ВКУСОВЩИНА.

По воскресеньям квартира превращалась в истошный Алькатрас, поэтому Надя, не изменяя традициям, вваливалась в гости ко всем тем, кто только мог её пустить. А пустить её мог зачастую только Юрочка — Стрелецкий Юрочка, тот самый, который сидит и смотрит на неё осоловелыми глазками, пытаясь таким незамысловатым образом к чертям выжечь её из квартиры в свой законный выходной. Надя миролюбиво потягивала чай с мелиссой,с чистейшим интересом разглядывая московские копошения, происходящие за окном. Солнечный свет, совершенно несвойственный после тягучей череды серых дней, разлился по кухне, заставляя то и дело жмуриться. «Центр города — это здорово», — думалось Наде, живущей чуть ли не в заднице Москвы. Но в то же время длиннющая пробка, коей ни начала, ни конца видно не было, действовала весьма пугающе в сочетании с бешеными гудками автомобилей и едва уловимыми перебранками водителей. Ленно подтянула ногу под себя, глотнула чая, педантично развернула конфетку — всё это невозмутимо. — Надь, — голос друга прозвучал несколько заторможенно, с утренней хрипотцой. — М? — Ты чего припёрлась-то? — Стрелецкий был раздражён, но голос спросонья звучал весьма и весьма умиротворённо. — А чего, ты не рад? — Я был бы тебе очень рад часика через три. — Это ты до часу дня валяться собирался? — Астровская присвистнула, глянув на часы. — Представь себе. — Ты же жаворонок. — А ты сова. — Резонно, — согласно кивнула она. — Ну раз я уже приехала, а ты уже проснулся, тогда давай уж посидим, поболтаем. — Начинай, — Юра скривил губы в саркастичной ухмылке и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Начинаю. Я теперь дизайнер мерча. Угадай у кого? — У Нади накалить обстановку и качественно заинтересовать слушателя, мягко говоря, не вышло, а барабанная дробь, отбиваемая пальцами по столу, звучала просто комично. — Теряюсь в догадках, — вздохнул собеседник. — Сергея Борисыча Матвиенко! — продекламировала она, сопроводив восклицание пафосным жестом. Бодрость проскользнула по всем чертам лица Юры. Он театрально потер переносицу. — Я либо ещё подтупливаю, либо услышал какую-то туфту, — Юра уставил локти на стол и опустил подбородок на сложенные в кулак руки. — С чего бы это туфта? — морщина недоумения врезалась между Надиных бровей. — Матвиенко? Каким боком, Надя? Меня не было два дня, а ты уже вляпалась, — беззлобно пробубнил Юра. — Волей случая. Это неважно. Ты что напрягся? Завидуешь? — Ага, белой завистью, — собеседник сладостно зевнул. — Я так и поняла. Астровской даже обидно стало, что такое знаменательное событие было встречено кислой недовольной миной. — Стой, ну серьёзно прям? Не шутка? У меня полное ощущение, что ты меня напионериваешь, — Стрелецкий подвинулся ближе к столу с заговорщицким видом. — Юр, ты дурачок? Мне предложили — я согласилась. В пятницу уже встречались, общались. Всё нормуль. — Это пока он тебе мозги не засрал. Я с ними работаю уже чёрт знает сколько, и Серёжа — тот ещё перец. Нет, я-то ничего, — мягко заключил собеседник, пластично потягиваясь в кресле с видом знатока. — На безрыбье и рак рыба, знаешь ли. Растрясусь, деньжат подзаработаю, не всё же время в кресле штаны просиживать. Стрелецкий закатил глаза. Надя дружественно вытянула из пятерни средний палец. — О, несомненно, — Юра явно не одобрил эту затею. Не потому что в Надю не верил. В неё-то он верил, а вот в долгосрочность её неуёмного порыва — едва ли. Её дурь, присущую всем творческим людям, Стрелецкий уже давно прочухал: сейчас у неё творческий подъём, вдохновение, стремление к продуктивному течению жизни, а потом застой, слёзы, сопли и нытьё по поводу и без. Он как сейчас помнит период её поступления в художественный, когда с лица не сползала улыбка от уха до уха, а квартира была захламлена продуктами