ТУСОВКИ И ТЕННИС.

О Надином водительском опыте уже было упомянуто. Права‑то они и в Африке права: они у каждого второго могут быть, а вот быть водителем компетентным — это надо уметь. Астровская вообще считала, что люди за рулём должны уметь мастерски «вырезать», чтобы крайне удачно вписываться в повороты. Так вот, «вырезать» она не умела. В детском садике и начальной школе это было серьёзной проблемой. Родители сваливали это на её леворукость, совсем созвучную с криворукостью, и с высоты советского воспитания приравнивали это, по‑видимому, к смертельной болезни. Линейкой по рукам не били, конечно, а вот варежку во время написания всяких прописей надевали. Плюс подсовывали игры для развития мелкой моторики. Но всё было тщетно. Да и маленькая Надя не была тупой: стоило им отвернуться, варежка летела куда‑то на пол — так, раз за разом, пока она не стала втихаря прятать их по закоулкам, так, чтобы в доме варежек вообще не было. Следующим важным пунктом была стрессоустойчивость. В этом плане Надя подходила как никто другой. Да, за рулём она использовала отнюдь не приличные речевые обороты в адрес водителей с «купленными правами», однако делала это спокойно — когда жизни ничего не угрожало, а ситуация создавала лишь мелкие дорожные помехи. Так вот, Юра, чья машина служила оплотом наращивания водительского стажа, отказал ей, и… в общем, халявный прокат стал недоступен. Но Наде, как человеку крайне непостоянному в своих желаниях, приспичило на днях прокатиться вновь. Ну, тряхнуть стариной, вкусить бывалый адреналин и далее по пунктам. А тут как раз наметилась встреча с Матвиенко в цехе, куда она должна была примчаться вечером субботы. Юра был неумолим, но и Астровская убедительна. Она козыряла красочными уверениями, что всё «сделает по красоте», что «никого не задавит» и что точно, ну прямо стопроцентно не повредит его любимую иномарку «где‑нибудь рядом с подъездом». В общем, час распрей, глаза по пять копеек, как у кота из «Шрека», — и она уже рассекала по Московской вечерней трассе в модной Юриной машине. Настроение было выше крыши, в салоне на средней громкости играли любимые песенки, которые она охотно напевала. Стрелецкий, разумеется, отказался с ней ехать, предлагал даже быть на связи по видеозвонку, чтобы подсказать что‑то в случае надобности, но Надя весьма резонно отказала ему. Эти подстраховки ей ни к чему: она с первого раза сдала на права, следовательно, машины её любят. Надя Москву любила той любовью, которую в современном мире принято называть нездоровой. Она вообще до мозга костей петербурженка. А в Москве очутилась лишь потому, что сюда свалил Юра и потому что ей было жизненно необходимо вырваться из‑под родительского очага, который, признаться честно, душил и, наверное, задушил бы окончательно, если бы не Москва. Так вот, из плюсов — всё. А минусов столько, что ей пальцев рук и ног не хватит. Её, вот, например, с недавнего времени стала ужасать мысль, что столица всё расширяется и расширяется — а вдруг она и вовсе проглотит её любимый Питер? Что тогда? Астровская стала вдруг грезить о Питере, куда так хотелось рвануть в ближайшие пару месяцев. Миловидное здание цеха, судя по навигатору, находилось в паре метров, и Надя уже даже различала залипавшего в телефон Матвиенко. Но какая‑то доля секунды, какой‑то толчок, скрежет шин об асфальт, круто выкрученный руль и её непроизвольное ругательство сумели перевернуть хороший день и накрыть медным тазом. Надя не могла оценить ситуацию с водительской точки зрения, но человеческий фактор сыграл так, что она, раздосадованная, не понимающая и до одури злая, выскочила из салона Юриной бедной машинки и принялась горестно ругаться. На кого она ругалась? На Вселенную? Бога? Быть может, на недоумённого Матвиенко неподалёку? Судя по всему, потому что виновника аварийной перепалки на горизонте не было: он, сверкая шинами, умчался далеко. Астровская не успела опомниться, а Матвиенко уже стоял рядом, что‑то говорил ей, находясь в тотальном непонимании, как и она. Надя со скорбью оглядывала переливающуюся в лучах закатного солнца царапину, тянувшуюся по боковой части автомобиля — достаточно длинную, чтобы её не заметить. Фломастером не закрасить точно. — Серёж, это...