1. Комната Альфы

      Дождь шёл настолько плотной пеленой, что дворники едва справлялись с количеством воды на лобовом стекле. В любой другой ситуации Арсений не обратил бы на это никакого внимания: в конце концов, он был водителем с многолетним стажем и уверенно чувствовал себя на дороге при любых погодных условиях. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он ехал с минимально разрешённой скоростью, огибал все ямы и осторожно притормаживал перед каждым лежачим полицейским. А каждые пару километров и вовсе останавливался, чтобы обернуться назад.       Чтобы проверить спящего на заднем сидении мальчишку.       Когда он отключился на его руках, Арсений запаниковал. Сначала начал трясти, бить по осунувшимся щекам и кричать, пытаясь привести в чувство. И только потом, когда понял, что на заброшенном заводе всё равно не сможет ничем помочь, подхватил на руки и потащил в машину, судорожно прикидывая, в какой больнице он посадил своих людей, которые не будут задавать вопросов.       Только бережно уложив парня на заднее кресло, Попов понял, что тот просто спал. Крепко, беспокойно, но спал.       И вот что делать с этим — Арсений не знал.       Наверное, будет справедливо сказать, что он действовал на инстинктах, когда повёз его к себе домой. Плана не было, мыслей тоже. В голове только всё нарастала боль напряжения и в ушах настойчиво гудел электрическим током страх.       Мальчишку хотелось защитить. Укрыть от всех потенциально опасных взглядов, привести в порядок, вылечить, согреть. Дать отоспаться, в конце концов. Арсений не был настолько жесток, чтобы будить едва держащегося на ногах мальчишку и начать допытываться. И Арс не пытал ложных надежд. Он знал, что даже самые верные и проверенные люди не будут обращаться с драгоценным пленником пациентом так, как следует.       С каждым метром знакомой дороги мысли Попова приходили в порядок. Он уже уверенне жал на газ, хотя и вёл машину всё также — осторожно и бережно. Он уже прикидывал, что собирался купить, кого собирался отправить за этими покупками и сколько дней отпуска в институте собирался брать. Въезжая на территорию своего особняка, Арсений был полностью готов ко всему.       И нахмурился, заметив на пороге особняка своих друзей.       — Арс? — скрестив руки на груди, встретил его недовольством Паша. Собирался что-то ещё сказать, но Попов на него довольно грубо шикнул.       Он быстро обогнул машину, а перед тем, как открыть дверь, снял с себя пальто. Со всей осторожностью накинув его на спящего, Арсений снова мягко подхватил его на руки, только теперь поражаясь тому, что тот был слишком лёгким для своего роста. Убедившись в том, что огромный ворот пальто прикрывает искажённое болью лицо, Попов уверенно вышел из-под прикрытия своего джипа и направился к входной двери.       — Это что? — шокированно округлив глаза, воскликнул Матвиенко, — Ты не думаешь, что сейчас не время для развлечений? Я всё понимаю, но там в лесу..       Арсений прервал его одним коротким леденящим душу взглядом. Строгим, грубым, — на памяти Серёжи, друг никогда на него так не смотрел. Испуганный, Матвиенко покладисто уступил ему дорогу, пропуская в дом. Коротко, взволнованно переглянулся с Пашей и пошёл следом.       Воля, в отличие от него, явно осторожничал. Он всегда чутко считывал настроение лидера и знал, когда не стоило попадать под его горячую руку. Может быть, многие и считали именно Пашу чуть ли не авторитетнее в иерархии Волков, но тот своё место знал очень хорошо. Как и то, на что был способен Арсений, когда его взгляд затуманен непреодолимым стремлением сломить и защитить.       Как сейчас.       И вот это было любопытно. Воля даже представить не мог, кто же должен был скрываться за покрывалом, кого Альфа так отчаянно желал укрыть даже от собственных друзей. Всю дорогу до комнаты Арсения Паша подбирал слова, не прекращая осторожных попыток заглянуть под полы пальто. Хмурился задумчиво, когда с каждой секундой мужчина только крепче прижимал неопознанную фигуру к себе, настойчиво укрывая его голову. Словно в действительно не доверял даже лучшим друзьям.       Догадки строились одна за другой, и каждая была страшнее предыдущей. Паша знал, что всё это не было совпадением. Не мог Арс исчезнуть на несколько часов просто так, не мог лес загореться сам по себе, не мог человек на руках Альфы оказаться обычным незнакомцем. Не могло всё это быть будничной хаотичностью течения их непростой жизни.       Всё складывалось в пользу догадки, что была худшей из всех.       