Часть 6

Конец дня затягивал небо в бархатный фиолетовый плащ, а воздух в саду Фантомхайва наполнялся вечерней прохладой. Финни, с наслаждением вдыхая запах влажной земли и роз, аккуратно подстригал кусты. Его большие, трудолюбивые руки с неожиданной нежностью обходили каждый бутон. Вдруг его движение замерло. На идеально подстриженном листе камелии сидел паук. Но не простой. Он был огромен, размером с монету в полкроны, и его брюшко отливалось ядовитым, переливчатым блеском. Финни, видавший в саду всякое, отшатнулся и присвистнул. —Матерь божья!  Прошептал он.  — Откуда ты такой взялся? Таких я за всю жизнь не видывал… Он не успел закончить свои размышления. Тень, падавшая перед ним, вдруг стала гуще и длиннее, поглотив его собственную. Холод, не от вечера, а из самой преисподней, сковал его спину. Финни обернулся. Над ним возвышалась высокая, фигура облаченная в длинный черный плащ, с цилиндром натянутым на лоб, лицо его скрывал шарф, а глаза диоптрии очков отражавших два куска обгорелой меди на места глаз. Во взгляд незнакомца не было ни гнева, ни интереса, лишь абсолютная, леденящая пустота. Финни не успел вскрикнуть как клинок дамасской стали рассек его глотку от уха до шеи. Тело садовника безвольно рухнуло на ухоженный газон, сжимая в окоченевшей руке садовые ножницы. Паук, будто ничего не случившись, продолжил плести свою паутину в саду.  Посланник Ада беззвучно шагнул через тело юноши и направился к главному входу. Ворота поместья, обычно наглухо закрытые, сегодня были беспечно распахнуты, словно приглашая беду. Демон усмехнулся про себя. Его друзья пауки не обманули. Себастьян Михаэлис был серьезно ранен в той схватке с жнецом-еретиком. Дворецкий семьи Фантомхайв никогда бы не допустил столь наглого вторжение на землю своего хозяина.  Едва он переступил порог холла, как на его пути возникла плотная фигура Танаки. Старый японец, обычно такой невозмутимый, выглядел взволнованным. —Стой! Вход посторонним воспрещен! Молодой господин никого не принимает!  Выкрикнул он, пытаясь блокировать путь. Бес даже не удостоил его взгляда. Легким, почти небрежным движением руки он оттолкнул Танаку. Раздался глухой, неприятный хруст. Старый слуга с стоном ударился о стену, схватившись за грудь, и затих, с трудом ловя воздух. — Где Фантомхайв?  Голос Клода был тихим и шелковистым, как ядовитый шепот будто звук подползающего удава.  Танака, сквозь боль, прохрипел: —В…в своей спальне… Бросив старика у лестницы, Клод медленно, словно наслаждаясь моментом, стал подниматься по парадной лестнице. Его шаги были беззвучны, а сердце если бы оно у него было пело от предвкушения долгожданной расплаты над давним соперником. В это время Лиззи, влекомая первобытным страхом, все еще жалась в тени сада. Танака, предчувствуя неминуемую беду, велел ей укрыться и замереть в безмолвии. Бедная девушка, затаив дыхание, стала невольной свидетельницей кошмарной сцены: зверская расправа над Финни и покалеченное тело старого дворецкого, отброшенное в сторону с небрежной жестокостью, потрясли ее до основания души. Элизабет, забившись под густые заросли плетистых роз, дрожала всем телом, словно осенний лист, сорвавшийся с ветки под порывом ледяного ветра. Ее нежно-голубое платье, еще недавно являвшее собой воплощение утонченного вкуса и изысканности, теперь было испачкано слоем пыли и земли, словно отражая собой весь трагизм развернувшейся трагедии. Слезы, крупные и чистые, словно жемчужины, беззвучно катились по щекам, размывая следы румян и обнажая ее смятение. Когда зловещая фигура убийцы, облаченная в мрак, скрылась в стенах дома, Лиззи охватил леденящий ужас, сковавший все ее существо: ее жениху, юному графу Сиэлю Фантомхайву, угрожала неминуемая опасность, нависшая, словно темная тень, над всем поместьем. Она знала, что, несмотря на свой юный возраст, Сиэль всегда отличался необычайной силой духа и несгибаемой отвагой, но в этот раз опасность казалась чудовищно велика. Собрав воедино остатки ускользающего мужества, Лиззи с предельной осторожностью выглянула из своего укрытия. Сад замер в тягостной тишине, нарушаемой лишь легким дуновением ветра, который, словно призрак, шевелил резные листья, напоминая о разыгравшейся трагедии. Девушка осознала, что не может больше оставаться в бездействии, не имеет права позволить опасности нависнуть над графом, пока она прячется в тени кустов. Выбравшись из колючих объятий роз, Элизабет, собрав в кулак всю свою волю, решительно направилась к дому, словно хрупкий росток, пробивающийся сквозь толстый слой асфальта.  — Я больше не могу прятаться… Сиэлю необходима моя помощь Прошептала она одними губами, словно молясь. Заметив неподвижно лежащего Танаку, Лиззи бросилась к нему с отчаянным криком, застрявшим в самой глубине души.  — Господин Танака! Нет, пожалуйста, очнитесь! Старый слуга лежал без сознания, его дыхание было едва ощутимым, прерывистым и слабым, словно догорающий огонек свечи, готовый вот-вот погаснуть. Девушка, испытывая жгучую боль за верного слугу, бросилась искать помощи, понимая, что каждая потерянная секунда может стоить Танаке жизни. Пробегая по темным и мрачным коридорам поместья, Лиззи случайно столкнулась с поваром Бардом, чье лицо выражало крайнюю степень растерянности и беспомощности. Сплотившись перед лицом неминуемой опасности, они вместе перенесли Танаку в его скромную комнату, где попытались оказать первую помощь, используя немногочисленные знания Лиззи в медицине. Но девушка осознавала, что их усилий недостаточно, что необходимо срочно вызвать врача и сообщить о случившемся в полицию, чтобы привлечь виновных к ответственности. Но самым главным оставалось одно – найти Сиэля и убедиться в том, что он жив и невредим, что его жизнь не оборвалась в стенах его родного поместья. Бард, несмотря на свой грозный вид и внушительную комплекцию, был охвачен паническим ужасом и растерянностью, словно ребенок, заблудившийся в темном лесу.  — Мисс Мидфорд, что нам делать?! Что вообще здесь творится?! Взволнованно спросил он, не в силах совладать с дрожью в голосе. Лиззи, собрав волю в кулак и взяв ситуацию под свой контроль, начала отдавать четкие и ясные указания, словно опытный командир, ведущий своих солдат в бой.  — Бард, успокойтесь! Нам необходимо действовать быстро. Вы останетесь здесь с господином Танакой. Проверьте его пульс, постарайтесь привести его в чувство любой ценой. Я пойду искать Сиэля. Девушка знала планировку поместья как свои пять пальцев, ведь провела в нем целую вечность, наполненную счастливыми и беззаботными днями. Она надеялась найти графа раньше, чем с ним случится нечто непоправимое, прежде чем жестокая судьба нанесет свой безжалостный удар. Лиззи, словно тень, скользила по темным коридорам, стараясь не издавать ни единого звука, который мог бы выдать ее присутствие. В голове роились самые мрачные мысли, рисуя картины ужасающих событий, которые могли произойти с ее женихом. Она боялась даже на миг представить, что могло случиться с Сиэлем в руках безжалостного убийцы.  — Сиэль… пожалуйста, будь жив… Будь в порядке Шептала она, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы. Несмотря на сковывающий страх, Лиззи не теряла надежды найти своего жениха живым и невредимым, вырвать его из лап смерти. Она знала, что должна быть сильной ради него, что ее любовь и преданность станут той силой, которая поможет ей преодолеть все препятствия и спасти Сиэля от неминуемой гибели. В покоях мальчика, его демон-хранитель Себастьян стоял на коленях, взгляд Сиэля был полон тревоги и ужаса который не испытывал со времён пожара в доме родителей. Раненный, измождённый, Михаэлис чувствовал, как жизнь утекает через кровоточащую рану. Он поднял взгляд к Сиэлю, дыхание было прерывистым, голос дрожал: — Господин…дайте мне вашей крови… я должен восстановиться…прежде чем…  Себастьян замер, ощущая присутствие ещё одного чудовища в доме, чьё дыхание было холодным и предельно опасным. Сиэль сжал кулаки, понимая, что каждый момент промедления может стоить жизни и Себастьяну, и ему самому. За дверь был слышен скрип ботинок. Стоя босыми ногами на прохладном дереве пола своих покоев, Сиэля пробил озноб. Не обычный холод ночи, а тот, что пробирает до костей, воскрешая в памяти суровые зимы, и что гораздо хуже – воспоминания о той клетке, о сатанинском соборе, где он был с братом... Руки мальчика непроизвольно задрожали, а взгляд судорожно метался от