вдохновения в виде картин на холстах, эскизов и прочей непонятной ему лабуды. Помнит даже, как она стены съёмной квартиры расписала какой-то дрянью, мол, холст её в рамки загнал. Стрелецкий тогда ей таких животворящих пиздюлей прописал, что они ещё неделю не разговаривали. Помнит, как она не затыкалась о том, как хорошо жить, как хорошо, что она забила болт на мнение родителей, настаивающих на профессиях «приземлённых». В общем, это как конфетно-букетный период, который по житейскому канону настиг трагичный конец: потеря интереса. Из дофаминовой ямы он её вытянул, на ноги поставил, и с горем пополам они решили, да, именно ОНИ решили, что Наде нужно перевестись на другую специальность. Тут вовремя подвернулась другая её страсть — чтение. Астровская собрала сопли в кулак, подала документы на филологический, с божьей помощью поступила. Юра просто прожжённый парень, реалист, на крайняк даже пессимист. Знает всё и обо всём. Удачно отучился на каком-то «менеджменте» и нашёл себе применение сначала в разных конторках. Потом крутился, вертелся, умничал и, наконец, попал в ГлавКино. — Надь, я с ними работаю четыре года. Знаешь, кто самый занудный зануда с ебейшей гвардией тараканов в башке? Он смотрел на Астровскую и понимал — всё тщетно. Лукавые зелёные глаза то и дело стреляли в него, когда отвлекались от пачки печенья, которую она проворно мучила всеми изощрёнными способами. Тёмные вьющиеся волосы были по-домашнему взлохмачены, а свежеостриженная чёлка настолько бесила хозяйку, что та, не выдержав мучений, присобачила её заколкой, коих было разбросано по дому Юры дохрена. — Юр, — пачка не поддавалась, и Надя приняла решение вооружиться ножницами, лежавшими на том конце просторной кухни. — Иди поспи, потом поговорим. Чего-то ты какой-то… нервный, что ли, — пожала плечами и потопала к столешнице.Стрелецкий поражённо вскинул ладони вверх. — Кстати, а ты с Матвиенко… ну как вообще? — Дружественно, Надя, дружественно… — Юра сделал мерный глоток кофе из своей аристократической, как её клеймила Надя, чашки. Астровская по пути захватила колбасную нарезку из холодильника и с шумом приземлилась на стул, царапая ножками поверхность пола. Стрелецкий поморщился. — А с… Поповым? — Астровская умело изобразила пренебрежение и якобы вовсе позабыла его фамилию. Хотя Попов из её головешки чего-то не вылезал. Засел, ножки свесил и прожигает её мысли своим присутствием. Шуточки у него смешные, внешность — атас, да и чего ещё надо? — Нормально. — Лучше, чем Матвиенко? — В плане? — В плане тараканов. — Похлеще. — О, — всё, что смогла выдавить из себя она. — Надь, нет. — А? — Бэ. Слюнки пускаешь или к чему вопросы? — Да я ничего. Это я так. Притереться надо. Стрелецкий скорчил недоверчивую гримассу. Надя даже поднапряглась, чувствуя, что если с темы чуть не съехать — каюк. Он устроит допрос с пристрастием, а ей и ответить будет нечего. В интернетах говорят, что когда отец недолюбил в детстве — кидаешься на каждого, кто почтит вниманием. Надя не кидалась. Надя просто глазами любила. Как правило, через пару деньков отпускало. Юра всё-таки отступил. Уткнулся взглядом в окно. Отросшие тёмные волосы лезли во все стороны, ему это не нравилось, а вот Наде — очень даже. Этакий крышесносный шарм. Юра вообще сам по себе крышесносный. Точёные черты лица, тёмные глаза, острые скулы, высокий рост… Астровская ещё со школьной парты ему комплименты сыплет, потому что нельзя быть таким. Красивым. Солнечные лучи скользили по его лицу, подсвечивая россыпь едва заметных веснушек. — Юр. — Да, Надь? — Тебе настроение поднять? — Пусть валяется. — А я подниму.Давай фильм посмотрим? Юра смирился,что досыпать ему придется когда-то днём,если это чудо вообще свинитит.Вместо озвученного вслух согласия,он поплелся к дивану перед телевизором.