Только у самой двери, когда Попов остановился, не способный дотянуться до ручки с занятыми мальчишкой руками, Паша решился:       — Это тот, о ком я думаю?       Серёжа рядом задохнулся от шока, смотря на друзей со смесью ещё тлеющей злости и неподдельного предвкушения, но Воля его чувств не разделял. Для него происходящее всё ещё вызывало больше вопросов, чем ответов, поэтому он просто напряжённо пялился на лидера. Всего покрытого чужой кровью, встревоженного, с раненным Зайцем на руках.       — Всё потом, — борясь с предательской дрожью в голосе, отмахнулся Арсений. А затем быстро пришёл в себя и рыкнул командирским голосом: — И откройте мне уже эту блядскую дверь!       Едва оказавшись внутри, Арсений без лишней осторожности захлопнул дверь ногой прямо перед носом друзей, оставшихся снаружи без ответов и объяснений. Уложив свою драгоценную ношу на кровать, Попов на всякий случай метнулся назад и закрыл комнату на ключ. Только тогда, когда за стеной послышались тихие недовольные голоса и удаляющиеся шаги, мужчина позволил себе перевести дыхание.       Подняв глаза к потолку, Арсений простоял в таком положении не меньше пяти минут. Молился, просил у высших сил помощи или просто пытался привести дыхание в норму, — он и сам не мог вспомнить. Руки тряслись от непривычной нагрузки, во рту нарастала неприятная горечь, а в голове было снова пугающе пусто.       Вот и привёз он мальчишку к себе домой, а дальше что с ним делать — не знал.       Глаза, словно примагниченные, опустились вниз, на распростёртое по кровати тело. Прямиком к юному, непривычно неприкрытому лицу.       Пока он был в маске, Арсений мог видеть только его нижнюю челюсть и небольшой участок губ. Эту часть лица он знал наизусть, вплоть до каждого пятнышка веснушек на подбородке. Нахальные улыбки, сверкающие заострёнными клычками зубов, ямочки на щеках, цветущие пухлые губы, дерзкий язык, острый и порой совсем неуправляемый, — казалось, даже эту часть лица Арсений знал только в комплекте с живой и яркой мимикой мальчишки.       А ведь у него были красивые скулы. Сейчас, обрамлённые впалыми щеками, более выдающиеся, но и без того высокие, точёные. Аккуратный нос, с едва заметной горбинкой — ломаный, Арсений приложил к этому руку. Густые осветлённые брови с пробивающимися тёмными волосками, длинные ресницы и широкий лоб.       Арсений затаил дыхание, буквально впитывая в себя новые черты его лица. Казалось, теперь всё выглядело идеально. Так, как он представлял себе во снах, о которых старался забыть.       Разве что сейчас даже знакомые черты выглядели совсем чужеродно. Особенно, будучи перепачканными в крови и посечёнными стеклом.       Между бровей мальчишки залегла глубокая нахмуренная бороздка. Его веки, красные и опухшие, на мгновение болезненно сморщились, ресницы затрепетали, а губы разомкнулись. Он тяжело и тихо простонал, не просыпаясь, но даже сквозь сон уязвимо сворачиваясь в комок на боку. На пальто под ним отпечаталась кровь, и Арсений мысленно выругался.       Не время для любования.       Не позаботившись о собственном виде, прямо в ботинках и с маской на лице, он рванул в ванную, открывая горячую воду на полную. Здесь же, в ящиках комода под раковиной, откопал аптечку и некоторые инструменты из полевой хирургической раскладки. Алюминиевый лоток неприятно звякнул о венецианскую плитку, в него опустился шовный материал, который тут же был залит спиртом. Второй лоток был обнаружен минутой позже и тоже залит дезинфицирующим средством.       Раздевать мальчишку было бы невероятно неловко, если бы Арсений не спешил оказать ему помощь. Брюки и лонгслив пришлось срезать ножом, чтобы не терять время и не будить пострадавшего зря. Ошмётки уже почти чёрной от крови и грязи одежды сразу полетели в мусорное ведро, очки, лежавшие в кармане — на тумбочку у кровати, а затем мужчина замер над нижним бельём. Неуверенный в том, стоило ли заходить настолько далеко, Попов каждую свою смущённую мысль перебивал паническими «нужно осмотреть всё», «нужно убедиться, что я не пропустил ни одной раны». Личные симпатии, конечно, делали ситуацию острой и неприличной, но разве у него было время об этом думать? О симпатиях? Мальчишка буквально истекал кровью на его кровати!       Очередной болезненный стон вырвал Арсения из оцепенения. Ещё два уверенных движения ножом, и Попов со всей бережностью опустил пострадавшего в наполненную ванну. (К своей чести, даже не обращая внимания на его уязвимую наготу.)       Вода тут же окрасилась в бледно-розовый. Струйки крови дымкой поднялись к поверхности, превращая некогда чистую воду в слегка мутноватый кисель. Арсений, с сочувствием наблюдавший за этим, мысленно поблагодарил себя за то, что не догадался залить в ванну пену.       