упавшего на колени, ослабленного дворецкого к плотно прикрытой двери. Скрип незнакомых ботинок, шуршание тяжёлого пальто, нарастающее ощущение угрозы – всё это гулким шумом отзывалось в голове графа. Хотелось вцепиться в свои волосы и закричать во весь голос, выпустить наружу весь ужас, но он не мог. Нельзя было позволить этому существу, жаждавшему преподнести его голову своему хозяину, услышать его страдания, почувствовать его слабость. На этот раз он знал – каждая секунда, каждое мгновение стоило ему, и его демону, жизни. Граф резким, почти отчаянным движением распахнул тумбу у своей кровати. В потайном отсеке лежал маленький раскладной ножик из чистого, заговоренного серебра – подарок отца до того рокового дня. Точным, беспощадным движением, словно перо по бумаге, мальчик сделал глубокий, но ровный надрез на внутренней стороне левой руки. Алая полоса мгновенно проявилась, и он поднёс истекающую кровью ладонь к демону, чьи глаза жадно впивались в текущие рубиновые струйки. — Пей Отчеканил Сиэль, голос его дрогнул лишь на мгновение — Иначе я истеку кровью до смерти. Жадно глотая каждую каплю крови, что лилась с небрежно оставленного надреза на запястье мальчика губы демона окрасились в красный, а глаза горели малиново-алым пламенем. Глубокая рана в плече затянулись бы её и не было никогда, Себастьян гордо встал, принимая привычный облик учтивого, соблазнительного демона-дворецкого.  К горлу мальца подступил горький комок, но он лишь крепче сжал губы, проглатывая непролитые слезы. Фантомхайв быстро обернулся в тёплое одеяло и решительно распахнул окно, впуская ночной воздух. Затем он подошёл к Себастьяну, еле слышно прошептав слова, предназначенные только для их двоих, слова, несущие приказ и надежду на спасение. Двери спальни графа распахнулись, и в проёме показалась фигура в чёрном. В руке блестал тонкий, острый свеживальный кинжал из дамасской стали - фамильное оружие рода Транси, захваченных ими во время крестовых походов когда они использовали его для снятие кожи с живых пленников с которого стекала свежая кровь.  Себастьян стал впереди Сиэля одарив незванного гостя презрительным взглядом, и с легкой ироничной улыбкой произнёс: — Не пристало джентльмену пачкать дорогие ковры грязной обувью, вы так не считаете?  — Думаешь, ты крутой? — О, это знаю С ухмылкой ответил Себастьян.  — А вы, я вижу, только и думаете о том, как уложить кого-то в могилу.  — Ты злое голодное животное Раздраженно продолжал Клод.  — Ты такой же, как я. Любишь наряжаться в дорогие костюмы, играть на скрипке, трахать баб, но убивать. Убивать любишь больше. И знай, парень, он защищает не тебя, а свою будущую жратву. Себастьян не дал Клоду договорить. Он схватил косу Гробовщика и напал первым. Клод обнажил меч Леватайн и ловко парировал удар. Их клинки звенели, сталкивались и рассекают воздух, каждый манёвр был точен, каждый выпад смертельно опасен. Сиэля едва успел понять, что происходит демоны двигались с нечеловеческой скоростью и единственное, что успел уловить единственный голубой глаз мальчика это блеск зелёного клинка Леватайна и отражавшиеся словно рубины горящие кровью глаза Себастьяна.  Дуэль разворачивалась, вопреки ожиданиям Клода о быстрой победе над израненным противником, и превращалась в затяжную и изнурительную схватку. Несмотря на то, что несколько багровых шрамов уже украшали лицо Себастьяна, демону удалось оттеснить паука от спальни графа Фантомхайва в просторный главный зал, даровав юному господину шанс укрыться в безопасном месте. Ни один из них не мог переломить ход поединка. Каждый выпад, исполненный с дьявольской точностью, встречал столь же безупречное отражение, а молниеносные контратаки разбивались о непробиваемую стену защиты. Зал, некогда исполненный аристократического величия, превратился в арену беспощадного противостояния двух равных по силе противников. Неожиданно, в зал вошла жена Сиэля Лиззи в сопровождении повара Барда. Демоны могли сражаться до скончания времен, но воспользовавшись моментом Клод метнул кинжал прямо в Лиззи. Сталь мчалась сквозь воздух, и время будто замедлилось. Сиэль замер. Перед ним стоял выбор: позволить Лиззи умереть или приказать Себастьяну спасти её, оставив