ПЯТНИЦА.

У Нади в жизни потрясений на неделе не было. Это было ожидаемо и весьма благоприятно. Она вообще, говоря предельно честно, не любила, когда уклад её тягучего и безоблачного бытия тревожила какая‑то потусторонняя ерунда. Но пятница… Пятница выдалась особенно неособенной.

***

— Нет, ты не понимаешь, блин, Надя! Не тупи! — истерично взвыл Юра. — Это другое. То свидание такое тяп‑ляп было, потому что у меня дела появились и нужно было закончить встречу, — тут он трагично замялся. — …Немного раньше, короче. — Отойди, — серьёзно приказала Астровская, ставя на стол позади друга коробку. Подготовки к началу нового сезона «Тейбл Тайма» шли полным ходом. У Астровской ум начинал заходить за разум от сущего ада, который творился в съёмочном павильоне: копашения, крики, охи, вздохи, лязг. Плюс тупящие коллеги. Плюс нервный Шеминов, жужжащий каждому на ухо о том, что ему не нравится. Плюс Усан, ака Александр Колиденко, директор площадки, с надоедливой любопытностью следящий за приносимым реквизитом. Как только Надя поставила коробку с какой‑то декоративной посудой, он появился из ниоткуда, сложив ручки за спину. — Посуда. Декоративная. Четыре стакана. Чайник для заднего плана. Три декоративные доски, — с открытой, но безобидной язвительностью отрапортовала Надя, утоляя чужое любопытство. — А солонки? Надя озадаченно хлопнула глазами. — Шутка. Солонки ты уже принесла, — его миролюбивая улыбка сделалась ещё шире, заставляя усы забавно растянуться. Астровская улыбку театрально отзеркалила, но с ощутимым раздражением вздохнула. Шуточки уже не оказывали веселящего эффекта — ей хотелось реветь от усталости и недуга. А тут ещё и горе‑романтик Стрелецкий с очередной порцией страдальческого нытья и просьбами долбучих советов.Он и отношения это вещи нелогичные и абсурдные. — Ты меня слушаешь? — он нарочно шёл за ней по пятам по коридору. Для Астровской он был как белый шум. — Надя! Почему они выгрузились на входе в ГлавКино и не понесли до павильона? — Стас таки настиг её. Стоит весь такой из себя грозный. Но Наде сейчас побоку. — Потому что приехал один дохлик, который с горем пополам из фуры всё выгрузил, и то с моей и, скорее всего, божьей помощью. Не его компетенция, — она даже не пыталась прикрыть открытого пренебрежения в голосе, а наоборот, напустила его ещё больше. — В смысле не его компетенция? До этого всё выгружалось и заносилось без проблем, — не унимался он и нервически покрутил козырёк кепки — знак, мягко говоря, нехороший. — Ну, а сегодня не занеслось, — Надя смотрела на него мутным, бараньими взглядом, с видом человека, который хочет сладостно чихнуть. Шеминов выдержал паузу, съедая Астровскую тяжёлым взглядом; та, в свою очередь, и бровью не повела. — Ну, нужно разбираться, жалобу подавать. — Мне заняться этим сейчас? — Астровская особенно энергично ударила на слово «сейчас», мол, оглянись, Стас, на этот пиздец и поразмысли, где я буду сейчас полезнее: за компьютером, строча гневную жалобу на долбонавта‑поставщика, или на съёмочной площадке, где через пару часов должен быть мотор. Надя посчитала, что диалог себя исчерпал, и без зазрения совести покинула доведённого до предела начальника, направившись в другой конец комнаты, чтобы начать расставлять реквизит. Она подразумевала, что за такие вот «выкрутасы» может получить по шапке, но сейчас все силы были брошены на успешное выполнение своей работы, а значит, бережное обращение с начальником, которым, впрочем, она