Это и без того выглядело больно.       Едва начав очищать тощее тело от грязи, попутно вытаскивая из ран самые крупные куски стекла, Арсений замер, когда на него уставились насыщенно-зелёные глаза.       Ещё одна черта, которую он мог воспроизвести по памяти. Эти гипнотические глаза мерещились ему в каждом отражении, он ощущал этот хитрый тяжёлый взгляд затылком каждую секунду своего существования. И сейчас, в обрамлении покрасневших белков глаз, стеклянный, злой и обманутый, этот взгляд пугал куда сильнее обычного.       — Привет? — неуверенно выдал Арсений, пытаясь прощупать, было ли сознание мальчишки здесь, или этот страшный потусторонний взгляд был отголоском того, что творилось где-то далеко отсюда, — Как ты..?       Но секундная заминка прошла, и мнимое спокойствие сменилось сущим безумием.       Мальчишка едва осознал себя и место, в котором он оказался, а затем пришёл в движение. Он забился в страхе, пытаясь вскочить и тут же теряя равновесие, закричал от боли и ужаса, кусаясь, царапаясь, выворачиваясь из крепкой хватки мужчины, когда тот попытался осадить его на место и успокоить. В конце концов и вовсе зарыдал, задыхаясь от частых всхлипов, и неотрывно смотря на Альфу, с каждой секундой утопая в тумане истерики всё глубже и глубже.       Арсений снова запаниковал. До сих пор, если у него и не было мыслей о дальнейшем плане, он хотя бы примерно понимал, что следовало делать ближайший час. В данный же момент он понятия не имел, что делать в следующую секунду. Как успокоить мальчишку, как заставить себе доверять. Как привести его в чувство.       Идея появилась спонтанно.       Попов оставил тщетные попытки удержать парня на месте и рывком стянул с себя маску.       И мальчишка замер.       Уставился на мужчину во все глаза и на обессиленных ногах медленно осел в воду. Кажется, если ему и мерещилось что-то до сих пор, наваждение тут же прошло. Его плечи расслабились, дыхание выровнялось, а слёзы почти моментально высохли. Он осторожно, всё ещё не отрывая взгляда от лица Арсения, потянул руку вперёд и коснулся дрожащими пальцами щетинистой щеки. Медленно провёл по скулам, потрогал бровь и едва ощутимо царапнул ногтями переносицу.       Затем его рука резко отпрянула и опустилась под воду. Он повернулся к мутноватой поверхности, смотря на собственное отражение, и нахмурился, явно собирая в голове по крупицам всё, что произошло за последнее время.       Арсений не собирался ему мешать. Он закатил рукава выбившейся из-за пояса рубашки и продолжил доставать из многочисленных ран стекло.       Работы было ещё много.       Парень больше не сопротивлялся. Не вскакивал, когда увереные руки касались даже самых интимных мест, не вздрагивал, даже когда из его тела извлекались самые крупные куски бетона и стекла. Не двигался, словно застывший в воздухе, и даже больше не смотрел в сторону Арсения.       Только пялился в водную гладь пустым взглядом и изредка послушно повиновался чужим рукам, как самая совершенная, но абсолютно бездушная кукла.       Если Попова и пугало такое поведение, то он старался не заострять на этом своё внимание. Пока парнишка оставался относительно спокойным, пока у него была возможность позаботиться о его здоровье, Арсений не собирался тратить время на тревожные мысли. Рана за раной, царапина за царапиной, постепенно второй лоток наполнился окровавленным стеклом и крошащимся бетоном. Слив старую воду, давно ставшую грязно-алой, Арсений встал, переключил кран на душевую лейку и принялся осторожно смывать с тощего тела оставшиеся разводы грязи и крови.       Парень поёжился, когда слегка прохладная вода попала на лицо. Зажмурился, на мгновение опуская голову ниже, словно стараясь спрятаться, а затем нерешительно и мученически медленно откинул её, подставляясь под колючие струи. Его красные, воспалённые глаза слегка приоткрылись, ресницы затрепетали, а губы поджались. Он выпустил из груди долгий и уставший вздох и словно проснулся, вмиг ослабляя внутреннюю струну.       Арсений отложил лейку и ладонями проследил за тем, как расслабились его плечи. Жилистые пальцы жадно скользнули на шею, потёрли под подбородком, у уголков челюсти, разогревая уши и возвращая щекам краску. Под конец своего минутного помешательства большие пальцы Попова замерли на высоких скулах и повернули безвольную голову к себе. Подушечка пальца правой руки мягко очертила бугристый шрам и замерла, едва Арсений поймал на себе почти осознанный взгляд медных глаз.       