себя беззащитным перед пауком. Сердце мальчика колотилось, дыхание застряло в груди. В глазах страх и решимость одновременно. Ситуация висела на волоске: один неверный шаг и кто-то из дорогих ему людей погибнет. *** Ханна скользила сквозь сумрак леса, её темное платье, казалось, соткано из самой ночи, растворяя её в тенях. Лишь взгляд, холодный и пронзительный, выдавал её присутствие алым отблеском, словно тлеющие угли адского пламени, готовые взорваться испепеляющим жаром. Она приближалась к замку Мидфордов, древней крепости, чьи каменные стены, изъеденные временем и поросшие мхом и лишайником, неприступной громадой возвышались над холмом, немыми свидетелями давно ушедших эпох. В замке, словно потревоженный муравейник, вспыхнула паника, разорвав ночную тишину истошными криками и лязгом стали. Фрэнсис Мидфорд, графиня, известная своим железным характером и проницательным взглядом, сорвала со стены фамильный меч, украшенный гербом рода – вздыбленным золотым львом на лазурном поле. Её супруг, Алексис, граф Мидфорд, уже стоял в дверях, его щит, отполированный до зеркального блеска, отражал пляшущие языки пламени факелов, словно предвестники грядущей бури. Между ними промелькнул взгляд, наполненный безмолвной нежностью и решимостью, последний отблеск любви и преданности перед надвигающимся кровавым штормом. Ханна ворвалась в зал, словно вихрь, несущий разрушение и смерть. Её движения были настолько стремительны и неуловимы, что ускользали от человеческого восприятия, казались лишь размытым пятном в полумраке. Алексис бросился навстречу, выставив вперед меч, намереваясь защитить свой дом и семью, но Ханна парировала удар с презрительной легкостью, как если бы отмахнулась от назойливой мошки. В мгновение ока её рука, подобно змее, проворно и смертоносно метнулась вперед, пронзив грудь графа. Он рухнул на колени, обагряя каменный пол кровью, словно драгоценный рубин, пролитый на серый камень. Фрэнсис издала крик отчаяния, бросившись к мужу, но Ханна уже была рядом, словно тень, неотвратимая и безжалостная. Её пальцы сомкнулись на шее графини, словно ледяные тиски, и жизнь покинула её, словно пламя, задутое порывом арктического ветра. Эдвард, старший сын Мидфордов, юный наследник графского титула, наблюдал за происходящим из тени, скованный ужасом. Его сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, словно пойманная в клетку птица. Мысль о том, что его младшей сестры Элизабет, к счастью, не было дома, так как она гостила у Сиэля Фантомхайва, промелькнула в голове. Ханна настигла Эдварда, прежде чем он успел принять боевую стойку, прежде чем страх успел трансформироваться в отвагу. Взмах руки, и меч выпал из ослабевших пальцев юноши, с глухим стуком упав на пол. Он попытался было инстинктивно отступить, но было уже слишком поздно. Холодное, как лед, лезвие коснулось нежной кожи горла, и кровь хлынула на герб Мидфордов, искусно вышитый на ковре, окрашивая его в багряный цвет. Ханна оглядела зал, убедившись, что кровавый приказ Клода выполнен до последней буквы. Она оставила нетронутыми лишь тела Фрэнсиса и Алексиса, уложенные рядом, словно спящие, как мрачное предупреждение тем, кто осмелится бросить вызов непреклонной воле графа Транси. В её глазах не отражалось ни триумфа, ни раскаяния, лишь абсолютное подчинение и бездушное исполнение долга. Ханна покинула замок, оставив позади лишь пепелище былой славы и гордости Мидфордов, руины их рода. Она знала, что её ждет новое задание, новые жертвы, новые реки крови. Но сейчас, в холодной тишине ночного леса, она позволила себе на мгновение задуматься о цене, которую ей приходится платить за безусловную верность Клоду, о той непомерной ноше, которую она несет на своих плечах. Она никогда не ставила под сомнение его приказы, но в глубине души, подобно тлеющему угольку, таилась тоска по утраченной человечности, по той жизни, которой она никогда больше не сможет коснуться. *** Мэйлин уже не знала, сколько прошло времени с тех пор, как она находится в подвале. Какое-то время она висела вниз головой, но по непонятной ей причине её вернули в естественное положение. Кончики пальцев давно окрасились в синий цвет, а глубокие раны перестали кровоточить. Чтобы