и в обычный день пренебрегала, может отойти и на второй план. — Зверюга ты, Астровская, — резонно заметил Юра. — Юр, ты чего от меня ждёшь? — внезапно вспыхнула она. — Ты как последняя скотина слился со свидания с обалденной девушкой и не выходил на связь с ней. Или наверняка игнорил? — Ну… — Палку гну, — фыркнула Надя, озабоченно окидывая помещение взглядом. — А теперь хочешь с ней второе свидание, но не знаешь, как подступиться? Смирись с тем, что ты долбач, и не морочь ей голову. — Наконец она определилась с задачей и отправилась к абсолютно пустому диванчику, который в кадре, как правило, нет‑нет да мелькает, а следовательно, нужно его нарядить. — Но я не настолько долбач, чтобы профукать такую девушку. — Какую такую? — Ну, она… — Что она? А? Ты даже сформулировать не можешь, как долбач. Не нужно это тебе. Подай ножницы, — вставила она, когда расправиться самостоятельно с упаковкой не вышло. Её вообще удивляло, как он, Стрелецкий, оказался всё ещё не втянут по уши в рабочий процесс, а стоял и битые полчаса заливал ей про свои несчастья. — Ебать ты советчик, Надюша. А Надя на деле была действительно ебейшим советчиком, и если бы Стрелецкий ей душу изливал в обстановке интимной — скажем, на кухне за чашечкой чая и параллельно поедаемой коробкой конфет, — она бы и навешала ему философской лапши на уши. Но эта обстановка вызывала в ней одно раздражение, а следовательно, упадок духа, а следовательно, её брехливый двойник был не в ресурсе. В общем, Юра обратился не по адресу. Астровская быстро расправилась со всеми обёрнутыми в двести тысяч слоёв целлофана подушками и принялась хаотично раскладывать их на миниатюрном диванчике. Юра стоял над ней и задумчиво теребил в руках ножницы. Он показательно томился, взывая к Надиному состраданию, а в данном случае — к определённой степени бешенства, которая не выносила его напускной томности. — Напиши ей и просто позови на свидание. Сначала извинись, конечно, а потом уже остальное. — И всё? Ты официально повышаешься. Теперь ты не капитан Очевидность, а адмирал «Ясен хуй». Прими мои поздравления, форму получишь потом, — полоскал горло шутками Стрелецкий. — А ты чего ждал? Что я это сделаю за тебя? — Я ждал чего‑то оригинального. — Креативщик ты недоделанный, выучи азы вежливого обращения с людьми, а потом плети свои оригинальные сети. Стрелецкий было открыл рот для очередной порции возмущений, но Астровская просто‑напросто этого не перенесла, потому быстрым шагом унеслась к себе в кабинет, очень кстати вспомнив про ящик с декоративными кактусами, который Стас таки разрешил выставить на заднем фоне. Зайдя в свой райский, мирный уголок без суеты суетной, ей вдруг слёзно захотелось прыгнуть на свой уютненький диван и проваляться часов этак восемь в сладостном забытье. У них от силы часа два на всё про всё, а всё потому, что срок аренды площадки магическим образом сместился на день — по умолчанию, разумеется. И теперь все трудились в поте лица. Кроме, видимо, Стрелецкого. Надя было подняла груду злополучных кактусов, которые своими габаритами полностью перекрывали ей вид на происходящее впереди, и даже не успела удивиться тяжести, как чьи‑то руки весьма любезно перехватили груз из её рук. — Советы ты раздаёшь никудышные. Астровская не знала, от чего сильнее опешила — от того, что это был Попов, или от того, что это был Попов, зашедший в её кабинет. — Привет, вообще‑то. — Добрый день, Надежда, — её передёрнуло, потому что только Попов