Мальчишка что-то прошептал.       Тихо, сипло. Так слабо, что едва ли всколыхнул этим воздух вокруг.       — Что? — затаив дыхание, прошептал в ответ Арсений.       Мальчишка поджал губы и нахмурился. Почти незаметно качнул головой в сторону, и Арсений, повинуясь его желанию, наклонился вперёд. Подставил ухо, забыв о всех правилах предосторожности, потому что просто хотел. Хотел ещё раз услышать его надломленный голос, хотел собрать каждую каплю информации.       Но явно не этой.       — Убей меня.       Арсений тут же отстранился, словно обжёгшись. Одёрнул руки, поджал губы и сдержал грубый и спешный ответ. По затылку пробежался холод, в голове сразу стало пусто и одиноко от чувства бескрайней безнадёжности. Арсений вернул себя в реальность через силу. Выдержал паузу, приводя мысли в порядок, и только тогда, терпеливо и мягко, ответил:       — Поднимайся. Пора тебя заштопать.       Конечно, подняться у него получилось не с первого раза. Первые минуты две он просто отказывался выполнять чужую просьбу, но потом, когда понял, что в ином случае его опять потащат на руках, неохотно встал на ноги. От усталости и приличной кровопотери те совершенно его не держали, поэтому, когда Арсений протянул мальчишке руку, тот без лишних размышлений за неё схватился.       Поддерживая его за плечи, Попов вывел пострадавшего обратно в комнату и аккуратно усадил на кровать, где все ещё валялось его окровавленное пальто. В лунном свете, бившемся из-под полуприкрытых штор на окне, абсолютно голое и беззащитное тело казалось ещё более худым, чем было в действительности. Теперь его кожа была совершенно чистой и буквально светилась нездоровой белизной. Только тонкие полоски ран чернели на её фоне. Мокрый ёжик волос забавно торчал на макушке, и плечи дрожали от холода.       — Сейчас, — спохватился Арсений, силой заставляя себя оторваться от праздного созерцания и залезть в шкаф. На место рядом с мальчишкой приземлились мягкие домашние брюки и старая футболка времён поповского студенчества, — Надень это.       Парень кивнул, хотя вряд ли его услышал. Теперь его взгляд снова был где-то далеко, а сознание — ещё дальше. Совершенно пустые глаза неотрывно уставились в пол, пока тело задвигалось на автопилоте, с трудом натягивая на окоченевшие конечности чужую одежду. Мальчишка неловко встал в попытках поправить на себе брюки, и те тут же свалились на пол, не удержавшись на тощих боках.       — Ладно, погоди, давай я помогу, — тут же подорвался Арсений. Подтянул брюки на место и перетянул их потуже на поясе. Ткань собралась неудобным комком под пупком, но больше не стремилась рухнуть вниз. Попов критически оценил эту картинку и заключил: — Великовато, но на первое время сойдёт.       Взгляд скользнул чуть в сторону и замер на тоненькой полоске шрама на боку.       Слегка красноватый, выпирающий, но гладкий — совсем не такой, как на щеке. Арсений знал, от чего был этот шрам, и его дрожащие пальцы почти сами собой легли на него сверху. Чтобы почувствовать и запомнить.       Если щеку и ту дыру, что на ней пробили его люди, Попов считал досадной ошибкой, то свой собственный удар ножом — великолепным расчётом. С какой точностью он ударил, чтобы не задеть внутренние органы, с какой резкостью вогнал лезвие в кожу, чтобы не разорвать края раны сильнее необходимого, с какой силой приложился, чтобы элементарно не уронить мальчишку на пол. Сложно припомнить хотя бы ещё один раз, когда ему удалось произвести нечто подобное.       Этот шрам был уникален во всех смыслах. Насколько Арсения грызла за него вина, настолько же он им и гордился.       Жадные пальцы не остановились на малом. Они мягко очертили жилистые мышцы живота и поднялись выше. Вздрогнули возле всё ещё сочащихся ран, и только тогда Арсений очнулся.       Не время для любования.       Он усадил парнишку обратно на кровать, метнулся в ванную за лотком с шовным материалом и вернулся назад спустя всего пару мгновений. Зашивать раны для него было не впервой, поэтому руки не дрожали, когда он вводил в кожу иглу. Мальчишку тоже не в первый раз зашивали, поэтому он почти не реагировал на эти манипуляции. Только продолжал смотреть пустым взглядом в темноту ночи за окном и лишь изредка вздрагивал, если игла касалась самых чувствительных мест.       — Я знаю, — сочувствующе похлопывал его по руке Арсений на каждое такое вздрагивание, — Потерпи, зайка. Осталось немного.       Парень нахмурился, явно чем-то недовольный. Может быть, он и казался отстранённым, но всё равно всё слышал и всё понимал. Только не отвечал, то ли слишком напуганный, то ли…       — Что же с тобой случилось? — пробормотал себе под нос Арсений.       