Блять.Серёж, вызывай полицию, — тараторила Астровская, пока Матвиенко оперативно тыкал пальцами в телефоне. Надя ругалась очень сильно, очень громко, очень истошно. Она вдруг нашла несомненный плюс происшествия: дорога была, видимо, не особо популярная, и машин на горизонте больше не появилось, так что заботиться о парковке было не обязательно. Астровская хотела реветь во всё горло от испуга, досады и злости. — Вызвал. Надь, да ты не переживай. Оформят и найдут виновника, — попытался утешительно ввернуть Серёжа. Надя уставилась на него глазами по пять копеек, находясь в замешательстве. — Юрина? Матвиенко, несомненно, намекал на принадлежность машины вышеупомянутому лицу. Надя взвыла и снова обратила взгляд на царапину. Ей поверенный в горе не был нужен — она перерабатывала его в себе самостоятельно. Серёжа перенял на себя инициативу и всё‑таки набрал Стрелецкому, чтобы сообщить прискорбное известие. Надя между тем стояла, облокотившись на машину спиной, и задумчиво пялилась в одну точку, то и дело тревожным взглядом всматриваясь в Матвиенко, который был на созвоне чуть поодаль. Она пыталась угадать реакцию Юры

***

ГИБДД приехало чуть раньше Юры. Астровская без задней мысли направилась прямиком к их нарядной мигающей машинке, ещё не замечая подъехавшего такси со Стрелецким. Она принялась было тараторить им про весь произошедший сумбур, но заметила весьма лукавый взгляд молодого и, очевидно, потешающегося какой‑то забавной мыслью сотрудника. — Пятьсот рублей будет? — Что? — Пятьсот рублей с собой будет, говорю? Надя не понимала. В глазах стояли слёзы, готовые хлынуть в любой удобный момент. — Пару метров не дошли до пешехода, — с напускным сожалением осведомляет он. — Вы издеваетесь? — устало спрашивает Астровская, а голос предательски дрожит. — Прошу прощения? — Извините, здравствуйте! — Юра появился внезапно, видимо, услышав обрывки последних фраз диалога. Он метнул на неё сожалеющий и в то же время гневный взгляд, принуждающий отойти куда подальше. — Надь, ты, наверное, иди к Серёже, ладно? Я оформлюсь. Иди, иди, давай. Тут как тут оказывается чрезмерно заботливый Матвиенко, который с горем пополам уводит Надю в цех — не зря ж она сюда пёхала час. Спустя тонны информации о производстве, поставках и прочих заморочках, спустя тонны Надиных вздохов, спустя тонны бумаг и обсуждений встреча была закончена. Астровская приложила максимум усилий, чтобы не разразиться крокодиловыми слезами. Поначалу она испытывала вселенский гнев, который был готов разразиться на сотрудницу Настю, вводившую в курс дела и подобравшую настолько приторный тон, нацеленный на Матвиенко, разумеется, но сообщение Юры отрезвило её. **Юрчик, 18:03:** Выдыхай, бобёр, я не злюсь. Но я уехал в отдел оформлять ДТП и т. д., и т. п. P. S. Вину загладишь текилой! !!!!!! Астровская перешла из раздражительной фазы в обмякшую. Глаза от вины слезились то и дело. А потом Матвиенко почему‑то предложил поехать перекусить, находясь в приподнятом настроении от совершённой сделки. Надя почему‑то согласилась. — Ты андростеноном обливаешься, что ли? — спросила Надя, оживлённо ковыряя свежепринесённую калорийную бомбу в виде чизкейка с вишней. — Это что? — Серёжа не менее оживлённо перемешивал вилкой свой свежезаправленный овощной салатик. — Феромон. Мужской. — А, типа я альфа‑самец? — Типа к тебе женщины липнут, как мухи. — Ну, в цехе‑то я заметил некие сексапильные вибрации. — Нет, Серёж, это были не вибрации, а приглашение под юбку. Матвиенко с некоторым удивлением смотрел на Астровскую, явно не ожидая таких пошловатых намёков. — Ай, как грязно, Надя. А кто ещё лип? — Официантка. — Пятёрка за наблюдательность. И нет, феромонами