окончательно не сойти с ума, Мэйлин напевала песни, которые ещё с детства она помнила от матери. Получалось у неё так плохо, что слова было трудно разобрать. Девушка была без сил: она не ела и не пила уже несколько суток. В таком измождённом состоянии она не могла найти в себе силы кричать. Да и зачем? Это бы ей не помогло. Когда она впервые очнулась в этом подвале и услышала, что же будет с главой семьи Фантомхайф и остальными, горе и отчаяние не покидали её сердце. Сознание рисовало самые ужасные картины: пожар, кровь на стенах и руках, горы тел — ходячие мертвецы, мертвые друзья. Эти пару суток казались ей вечностью. Словно она спустилась в ад. Вскоре, сквозь сон, она услышала скрип двери, затем медленные шаги в унисон с постукиванием деревянной трости. Фигура подошла достаточно близко, возвысилась над её телом, и по стенам разнёсся яростный, нарастающий смех. Через несколько минут, когда Алоис наконец-то успокоился, он грубо схватил её за подбородок и, глядя в её пустые глаза, произнёс: — Моя дорогая Рин… ох, точно — сука на побегушках у этого ублюдка Фантомхайфа. Как ты поживаешь? Тебе здесь невероятно холодно, страшно? Ты сильно истощена голодом? Ах, только взгляни на себя — кажется, ты сильно похудела. Только посмотри, какой жалкой и бесполезной ты стала.  Он отнял руку.  — Мне тебя даже трогать противно. Жаль… ещё три дня назад ты была невероятно красивой: любой мужчина возжелал бы твоё тело. А сейчас… ты ничуть не лучше куска мяса, словно свинья, зарезанная до смерти. Эти уродливые раны наверняка потом останутся шрамами. Ха, как досадно — всю жизнь они будут напоминать тебе обо мне. Хотя вряд ли у тебя она будет. Девушка не отреагировала на его насмешки; ей было на всё это плевать. Её интересовало только одно. — Господин… Сиэль… Себастьян… ребята, не смей трогать их, понял?  Она подняла голову.  — Иначе, даже если переломаю себе все кости, я собственными руками вырву твой язык и запихну его тебе в глотку! Алоис встретил её угрозу взрывом хохота, который зловещим эхом отразился от сырых, закопченных стен подвала. Отступив на шаг, словно удивленный её дерзостью, он окинул Рин презрительным взглядом, полным ледяного высокомерия. — Какая преданность! Право, трогательно до тошноты. Но поверь, Рин, твои жалкие угрозы здесь не значат ровным счетом ничего. Твои слова пусты, как и твоя наивная надежда на спасение. Фантомхайв? Себастьян? Забудь о них. Они уже у меня в цепких руках. Он замолчал на мгновение, смакуя её беспомощность, и продолжил с садистским наслаждением: — Представь: юный граф стоит на коленях, униженно вымаливая пощаду. А демон… что может сделать демон, чей контракт подходит к концу? Они оба бессильны, как и ты сейчас. И знаешь что, моя дорогая? Ты не увидишь их агонии. Ты сгинешь здесь, в этой зловонной дыре, забытая всеми. Резким, стремительным движением он стиснул её руку, и, не обращая внимания на отчаянный крик, отсёк мизинец. Алая кровь фонтаном брызнула на шершавый каменный пол, но чудовищное деяние, казалось, не принесло Алоису полного удовлетворения. Тут же последовал средний палец. Нестерпимая боль пронзила всё тело Рин, но, стиснув зубы до хруста, она не издала ни единого звука. — Что, язык проглотила? Прошипел Алоис, омерзительно вытирая окровавленный нож о её ногу. — Не нравится, что больше никогда не сможешь сжимать оружие в руке? Не беда, я тебе помогу избавиться от лишних проблем. С маниакальным блеском в глазах, Алоис выхватил из кармана увесистый молоток. Грубо разжав её челюсть, он с дьявольским наслаждением наблюдая за ее немым ужасом, принялся методично выбивать зубы один за другим. Тяжелые удары гулким эхом отдавались в замкнутом пространстве подвала, смешиваясь с приглушенными стонами. Кровь обильно заливала лицо, окрашивая волосы в зловещий багровый цвет. Когда последний зуб с глухим стуком упал на пол, Алоис с отвращением отбросил молоток и с видом художника, оценивающего свое творение, отступил на несколько шагов назад. — Теперь ты больше не будешь раздражать меня своей самодовольной улыбкой Промурлыкал он, словно увещевая непослушного ребенка. — Но этого, конечно, недостаточно… Алоис хлопнул в ладоши, и из клубящейся тени вновь вынырнули