Зелёные глаза наконец отмерли, отрываясь от темноты окна и поднимаясь на него. Злой, обиженный и преданный взгляд мальчишки пронзил мужчину насквозь, заставляя передёрнуть плечами. Арс не испугался, конечно, но отложил иглу в сторону, наконец закончив со швами, и мягко согласился:       — Ладно, это может и подождать.       Как по команде, мальчишка отключился в считанные секунды, снова засыпая.       Можно было подумать, что самое худшее было уже позади, и Арсению можно наконец позволить себе выдохнуть, чтобы придумать настолько необходимый план дальнейших действий. Но к пяти утра, будто всех ран и несчастий ему было мало, у Зайца поднялась температура.       Арсений едва ли успел переодеться и хоть что-то поесть, когда заметил это. Мальчишка лежал на кровати, свернувшись в дрожащий клубок, стараясь укрыться каждым миллиметром покрывала. Его кожа покрылась холодным липким потом, лицо приобрело страдальческое выражение, а губы пересохли.       Он беспокойно дёргался во сне, кашлял и сопел, время от времени и вовсе прекращая дышать. А, когда просыпался, в полубреду не понимал ни слов, ни просьб и реагировал только на боль от пощёчин. Нахмуривался, смотря на мужчину перед собой обиженно. Но и то ненадолго, снова то ли засыпая, то ли теряя сознание.       Арсений не имел большого опыта общения с больными детьми, поэтому, честно говоря, запаниковал. Когда мальчишка перестал реагировать даже на пощёчины, Попов быстро выбежал из своей комнаты и нашёл на кухне Ляйсан и Пашу, привычно принимающих ранний завтрак.       Не теряя ни секунды, даже на то, чтобы перевести дыхание, Арсений отрывисто проговорил:       — Кашель, температура 39,5, насморк. Чем лечить?       У Ляйсан ушло преступно много времени, чтобы понять, что он обращался именно к ней. Ещё дольше она раздумывала над сказанным и пыталась собрать мысли в кучу. Попов почти успел на неё разозлиться, но его ещё не начавшийся гневный рявк перебил Паша, заинтересованно поднявшийся с места:       — Он заболел?       — Без лишних вопросов, — обрубил Арс. Снова развернулся к Лясе, настойчивым тоном добиваясь ответа: — Чем лечить?       — Так сложно сказать, — слегка заикаясь от волнения, пробормотала она, — Надо его посмотреть, послушать, сдать анализы, — её глаза быстро прошлись по кухне, утопнувшей в утренних сумерках, словно искали на дверцах шкафчиков варианты возможных диагнозов. Наконец, она осторожно предложила: — Может, давай я ..       — Нет, — грубо и резко перебил её Арсений, — Исходи из того, что я тебе сказал.       Он не знал, почему, но отчаянно не хотел делиться своей добычей личностью мальчишки. Тот доверился ему, открыв лицо, и с тех пор Арсений чувствовал ответственность за это решение на собственных плечах. Конечно, Арс доверял своим друзьям, как самому себе, но.. сейчас вопрос был куда глубже простого доверия.       Кажется, Паша, как ни странно, понимал его чувства. Несмотря на грубость в отношении жены, он не спешил говорить что-либо поперёк и в целом осторожничал. Тихо стоял в стороне, держа руку на талии Ляси, невербально поддерживая её, и просто наблюдал. С раздражающим любопытством, с таким цепким азартом, что у Арса внезапно зачесались кулаки.       — Исходя из этого, — сглатывая волнение, задумчиво проговорила женщина, вырывая Попова из омута смешанных эмоций, — Похоже на вирусную инфекцию. По крайней мере пока, — теперь гораздо смелее подняла на Альфу глаза, ощущая прилив сил в среде, которая была ей знакома и понятна, — Лечение симптоматическое. Сбивай температуру ибупрофеном или парацетамолом, заставляй полоскать горло или давай ему пастилки от кашля. Тоже самое с носом: желательно, промывать, но если нет — сосудосуживающие. Не дольше пяти дней. И следи за температурой. Если будет продолжать держаться на этом же уровне, сразу иди ко мне.       Попов коротко кивнул, безмолвно поблагодарив её за помощь и умчался обратно наверх.       Отыскать в аптечке жаропонижающее не составило труда: в обязанности прислуги входила ежедневная ревизия лекарств в каждой комнате особняка. Арсений ценил своих людей, поэтому не мог допустить, чтобы кто-то из них погиб из-за просроченного аспирина. Сам он в своё время прошёл все необходимые курсы, чтобы суметь оказать первую помощь не хуже полевого хирурга, но в вопросах консервативной терапии был не так сведущ.       Да и паника на мгновение сделала его идиотом.       