***

Астровская недовольно царапала дно безвкусной чашки такой же безвкусной ложкой. Скинуться им, что ли, на новый сервиз? Хмуро пялилась на вечернюю Москву за стеклом кафе. Идиотского кафе. Ждала идиотского Матвиенко. Он, видимо, считает, что у него карт‑бланш на опоздания с новоиспечёнными коллегами. Её это коробило. Она после работы причапала сюда, такси за дохераллион денег заказала, а тут — на тебе. Получите, распишитесь и кушайте, не обляпайтесь. Обида вязким комом притаилась в горле до момента, пока Надя не уйдёт отсюда и не сядет в таксичку, где, в свою очередь, натянет наушнички и разревется под пиздострадательную музыку. Кстати о музыке: рингтон её гаджета завизжал так громко, что её передёрнуло. — Да? — женский голос дрогнул. Но не от расстройства, а от раздражения. — Надя, привет. Слушай, ты можешь в офис обратно подъехать? — собеседник на том конце трубки явно был занят чем‑то поважнее, судя по копашениям на заднем фоне и инородной болтовнёй с примесью разрывного хохота. — Что, прости? — Наде пришлось глубоко вздохнуть и откашляться, прежде чем произнести столь длинное и эмоционально уравновешенное предложение. — Надь, ну пожалуйста. Я не смогу подъехать, — он явно не раскаивался. — Может, в другой день? — в её изученном голосе прозвенела такая же измученная надежда. — Я оплачу таксичку, — наперебой ответил он. — И компенсирую проёб. — Принципиально сегодня? — Надя подумала, что завтра, быть может, конец света или что‑то по типу того, иначе с чего бы взяться такой срочности. Астровская уже наспех накинула пуховик, небрежно намотала шарф и вышла из злополучного помещения. Горло царапал ком обиды и злости, что в сочетании давало гремучую смесь. У неё глаза были на мокром месте, а в тандеме с морозным ветром и вовсе образовалась пелена слёз, готовая вот-вот обрушиться водопадом на щеки. — Да. Ну правда, приезжай. Я хочу уже глянуть, что ты там накашеварила. — Ало? — протянул Матвиенко на том конце. Надя в божественные проведения не верила и к магическому мышлению склонна не была. Но раз уж сегодня всё покатилось к чертям, то должно же быть что‑то хорошее, да? Она прищурилась, потому что в тёмное время суток зрение падало существенно. Но ошибок быть не могло, потому что объект внимания тоже её заметил.Попов. — Надь, ты тут? — не унимался Матвиенко. — Я перезвоню, — недовольно пробормотала она. Надя стремительно принялась выстраивать в ряд предположения, что он тут забыл. Четыре картонных стаканчика из соседней кофейни утолили её любопытство сполна. — Надя! Привет, ты как тут? — Попов протянул пятерню. Он выглядел по‑домашнему, что ли… В утеплённой адидасовской куртке, широченных штанах… Волосы его нещадно трепал ветер, её — тоже. Поразительно, как ему удаётся выглядеть так модно в таких простых вещах. Надя, если уж ей приспичивало выглядеть чуть лучше доходяги, всё равно выглядела как доходяга, только нарядная. По крайней мере, она была в этом уверена. — Привет, — Надя закопошилась, пихая телефон в пуховик и осуществляя насильственные меры над шарфом, который решил поиздеваться над ней и развевался на ветру, как долбаный флаг. Арсений лукаво наблюдал за сей неуклюжей процессией. Наконец, когда руки были свободны, рукопожатие свершилось. Ладонь Попова хранила тепло стаканчика с кофе. — А я вот с Матвиенко встречалась. Должна была, вернее… — Но? — Арсений проницательно сощурился. — Он не приехал. Просит, чтобы я в «ГлавКино» вернулась. У вас какие‑то неполадки? — Да, сегодня график сместился. Через час будет