тройняшки. На их бледных, невыразительных лицах не было и тени сочувствия, только холодное, хищное ожидание. — Повеселитесь с ней, ребята Лениво бросил Алоис через плечо. — Но не убивайте. По крайней мере, пока что. Он развернулся и направился к выходу, а тройняшки, обменявшись мерзкими ухмылками, начали медленно, словно голодные звери, подкрадываться к Рин. Алоис остановился на пороге и, наклонившись к ней, прошептал прямо в окровавленное лицо: — Я хочу, чтобы ты запомнила меня. Навсегда. С этими словами он покинул Рин на растерзание тройняшкам. Они повалили её на грязный каменный пол и, прежде чем она успела хоть что-то предпринять, начали методично, неторопливо сдирать кожу с коленей острыми, как бритва, ножами. Её полные отчаяния крики смешивались с торжествующим хохотом Алоиса, который эхом отдавался в её воспаленном мозгу. В этот ужасный момент Рин окончательно поняла, что ад существует, и она находится прямо в его эпицентре. С безумным блеском в глазах Алоис вновь подошел и, выхватив кинжал,  принялся с садистским наслаждением вырезать ей подобие "улыбки" на щеках. Когда она впервые почувствовала яркую боль в своём плече от холодного ножа, она поняла — это только начало. Но она и представить себе не могла, насколько этот ад заглянет в самые его пучины. Никакие пытки, голод, выстрелы — ничего не могло с этим сравниваться. Она кричала снова и снова, срывала свой голос. Казалось, что она вот-вот разорвётся изнутри от таких невероятно громких криков. Первый разрез, второй, третий… Кровь хлестала и разлеталась в разные стороны, создавая на холодных стенах и потолках картины, напоминающие нескончаемый океан. Только этот был сделан не из чистой морской воды, а из слёз, пота и крови, криков, мольбы о спасении. Всё это превращало стены в холсты, которые так неспешно запечатлевали всю жестокость нашего мира. Спустя какое-то время, когда на её теле уже было не сосчитать глубоких порезов, они почему-то остановились. Тройняшки куда-то исчезли, а в камеру зашёл Алоис. Уставшая и измотанная девушка не поднимала головы — у неё не было сил смотреть на этого дьявола. Но ему было на это плевать. К её великому удивлению, он снял с неё кандалы, не говоря ни слова. Девушка рухнула на каменный пол. Не успев ничего предпринять, он резко схватил её за руки и приковал новыми кандалами. Они уже не подвешивали её к стене, а лишь сковывали запястья. Она не понимала, чего он от неё хочет. Он пнул её ногой. Мэйлин прижалась к стене, и он снял с себя одежду. Её взгляд наполнился новой порцией ужаса и страха. С её щёк покатились слёзы. Когда он приблизился к ней ещё ближе и стал срывать с неё и без того порванную одежду, она кричала ещё громче: — НЕТ! НЕТ, ПРОШУ! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЁ ТЕЛО! Но всё было тщетно. Она была слишком слаба и измотана. Он раздвинул ей ноги с такой силой, что те нехарактерно хрустнули. Он лишил её девственности. Грубо, беспощадно, настолько мерзко и неприятно, что хотелось выблевать все свои внутренности и выстрелить себе в голову — лишь бы не чувствовать этот кошмар. Неизвестно, сколько часов подряд он мучил её. Она уже не чувствовала своего тела, она уже не могла кричать. Она была похожа на куклу, сшитую из мёртвого тела. Словно человек уже был мёртв, а признаки жизни подавали лишь сокращения мышц и редкие крики, если боль становилась сильнее. Когда Алоису надоело, и её тело уже было похоже больше на разлагающийся труп, он просто откинул её в сторону, надел на себя одежду и покинул подвал, оставив её одну. Мэйлин лежала на полу — голая, изуродованная. Кровь от свежих ран и не только перемешалась с белой жидкостью. Она не могла пошевелить даже кончиками пальцев. Она не закрывала глаза. В подвале не было освещения, поэтому она даже не осознавала, когда они были закрыты, а когда открыты. «Он входил в меня. Больно. Отвратительно. Уйди. Уйди от меня. Оставь меня в покое. Не смей трогать меня. Уйди, прошу». Она повторяла эти слова вновь и вновь. Кажется, она уже начала терять рассудок. Прошло ещё какое-то количество времени. Её вновь подвесили к стене. Сначала ей выкололи левый глаз, потом сдирали кожу в некоторых местах. Ад. Это настоящий ад. Мэйлин уже забыла о том, что такое мир без боли. Каково это — чувствовать чистое и здоровое тело? Она уже не помнит. Она уже не могла здраво мыслить. Что уж там говорить о речи. Благо, к такому изуродованному телу Алоис уже не прикасался руками, но ей уже было всё равно. *** — Себастьян, это приказ! Спаси Лиззи!  