Дать таблетку человеку без сознания было достаточно сложно, но Арсений справился. Последующий час он измерял температуру каждые десять минут и успокаивался по мере того, как ртутный столбик опускался всё ниже и ниже.       В конце концов он так успокоился, что притащил из своего кабинета кожаный диван, поставил его рядом с кроватью и провалиться в беспокойный сон. Через пару часов его разбудила прислуга, постучавшаяся в дверь и позвавшая на завтрак. Арсений с трудом поднялся со скрипучего дивана и неохотно поплёлся на кухню. Собрав лёгкий завтрак на две тарелки, он быстро вернулся назад, пока не встретил никого из друзей, но и этого времени хватило, чтобы пропустить пробуждение мальчишки.       Вся одежда на нём насквозь пропиталась потом, ему явно было в ней некомфортно, но свой едва ли осознанный взгляд он так и продолжал прятать в лесных пейзажах за окном. На появление Арсения он никак не отреагировал, как и на просьбу снять грязную одежду. Попову снова пришлось делать всё это практически самостоятельно.       Зато его голое тело уже меньше смущало воображение.       Не время для любования.       — Давай, зайка, съешь это, — как можно мягче попросил Арсений.       Последние минут двадцать он только и делал, что пытался его покормить. Ляся перед уходом на работу напомнила в смске, что больному организму нужно куда больше энергии, чем здоровому, поэтому на тарелке пациента лежал свежий омлет, пара тостов со сливочным маслом и нарезанный слайсами авокадо. Сначала Арсений даже попытался накормить мальчишку с рук, но тот отпрыгнул от вилки с таким рвением, что Попов начал беспокоиться о сохранности швов.       Арсений ошибку понял, пусть и не сразу. И попытки покормить насильно прекратил. Но настойчивости ему было не занимать, поэтому сладкие речи и мягкие уговоры вовсю шли в ход.       — Тебе нужны силы, зайка. Попей хотя бы воды, ладно? Может, аппетит так проснётся.       Парень в очередной раз нахмурился и обхватил себя руками за плечи. Перевёл на мужчину обиженные глаза и сипло прошептал:       — Зачем ты это делаешь?       Арсений даже подобрался на месте от волнения. Тарелку отодвинул подальше и весь устремился куда-то вперёд, чтобы не пропустить ни единого слова. Осторожно, стараясь скрыть взволнованную дрожь в голосе, ответил:       — Что делаю?       — Всё, — нахмуриваясь сильнее, уточнил парень, — Лечишь меня, кормишь. Терпишь, — а затем снова заглянул в глаза или даже куда-то ещё глубже, словно в саму суть его чёрной души. И теперь вся обида и вся злость приобрела свой вес, сваливаясь на Арсения вместе со словами:       — Я хочу умереть. Убей меня.       Шокирующая догадка кольнула куда-то в область сердца.       Попов думал, что спасал мальчишку, заботясь о нём, как ни о ком другом, а сам «спасённый» считал, что его предали. Он умолял Альфу убить его, с таким отчаянием, будто никаких других желаний у него больше не было. И тот не выполнил его желание, а даже больше — пытался ему противостоять.       Вот почему Заяц был так недоволен. Вот почему смотрел на него злыми взглядами. Вот почему вёл себя так отстранённо. Не от шока, а от смертельной обиды.       — Нет, я этого не сделаю, — у Арса по спине пробежался холодок от собственного строгого тона. Мальчишка же даже не вздрогнул, снова равнодушно отворачиваясь. Словно ребёнок, что не получил желаемого и теперь собирался устроить бойкот.       Это неожиданно так сильно взбесило Попова, что он, отбрасывая в сторону деликатность, обхватил Зайца за челюсть и повернул его голову обратно. Буквально заставил снова обратить на себя внимание, чтобы отчеканить уверенное и строгое:       — Ты отдал свою жизнь мне. Теперь только я вправе ей распоряжаться. И я решил, что ты будешь жить. Здоровый, сытый. По-возможности психически стабильный.       И уже не так уверенно добавил:       — Насколько это реально.       Парнишка долго молчал, рассматривая его лицо с чем-то, отдалённо похожим на любопытство. Словно до этого он не решался рассмотреть своего спасителя, а теперь видел в этом смысл. Он определённо что-то искал в чужих глазах, на долгие минуты залипая именно на них, но нашёл или нет — Арсений так и не понял.       — Теперь я твоя игрушка, — наконец с каким-то усталым вздохом произнёс Заяц. Когда Попов вновь нахмурился, набирая в лёгкие воздух, перебил: — Это не вопрос.       И, не слишком осторожно вывернувшись из захвата, он взял в руки тарелку с остывшим завтраком и принялся неохотно есть.