мотор. Но Сергей Барбарисыч, конечно, ничего тебе заранее не сказал. — Да, — Надино раздосадованное лицо озарилось широченной улыбкой. Сергей Барбарисыч,надо же. — И ты поедешь? — А что мне остаётся? — Слиться? — Не вариант, я же, типа того, заинтересованное лицо, — Астровская скорчила деловитую гримассу. На деле она и вправду педантичная в таких вещах. Бакланить за спиной у Шеминова, заниматься всем, кроме работы, а потом с горем пополам сдавать в срок подгорающие дедлайны — стандартное и совершенно безобидное злодеяние. А вот когда ты подписала контракт с лицом инородным, для которого твоя работа не капля в море, а основополагающая часть всей деятельности — другое дело. Тут подключается Надина железобетонная частичка ответственности. — Тогда поехали, типа того заинтересованное лицо, отвезу тебя к начальнику, — фраза звучала буднично, так, будто они знакомы не один день от силы. Астровская поплыла и мозгами, и телом, и душой. Но виду не подавала, стоически перенося присутствие Попова и его сверлящий взгляд. Он почему‑то улыбался, хотя лицо подавало признаки смертельной усталости. — Поехали, — она очень постаралась выказать всем своим видом непринуждённость. Попов театральным жестом пригласил Надю к автомобилю, который стоял в паре шагов. Астровская чуть коньки не отбросила от Поповской галантности, который открыл для неё дверь. Сфера машин Надю не привлекала. Она всегда без интереса слушала Юру, который со своей колымагой носился, как с новорождённым котёнком. И машины она оценивала сугубо ассоциативно,не столько по наружности, сколько по общей атмосфере внутри. Поповский салон она оценила на десяточку точно. Либо он драил его ежеминутно, либо был дохрена чистюлей. Наде даже неловко стало за свои истоптанные в декабрьской слякоти сапожки, которые немилосердно испачкали коврик. Пахучка какая‑то дорогущая, исходя из нарядного флакончика, болтающегося над салонным зеркалом, и приятного свежего аромата. Попов шумно уселся в кресло, каким‑то магическим бесконтактным образом завёл машину и сочувствующе глянул на спутницу. Надя снова почувствовала его парфюм с примесью морозного воздуха извне. Он всё так же в её немилости, только вот на этот раз никуда от него не деться. Астровская вообще не была сегодня готова к такой вот миленькой поездке в замкнутом пространстве. С Поповым.Вот и выбрала свой самый сладкий пудровый запах, с которым она состояла в любовных отношениях вот уже три года и нещадно им поливалась. Казалось, что они с Поповым в этой газовой камере из специфичных едких ароматов откинут коньки. — Хочешь? Матвиенко за своё долбачество обойдётся и без кофе, - он протянул ей один из четырёх моднявых стаканчиков. Она бы с удовольствием насолила Серёже, но пришлось любезно отказаться, потому что две чашки чая, распитые в ожидании Барбарисыча, и так ввели её тело в сладостную истомную фазу. — Расстроена? — От Арсеньевского пронырливого взгляда не укрылись тоскливые глаза спутницы. — Вообще‑то да. Но сейчас уже нет. Мне хотя бы удалось миновать прескучную поездку в такси и… Астровская забыла про важный аспект при оценке чужой тачки — музыку в ней. Она заиграла приглушённо, но Надя оказалась так внимательна, что распознала своё издалека. — «Уматурман»? Ты слушаешь? — У Астровской глаза разгорелись донельзя, она даже развернулась туловищем к собеседнику, ожидая оживлённую беседу. Арсений машину завёл, плавно вырулил с парковки и с удивлением зыркнул на спутницу. Попову было даже жаль глушить этот вдохновённый запал жестокой правдой. — Это радио. До обидного спокойно, просто — как по лицу ударил — глянул на неё. Астровская, если бы только могла, открыла дверь и на ходу выпрыгнула бы. — Ты слушаешь радио? — разочарованно спросила она. — А ты «Уматурман»? — заметив эту перемену в ней, заулыбался Арсений. — Да, — кивнула она. Попов нарочито сделал погромче. — Если тебе интересно, то я люблю другую музыку. Бодрящую. — Конкретнее? — «Продиджи» или, скажем, «Хаски». Ты как к ним? — Так же, как и ты к «Уматурман».