я не обливаюсь. Надя скучающе ковыряла дно кружки ложкой. — Ты вообще откуда? — Конкретно сейчас? — Конкретно в Москве. На москвичку ты не похожа. — Это по какому критерию ты меня оценил? — изумлённо вскинула брови Надя и, дабы выглядеть в глазах собеседника качественным зрителем, уставила подбородок на кулак, мол, я вся во внимании. — Ну, — Серёжа отхлебнул свою наискучнейшую минералку (Надя‑то хлебала какой‑то цветной безалкогольный коктейльчик — судя по оттенкам, с радиацией в подарок) — и решительно отодвинул стакан в сторону, мол, слушай меня внимательно. — Ты для москвички какая‑то слишком лайтовая, что ли… Ну, знаешь, спокойная. Никуда не гонишься, никому нервы не трепешь, ну и чудинка у тебя есть. — А когда ты видел мою чудинку? Я, вообще‑то, при тебе её стараюсь не высовывать. — Во‑о‑от! Я её ещё не видел в масштабном проявлении, но чую, что есть она у тебя. Ты же творческий человек, что ужас, извини меня. А у творческих ребят всегда с головой беды — это, опять же, не оскорбление. Мне бы с моим практическим умом не помешала бы творческая жилка. Астровская переваривала такой необычный матвиенковский монолог и почему‑то улыбалась. — Питерская я. Что, похожа? Чудинка оправдана? — Надя широко улыбнулась. Матвиенко, видимо, был в слишком близких контактах с Шастуном, потому что также нескладно и смешно исковеркал слово «реально», налегая на несуществующую букву «я» и манерно её растягивая. — Да, на питерскую ты гораздо больше похожа. — А ты? — Армавир. — О, — всё, что смогла ответить Надя. — С высоты своего географического кретинизма могу сказать, что это, наверное, где‑то подальше Москвы? — Она и вправду знала мало подробностей о городах, пусть иногда и бралась за тщетные попытки выучить столицы всех стран, да и карту географическую на всю стену себе вешала. Но, впрочем, этим всё и ограничивалось. Матвиенко хохотнул. Он вообще сидел очень расслабленный и слепил Астровскую своей белоснежной искренней улыбкой. Надю между тем очень привлекали его неаккуратные тёмные завитки волос, и она то и дело цеплялась за них взглядом. — Кстати, это ты Попову сумничала про то, что ему носки удачу не принесут, потому что там… слоны не слоны, короче, не в кассу носки? Астровская недоумённо кивнула. — Ты бы видела его грустную мордашку. Он, к слову, до этого весь день нам затирал, что победит, потому что пришёл не один, а с «друзьями‑слонами». А потом ты его обломала, — Матвиенко, видимо, глубоко нырнул в забавное воспоминание, так что с каким‑то околопатриотическим восторгом вещал всё это. Надю тоже пробрало на смех: представить опечалённую Поповскую «мордашку» ей удалось во всех красках. Она принялась разъяснять Серёже, почему слоны на носках Попова всё‑таки неудачливые, а потом её очень глубоко занесло в степь мифологии, и около пятнадцати минут она вводила внимательного слушателя в курс дела всяких несущественных, но любопытных фактов. — Вот так‑то, — заключила она, обхватив тонкими пальцами трубочку от коктейля и жадно потягивая разбавленные растаявшим льдом остатки содержимого бокала. — Ты меня морально изнасиловала, — дружелюбно оповестил он. — Это я ещё не начинала. — И откуда у тебя это всё в голове? — Филологический факультет, Серёж, филфак. — Точно, я уже забыл об этом. И ты много читаешь? — Много. — Никогда не любил читать. — Ну, каждому своё. Что‑то же тебе нравится? — Теннис и тусоваться. — Два заветных слова на «т». Надя даже не удивилась такому ответу. По Матвиенко видно, что вещи высокодуховные его не колышут, и это вовсе не плохо — это, скажем, особенность склада ума. Но всё‑таки он начал симпатизировать Наде значительно сильнее. — Ну, а я вот, например, не люблю теннис. — Это надо исправлять. — Как и твою нелюбовь к чтению. — Я когда‑нибудь точно свожу тебя на теннис, и этот день ты обведёшь в календаре красным цветом, - собеседник нарочито пропустил мимо ушей Надино замечание. — Как самый отстойный? — съязвила Надя, и Серёжа это оценил.