и называл её полной формой имени, и всегда это было не с целью навести официальности и уважения в общении, а с целью подколоть, что ли? Саркастично, короче. Сейчас это было некстати. Астровская вдруг подумала, что его, вновь заряженного какой‑то неземной энергетикой, не хотелось наблюдать в радиусе даже трёх километров. Ей было настолько грузно и печально, что, если бы к ней вдруг прилетел дементор, его бы всосало нахер. Она бессознательно провела параллель от какой‑то совершенно неправильной себя — со взъерошенными непослушными волосами, в широченной допотопной толстовке и свободных джинсах — к какому‑то совершенно правильному, но дурному Попову в моднючих полосатых брюках, дурацкой рубашке с пёстрым принтом и… в тапочках? — Ты подслушивал? — Надя хотела было пропустить его к выходу, но он манерно дал ходу ей. — Вас с Юрцом, ака долбачем, слышно даже в соседнем павильоне, — и снова этот лукавый взгляд, да вдобавок миролюбивая улыбочка. Да, это точно были тапочки. По неведомой причине они вызвали прилив негодования. Надя закатила глаза. И пока Попов на пару секунд отвёл от неё свой развеселый взор, она шустро пригладила волосы ладонью, а после поглубже упрятала руки в рукава, чувствуя лёгкий тремор и холодок. Не от присутствия инородного субъекта рядом, а от нервов. — С цехом связалась? Я кидал номер. Астровская отлично помнила его лаконичную СМС с адресом и, прости господи, припиской: *«P. S. Я видел, как ты показывала Стасу средние пальцы за спиной»*. А также отлично помнила своё истошное смятение и долгие раздумья — что бы такого ему непринуждённо ответить. На помощь пришли старые добрые скобочки и двоеточие. — Связалась, но не с твоим. Я же говорила — связи. — О, так значит. Хитрим, — Арсений сделал резковатое движение головой в попытках убрать сбившиеся к лицу пряди волос. — И что, когда поедешь? — Ориентировочно на следующей неделе. — Понял. — Готов побеждать? — Астровская лишь на долю интересовалась этим, да и задала кривой вопрос чисто из проформы. Арсений отчётливо понимал это, а, быть может, даже и слегка обиделся бы, будь у него не такое космическое настроение. — О, ты ещё не видела моих блистательных парадных носков со слонами, — с воодушевлением оповестил он и кивнул на свои ноги, чтобы Надя обратила внимание. — Слонами? — Очень элегантные животные. И удачу, вообще‑то, приносят, — заумно добавил он. — Приносят, только когда поднятым вверх хоботом изображены, — Астровская невозмутимо вставила свою правку. Каждое слово произносилось с трудом, на автомате, потому что котелок её варил совсем в другом направлении. Ей бы разобраться со всем этим бардаком, а не обсуждать Поповские носки. — Да? — Да. — Откуда такие познания? — На филологическом когда училась, у нас там была библиотека необъятная. Там я всякой дрянью и зачитывалась. Это что‑то индуистско‑буддийское. Попов либо прикидывался, либо взаправду разочаровался. — Тогда придётся просто пальцы скрещивать. На ногах тоже, для пущего эффекта. Надя хохотнула. Натяжно, но всё же. Впервые за этот нескончаемый день. Попов с некоторым удивлением посмотрел на неё, не считая свою недошутку шуткой как таковой. Надя была рада, когда они зашли обратно в съёмочную зону и Попов был вынужден откланяться, отправившись гримироваться, напоследок забавным образом уточнив, куда поставить груз. — Кудой? — Тудой. Надя, в свою очередь, была затянута Усаном в работу с расстановкой света и ближайшие два часа находилась в невминозе.