***

      План не появился даже спустя два дня.       Арсений понятия не имел, что делать с Зайцем в своей комнате, но продолжал ухаживать за ним. Он ежедневно проверял повязки с швами под ними, обрабатывал раны, даже мазал синяки специальной мазью. Он каждые пару часов мерил мальчишке температуру, которая не повышалась больше 37 после первого же дня, но Арсения было уже не остановить. Он с настойчивостью наседал, настаивая на том, что стоит промыть нос и пополоскать горло, но, получая молчаливый отказ, соглашался на пастилки для горла и сосудосуживающее в середине ночи, когда злое сопение уже раздражало и его самого.       Забота давала свои плоды. К концу третьего дня мальчишка совсем оклемался. Больше не температурил, не кашлял и не сопел, по ночам в беспамятство не впадал, а днями не засыпал после обеда усталым коротким сном.       Тем не менее, лучше от этого стало лишь совсем чуть-чуть.       Заяц всё ещё оставался апатичен и отстранён. Он редко вставал, предпочитая большую часть времени проводить лёжа на боку, прижимая к груди треснувшие очки. Он практически не говорил, иногда только отвечал на какие-то рядовые вопросы короткими кивками или тихими неопределёнными звуками. В основном он целыми днями пялился в окно, молчаливо плакал по ночам, когда лесных просторов не было видно, и лишь изредка вставал, позволяя поменять на себе повязки или отвести себя в санузел.       С каждым днём и с каждым часом состоянии мальчишки беспокоило Арсения всё сильнее. Он не мог не знать, насколько сильную физическую боль тот испытывал: многочисленные раны на теле начинали подживать, а значит, каждое, даже самое незаметное глазу движение вспыхивало вспышкой боли. Однако, кажется, парня это мало волновало — он практически не морщился, даже в те редкие моменты, когда вставал с постели.       Его мучение было иного характера.       Что-то, гораздо сильнее реальной боли, давило на него, ломая волевой характер и вынуждая влачить своё жалкое существование в статусе пленника. Мальчишка даже не думал о том, чтобы сопротивляться. Вёл себя настолько послушно, что Арсений не сомневался в том, что это не могло быть очередной уловкой. Да и о какой уловке шла речь, если парнишка буквально умолял его убить?       Арсения мало что могло напугать в жизни. Он видел слишком много жестокости и боли, чтобы чего-то бояться. Однако ему было страшно представить, что же произошло с Зайцем, что превратило его в такое несчастное месиво из крови и боли.       Страшно и страшно любопытно.       Ответ вскоре нашёл себя сам. Вечером третьего дня Арсений вышел на кухню, чтобы отнести тарелку с почти не тронутым ужином, когда обнаружил за столом кухонного островка Серёжу и Пашу. Те смотрели на снимки какого-то здания. Разрушенного, истлевшего, продырявленного в нескольких местах лунками взрывов и зиявшего чернотой разбитых окон.       — Это зайцы, Арс, — указывая на снимки, тихо проговорил Паша. Казалось, он впервые говорил о враждующей группировке с таким сочувствием, — Кто-то напал на них. Там, в лесу.       Самая страшная догадка с щелчком встала на место, логично дополняя картину произошедшего, и у Арсения подкосились ноги. Он тяжело присел рядом с друзьями, с нескрываемым шоком рассматривая снимки.       — База в труху, — отозвался Серёжа, комментируя фотографии. Ему, возможно, было даже тяжелее, чем Паше, учитывая прошлое. Он раздражённо потёр переносицу и встревоженно встал с места, принимаясь мерить кухню шагами, — Мы два дня искали это место. Нашли по запаху гари. Шли пешком, потому что дорог там нет, а потом вернулись назад за сапёром, чтобы он оценил эти дыры, — пальцем ткнул в одну из них на изображении. Его голос сорвался на уже сдерживаемый рык, а руки задрожали от ярости:       — Эти мрази использовали взрывчатку! Кто бьёт гранатами по детям?!       Ощущая навязчивый писк ужаса в ушах и настойчиво его игнорируя, Арсений едва слышно спросил:       — Есть выжившие?       — Мы никого не нашли, — тут же ответил Воля. А затем, когда друг обернулся на него с испуганным выражением лица, объяснил: — Тел нет. Здание пустое. Будем надеяться, что все успели сбежать.       Арсений поморщился, вставая с места.       Он прокрутил в голове всё, о чём думал последние несколько дней. Вспомнил окровавленную одежду мальчишки, — гораздо более окровавленную, чем стоило бы ожидать, учитывая его раны, — вспомнил его пустой, полный боли и печали взгляд, вспомнил, с каким трепетом тот прижимал к груди очки и с какой настойчивостью пытался их спрятать от чужого взора.       Сомнений не оставалось.       — Кто-то явно не успел…       Паша не позволил ему уйти обратно в комнату. Поймал за руку и со всей серьёзностью проговорил:       — Арс, если в городе появился кто-то, способный на такую гнусность… Он должен рассказать нам все, что видел.       