Возглас графа прогремел как выстрел. Демону ничего не оставалось, как молниеносно отбросить косу в сторону и ринуться к невесте графа, рывком увлекая ее за тонкую ручонку прочь. Клинок со звоном вонзился в бетонную стену, завязнув в ней. Щелчок, и перед глазами мальчика мгновенно сомкнулась тьма. Пока все остальные пребывали в секундном шоке, демон-паук подхватил бесчувственное тело Сиэля и выскочил прочь через главные двери поместья. Ещё мгновение, и здание вспыхнуло алым пламенем. Убедившись, что спастись больше некому, Фаустус умчался сквозь ели в сторону поместья Транси, унося с собой боль и ужас, что теперь царили в пылающем особняке. *** Мальчик очнулся от леденящей, пробирающей до дрожи воды, выплеснутой ему на лицо. Открыв глаза и осмотревшись, он сначала увидел мужчину в зелёной офицерской форме, а затем почувствовал, что связан — но не веревкой, а липкой паутиной. Безуспешно подергав руками и ногами, Сиэль убедился, что самостоятельно не выберется, и продолжил осматривать свое окружение. Резко глаза мальчика распахнулись шире, и к горлу подступил ком. Прямо перед ним висела служанка Мэйлин, находившаяся в ужасающем состоянии. У нее не было пальцев на руках и ногах, кожа на голенях тоже отсутствовала, а к этому кошмару добавлялись кровавые синяки и рваные укусы по всему ее измученному телу. С трудом оторвав взгляд от Мэйлин, Сиэль истерично затряс головой, отчаянно пытаясь понять, где они оказались. Это был подвал. Огромный, беспросветно темный, он простирался так далеко, что его конца было не видать. В этот момент Фантомхайв понял, что это конец. Его собственный конец. Мальчик был привязан за руки и ноги к двум деревянным крестам и раздет догола. Его взору открылась картина форменного ужаса: обширное подземелье встретило его удушливым холодом и тяжёлым, сладковато-гнилым запахом. Факелы вдоль каменных стен плясали неровным пламенем, отбрасывая багровые отсветы. В этом зыбком свете рельеф проступал особенно ясно: под низким сводом чернели засохшие пятна крови, а пол покрывали тёмные разводы будто сама земля не в силах была впитать всю пролитую здесь кровь. На стенах, словно мрачные гобелены, висели аккуратно выделанные человеческие шкуры. Бледные, неестественно мягкие, они казались бархатистыми, но их пустые складки вызывали глухую тошноту и леденящий страх. Из дальнего угла доносилось низкое, хриплое рычание. За ржавой решёткой метался массивный пёс, морда его была в слюне и пыли. Чуть дальше зияла глубокая яма; из её темноты тянулось тоскливое, голодное ворчание, переходящее в стон, там сидел исхудавший медведь с тусклой шерстью и глазами, полными безумия. Паутина не позволяла Сиэлю даже повернуть голову. Единственное, что он мог отчётливо видеть, это изувеченное тело его подруги, дорогой Мейлин, которая была для молодого графа почти что сестрой. Голый, он замерзал, и холод бил по его телу, словно казачья нагайка. Из единственного неприкрытого глаза Сиэля полились слёзы. Он отчаянно не хотел верить, что это правда, надеясь, что это всего лишь кошмарный сон. — Её поимели по меньшей мере четыре раза  Раздался из темноты тихий голос.  — Сначала трое пустили её по кругу, а потом их сменили Его Величество и его любимый пёс. Звук упавшего на землю ведра эхом раскатился по подземелью. Сиэль узнал его это был тот, кто его похитил. Человек в зелёном приблизился вплотную. — Твой дворецкий мёртв, щенок. Твои друзья тоже. Твой дом теперь куча пепла. Поместье твоего отца предали огню. Передай это своей шлюхе.  Изувер швырнул в её сторону отрубленные головы Финни и Танаки. — Скажи мне, щенок, зачем ты послал её убить графа Транси? Не дождавшись ответа, Фаустус сильно ударил пленника по лицу, заставив того плеваться кровью. Затем, достав из кармана тонкую, словно талия девушки, иглу, демон проколол указательный палец Сиэля насквозь. Подземелье огласил громкий детский крик. Когда и это не помогло, мучитель взял раскалённую кочергу и выжег клеймо в виде паука на голом животе мальчика. Подозвав псаря Роберта, служившего Транси, он бросил: — Если не заговорит - скорми её собакам. — Стойте! Пожалуйста!..  