Но, — Надя вскинула указательный палец, — последнее вполне себе сносно. Под определённое настроение. — Ну слава богу, а то я уж заволновался. Астровская захохотала, услышав это напускное расслабление в голосе и выражение лица Арсения, по‑актёрски скривившегося в дурацкой гримасе. — Включи‑ка «Продиджи», — вдруг предложила она, ёрзая в поисках наиболее удобной позы, потому что сидеть в длиннющем пуховике — то ещё испытание. — Думаешь, понравится? — Думаю, что всё можно распробовать в тепличных условиях. Арсений задумчиво вскинул брови, переваривая Надин ответ. Не решился уточнять, что она имеет в виду под «тепличными условиями». Полез в телефон, пока пробка позволяла отвлечься от поездки. Машиной, кстати, он владел первоклассно: без резких движений, без матов на дорожных индивидуумов, без напряжения. Надя мысленно провела параллель — как она не единожды после получения водительских прав вжикала на машине Юры. Было страшно всем: ей, Стрелецкому, водителям в округе и, кажется, самой машине. Пыталась прикинуть, сколько матов сыпалось с её рта во время кратковременного водительского стажа. Ей даже сапожник бы позавидовал, услышав неисчерпаемый запас речевых нецензурных оборотов, которыми она козыряла ежеминутно. Юра после пары раз таких покатушек, угрожающих его жизни, наотрез отказался пускать подругу за свой руль. По салону разлилась воистину бодрая мелодия, скорее даже долбящая, навязчивая. Астровская с видом знатока закусила губу. Попов принялся невесомо тарабанить пальцами по поверхности руля. — Бодрит. Я бы даже сказала — долбит. — А мне вот все и говорят, что это долбёжка. Но, во‑первых, раз уж на то пошло, никакая это не долбёжка. Это, к твоему сведению, уникальная группа. У них в песнях много жанров сочетается, — Арсений вдруг посерьёзнел. Астровская тоже приосанилась в кресле. Попов потянул своё повествование с нотками нотации — от начала формирования группы, глаголил про какие‑то там электронные семплы, рейвовые звуки в их песнях… Астровская то и дело кивала и угукала, как будто его хвалебные речи могли изменить её готовенький неутешительный вердикт. Когда не нравится — тогда не нравится. Ей Попова обижать не хотелось, а то, что сделать это легко, она знала точно. Он ведь до мозга костей творческий человек, а творческий — значит экстрачувствительный и обидчивый. Астровская сама в этом варилась всю жизнь,поэтому опытом и научена. — Под их музыку ведь не погрустить, — когда выдалась минутка перерыва от Поповских рецензий, она поспешила вставить свои пять копеек. — А зачем под неё грустить? Музыка даёт энергию. От бодрой музыки ты бодрый, от весёлой — весёлый… — …а от грустной — овощ. Это ещё веселее. Попов вдруг замолчал. Произошедший затор не казался неловким, потому что оба понимали: им друг друга не переубедить. В приглушённом освещении Надя с максимальной осторожностью косилась на комика, пытаясь разглядеть поближе. Нос… Это точно что‑то с чем‑то. Надина любимая часть в портретах. У Арсения вот нос породистый