонкий, почти призрачный стан. Черты лица — точёные, аристократичные, а глаза… глаза были двумя осколками зимнего неба, пронзительными и бездонными, в которых читался ум, не по годам острый и насмешливый. Снейп с юности был убеждён, что девушки делятся на два сорта: приятные глазу, но пустоголовые, и умные, но, как правило, лишённые всякого изящества. Андромеда Малфой с безжалостной эффективностью разбила эту теорию в прах. Её интеллект был не просто выдающимся; он был отточенным оружием. Уже на первом курсе она не заучивала, а впитывала свойства зельевых ингредиентов с пугающей интуицией. Ко второму году выяснилось, что девчонка — змееуст, наследие древней крови Блэков. А на пятом курсе, во время особо напряжённого занятия по Защите, Снейп с изумлением, граничащим с раздражением, осознал, что она владеет начатками легилименции, с лёгкостью отражая его пробный ментальный щуп. Он, разумеется, не подавал вида. Колкости в её адрес лились так же свободно, как и в адрес любого другого ученика. Он язвительно комментировал её чрезмерно дорогие мантии, насмехался над её — всегда безупречно правильными — ответами, будто ставя под сомнение сам факт её существования. Но сколько бы яду он ни впрыскивал в свои слова, это не меняло простого факта: никто в Слизерине — да и, пожалуй, во всём Хогвартсе — не справлялся с ролью старосты лучше Андромеды Малфой. Она правила не криком и угрозами, как некоторые, а ледяной, неоспоримой компетенцией. Её слово было законом, её взгляд усмирял самых отпетых забияк. И потому, скрепя сердце, в начале её шестого года он прикрепил к её мантии заветный старостинский значок. Это было рациональное, логичное решение. И всё же, вручая его ей в своем кабинете при тусклом свете канделябров, Снейп почувствовал странное, тревожное предчувствие. Он смотрел на эту девочку — такую юную, такую прекрасную и такую опасную — и понимал: он только что впустил в свою и без того сложную жизнь новую, совершенно непредсказуемую пер еменную.