Крикнул Сиэль, собрав последние силы. — Молишь о пощаде? Ха! Как же ты жалок, Фантомхайв! Под размеренный стук трости из клубящейся тени выступил Алоис Транси. Граф, облаченный в бархатный камзол цвета ночи, остановился в нескольких шагах от истерзанного Сиэля. Его бледное лицо, обычно обрамленное золотыми локонами, в отблесках факелов казалось особенно зловещим. Голубые глаза, всегда выдававшие импульсивность и жажду внимания, сейчас горели холодным, нескрываемым триумфом. Он небрежно облокотился на трость с серебряным навершием, наблюдая за пленником с выражением презрительного любопытства. — Вижу, ты не столь стоек, как о тебе говорят, Фантомхайв Произнес Транси. Его голос, обычно мелодичный, сейчас был наполнен обжигающим сарказмом. Он медленно обошёл крест, на котором был распят Сиэль, словно осматривая драгоценный трофей. Затем, внезапно, наклонился к самому лицу мальчика и прошептал:  — Зачем ты так жаждал моей смерти? Неужели возжелал заполучить мои земли и титулы? Не дожидаясь ответа, Алоис отпрянул и окинул взглядом сырое подземелье. — Впрочем, это уже не имеет значения. Теперь ты здесь, в моей власти. И я намерен насладиться каждым мгновением твоего унижения. Он щелкнул пальцами, и тройняшки вновь возникли из обволакивающей темноты. — Парни, сделайте так, чтобы он визжал, как грязный щенок! Как раненое животное! Пусть умоляет меня лишить его жизни! Губы Алоиса изогнулись в хищной улыбке, когда бесы принялись за свою работу, сдирая с Сиэля кожу. Леденящие душу вопли разорвали тишину подвала, но тройняшки оставались невозмутимы. Сиэль кричал до хрипоты, его голос срывался в истеричном призыве к милосердию, но мольбы тонули в равнодушии его мучителей. — Отличная работа, Клод Промурлыкал Транси, небрежно обнимая Клода за руку.  — Разве он не смешон? Посмотри, как жалко он извивается! Вот бедняжка! Блондин залился истерическим, звенящим смехом. Душераздирающие крики раскатами отдавались по всему подвалу. Обычного человека они пронзили бы до костей, заставив рыдать от ужаса, но Транси. Для него эти муки были сладчайшей музыкой, симфонией, сыгранной на любимом инструменте. — Я думал, ты можешь меня вытеснить из сторожевых псов Королевы!..   Голос мальчика сорвался на отчаянный всхлип, переходящий в рыдание.  — Пощадите, молю!  Взмолился Фантомхайв, его слова были пропитаны слезами и безграничной мольбой о пощаде. Алоис садистки улыбнулся, его глаза хищно блеснули, и жестом остановил нависших над Сиэлем тройняшек: — Хороший мальчик… почти. Он медленно подошел к поверженному Фантомхайву. — Отныне ты не Сиэль Фантомхайв Прошептал Транси, его дыхание опалило лицо графа. Он резко схватил Сиэля за подбородок, сдавливая кости до боли, и облизнулся, словно пробуя вкус предстоящей победы.  — Ты просто… свинка. Моя маленькая свинка, на которую я наиграюсь вволю. Алоис расхохотался, дико и победно. Его ногти впились в кожу лица Фантомхайва, царапая и оставляя тонкие алые полоски. Это был лишь первый штрих в картине его триумфа. С холодным, расчетливым блеском в глазах, Алоис принялся за работу. Пальцы Сиэля хрустнули под его давлением, ломаясь неестественными углами, словно сухие ветки под сапогом. Из горла Фантомхайва вырвался сдавленный стон, утонувший в торжествующем смехе Транси. Затем, с хирургической точностью, Алоис выколол глаз Сиэля, лишив его не только зрения, но и частички души. Черная жидкость потекла по щеке, смешиваясь с кровью, и Фантомхайв дернулся, как марионетка, оборванная нитью. Но самым ужасным, последним аккордом этой дьявольской симфонии, стало лишение Сиэля его мужественности. Жестокий, беспощадный удар превратил его в сломленную, жалкую тень прежнего себя. Алоис отшатнулся, брезгливо вытирая руки, и оставил Сиэля истекающего кровью одного, посреди оскверненного зала. Тишина, прерываемая лишь судорожными всхлипами, казалась оглушительной. В этой тишине он взывал не о пощаде, не о помощи, а лишь о смерти, как единственном избавлении от невыносимой боли и унижения.