такой, точёный… — Ты меня неистовым взглядом прожигаешь за мою вкусовщину? — Арсений глаз от дороги не отрывал, и слава Богу. Надю от резонного вопроса закинуло в кратковременный ступор. — Я же художник. Мы глазами любим. Смотреть‑то есть. Вот я и смотрю. — Профдеформация, значит? — Она самая. — Я так и не догнал про твоё образование. У тебя его нет? — А это важно? — Важно с точки зрения того, как тебя Стас‑то взял? Шантаж? Взятка? Связи? — Скажем, у меня есть протеже‑инкогнито. — Что, даже не намекаешь, кто это? — Я же говорю: инкогнито. Надя поймала себя на мысли, что эти её выкаблучивания под мантией таинственности и томности — чепуха полная. Она не женщина‑загадка,но ей вдруг захотелось вызвать у Попова интерес. Астровская была уверена, что Арсений как раз из таких людей, у которых незнание даже несущественных вещей вызывает бешеный интерес. Надя наугад тыркнула кнопку на дисплее в салоне и таки переключила «Продиджи» на посредственное радио, где играла менее назойливая музыка. Арсения это, безусловно, заметил, но не прокомментировал. — И всё‑таки я не понимаю, почему мы не пересекались раньше. — Арсений, ты знаешь всех работников «ГлавКино»? — Надя распробовала это имя и произнесла его донельзя звучно и чужеродно. — Да, Надя. Я скажу тебе больше: знаю их имена. А тебя не встречал, хотя ты, как я понимаю, одно из ключевых звеньев? — Это не мне судить, какое я там звено. А вообще, репутация посредственности полезна, и мне в ней комфортно. — А шоу наши смотришь? — А тебе честно сказать? — Ну раз уж у нас вечер откровений — вываливай всё как есть, - если переводить это с обидчивого Арсеньевского языка ,то фраза призывала заткнуться и лучше криво залить в уши,чем продолжить топить себя. Но Надя не полиглот. — Я их не переношу. Арсений несколько опешил.Надя поспешила сгладить углы. — Да и не только ваши. Не в твой огород камень. Я просто не перевариваю юмористическую индустрию. — Разверни, — задумчиво протянул он. — Мне невесело, когда я не участвую в обмене шутками. Это как быть третьим лишним. Сидишь по ту сторону экрана, а там вы все хохочете между собой. Глупо ведь получается? Попов выдерживал паузу. Астровская хотела треснуть себя по лбу. — Но иногда смотрю. Чтобы оценить с профессиональной точки зрения свой вклад. — И как он, вклад? — Ты обиделся? — Я? Мне же не пять лет, — мрачный оттенок в его голосе вызывал у Нади негодование. — А сколько? — контринтуитивно ляпнула она. — Интернет — полезная штука. Надя поймала на слове, полезла в телефон, шустро тыкая пальцами по клавиатуре. Попова она, кажется, бесила. — Мне столько же, только на десяток меньше. Если тебе интересно. Надя мысленно ела себя поедом. Боковым зрением следила за Арсением, лицо которого скривилось в кислой ухмылке, а потом вовсе застыло в безэмоциональном состоянии. Благо, цветные панельки «ГлавКино» замаячили на горизонте, и они зарулили на парковку. Внимание Арсения сместилось на то, чтобы педантично припарковаться. При другом раскладе Астровская бы столько набрехала в своей искусной манере рубить с плеча от стресса, что Арсений едва ли захотел бы увидеть её снова, а она — его. — О, Надя! Надя, привет! Тут как тут затесался Матвиенко, стоявший рядом с Шастуном и Позовым, которые дымили как паровозы и галдели о чём‑то своём наперебой. Серёжа был в каком‑то адском перевозбуждении. Принялся засыпать её извинениями, приправленными сожалеющими матами. Наде было всё это неважно, она глазами проводила Арсения, который безмолвно занырнул во входную дверь здания.