***

Астровская настолько хотела домой, что сидела у себя в кабинете уже час в полумраке — источником света служила только настольная лампа — и бездумно лакала чай с мелиссой. Сначала пялилась в точку, потом под руку попалось читаемое, кажется, в миллионный раз «Преступление и наказание». Надя стала пялиться в книгу. Буквы не собирались в слова, а слова — в предложения. И собственноручно начирканные заметки на страницах забирали на себя слишком много внимания. Усталость настолько сильно владела телом, что Надя, вопреки законам биологии, перенеслась бы из царства животных в царство небесное. Глаза начинали слезиться от невыпущенных, пожирающих эмоций. Дверь открылась почти бесшумно — только надоедливая скрипящая ручка выдала чьё‑то осторожное вторжение. — Ты ещё тут? — это был тот интимный тон голоса, на грани шёпота, но не переходящий в него. У Астровской вдруг мурашки пробежали. Астровская смиренно кивнула,а тень изумления пробежала по её лицу. Попов осторожной походкой проследовал к ней, по‑свойски подкатил стул к столу и опустился на него. Надя только сейчас заметила, что в его руке была какая‑то скучнейшая, однотонная, по видимости, одноразовая тарелка с чем‑то съестным. — Чего у тебя там? — устало потирая глаза, спросила она, зажимая кнопку светильника, чтобы сделать свет поярче. Вообще, ей следовало бы включить и основной свет — а то чего это, они в такой интимной обстановке сидеть будут? Но об этом ей подумать не довелось. — Юра сказал, что ты любишь сыр. Надя удивлённо посмотрела на него, а потом на сам сыр, искусно выложенный в три рядочка. — А, и ещё, — вдруг закопошился он, доставая что‑то из кармана брюк. На стол опустилась горсть цветных обёрток. — Это уже прямиком от Юрца. И правда: только знающий её человек мог из всего ассорти сладкой всячины, закупаемой им же на мотор для парней, выбрать те самые, за которые Надя была готова душу продать. Особенно её сердечко тронули избирательно выбранные клубничные леденцы. Надя уставилась на Попова. В приглушённом свете его светлые глаза выдавали только искрящиеся блики. Как ей показалось, Арсений с толикой сочувствия оглядывал её. Вся эта процессия походила на благотворительность. — Слышал, как Стас тебя отчитывал за что‑то. А Стас и вправду её отчитывал — за то да за сё. Она, если уж честно, не слушала его тогда. — О, это ты не слышал, как я ругалась с компанией поставщиков и со световиком. Внушительный букет, скажи? — Надя и это припоминала слабо. — День сегодня для всех напряжённый, - с философской рациональностью заключил он. Грузная тишина установилась в кабинете. Астровская не могла из себя ничего выдавить, чувствуя, как от переизбытка чувств к горлу подкатил непробиваемый ком. А Попов… Чёрт знает, что было у него на уме, но он глаз с неё не сводил, словно выпытывал что‑то. — Спасибо, Арсений. — За это? Я просто доставщик. Юра не смог прийти — Стас перехватил его на полпути. Теперь я, кстати, постоянно стал тебя замечать на площадке. — это последнее предложение могло бы показаться откровенным неумелым флиртом или чем‑то в этом роде, но в данный момент Попов окрасил его просто информативным тоном. Ей было крайне любопытно, почему он так лимонничает с ней, но всё это вдруг стало так естественно, что вопросы стали рассеиваться сами собой. — Это я только сегодня так много отсвечиваю. — Почему домой не едешь? — Дела были. — А обманывать нехорошо, Надя. Если бы дела были, то и на столе что‑нибудь, кроме книги, лежало бы. — Астровской такая проницательность в людях не очень нравилась, пугала, скорее, даже, но вдруг её это даже развеселило. — Пять очков Гриффиндору за смекалку и наблюдательность. — Если силы шутить есть, то и до дома доберёшься. Я вызвал тебе такси. — Арсений, я чего‑то не знаю? — Он а, понятное дело, находилась в замешательстве, но в весьма слабоумном. Она сегодня уже не могла строить гипотез и предложений в голове. — Да, того, что такси приедет через три минуты. Её будто швырнули в прострацию и оставили там брыкаться. Попов снарядил её в дорогу тарелкой с сыром и пожеланием как следует отоспаться. А она ещё долго рылась в воспоминаниях этого дня, игралась и потешалась с ними.