Арсений кивнул, мягко выворачиваясь из некрепкого захвата друга и всё же уходя наверх, в свою комнату. Он понимал, что Воля был прав, и сам прекрасно знал, насколько важно было собрать всю возможную информацию в первые часы после происшествия, но понятия не имел, как это сделать.       Как заставить мальчишку говорить, если тот и жить-то не желает?       Обременённый этими мыслями, Арсений усилил свою и без того навязчивую заботу втрое. Он знал, что проблемы психического толка не решались так быстро, но почему-то продолжал надеяться на лучшее. Или хотя бы на то, что в один момент случайно, просто по старой привычке, мальчишка улыбнётся и что-то расскажет. Хитро блеснёт глазками, отвесит колкость, встанет, отряхнётся и вернётся в строй.       Глупые мечты разбились о реальность, в которую с разбега ворвались ночные кошмары.       Арсений проснулся от громкого крика, полного ужаса.       Парень метался на постели, путаясь в простыне и срывая с себя повязки. Его глаза были крепко зажмурены, лицо зарёванно, а голос, долгое время остававшийся без дела, сиплым и сломанным. Он кричал, звал кого-то на помощь и отчаянно просил не уходить. Он с каждой секундой орал всё громче и обматывался простынёй всё сильнее, уже задыхаясь в тканях и панике.       Заметив его начавшие синеть губы, Арсений словно очнулся из оцепенения. Подскочил к кровати и принялся его потрошить.       — Нет, нет, тихо! — запричитал он, обхватывая слабое, бившееся в истерике тело в крепкие тиски собственных объятий. Вытирая слёзы с осунувшегося лица, прижимая к себе и буквально вынуждая дышать так в такт. Стеклянный зеленоглазый взгляд наконец приобрёл осмысленность, и Арсений нервно, слегка глуповато улыбнулся, — Всё хорошо! Это был просто кошмар. Всё в порядке.       — Не просто! Ничего не просто! — вырвался из его навязанных объятий парень, отталкивая от себя с такой силой, будто не ходил каждый день до уборной, держась за стены. Он давно уже проснулся, но истерика его не отпустила, голос всё также дрожал, и в глазах стояли горячие слёзы, — Как может быть всё хорошо, если кошмар был реален?!       И тут же замер, испуганно напрягаясь. Он понял, что сказал лишнее, и теперь корил себя за это, хотя чувство паники всё ещё было слишком сильно, чтобы уступить стыду и вине.       Мальчишка сгорбился, давя унизительные всхлипы в коленях и словно бы стараясь задушить своё слишком громкое, судорожное дыхание. Позвонки на его спине ярко выделились в тусклом свете ночника, а пятна свежей крови на майке в считанные секунды стали больше. Превратившись в колючий комок боли и крови, мальчишка окончательно закоченел, теряя все признаки живого.       Арсений, наблюдавший это со стороны, дождался, пока его руки перестанут дрожать и осторожно подлез ближе. Мягко перехватил холодные ладони и отнял их от мокрого лица. Его горячие и нежные большие пальцы стёрли свежие дорожки слёз с покрытых щетиной щёк, а голос превратился в патоку:       — Что с вами произошло?       Без нажима, без любопытства и без принуждения. Словно он не сам хотел что-то выяснить, а действительно волновался о том, что парень испытал. Словно хотел, чтобы тот выговорился. Выпустил птицу вины, что грызла его сердце, из груди и наконец задышал.       Мальчишка нахмурился, но руки свои не отнял. Пальцы снова мелко задрожали, а голос опустился до надломанного шёпота, но Арсений был достаточно близко, чтобы услышать усталое и испуганное:       — На нас напали.       Красный взгляд поднялся к потолку, избегая смотреть на свои ладони в ладонях мужчины. Слепленные влагой ресницы затрепетали, а плечи почти незаметно расслабились. Парнишка подался немного вперёд, будто стремился вновь ощутить на себе спасительные объятия, но уже спустя мгновение опомнился, выпрямляясь и добавляя в голос привычную «рабочую» сталь:       — Мы вывели детей и спрятали их в надёжном месте. К этому моменту их уже должны были отвести по домам. Я остался на базе, чтобы… А потом…       Он скрестил руки на груди, вгрызаясь пальцами в повязки на коже предплечий. Его лицо снова стремительно наполнилось темнотой тоски, а нижняя губа задрожала. Он опустил глаза, подтянул колени к груди и засопел, явно давя новый приступ слёз.       — Но кто-то погиб, верно? — неосторожно проговорил вслух Арсений. Мальчишка тут же замер, горбясь на глазах ещё сильнее, и мужчина быстро сменил тему:       — Кто на вас напал?       — Я не знаю.       Попов нахмурился, позволяя себе строго ему возразить:       — Ты знаешь.       Парнишка наконец посмотрел ему в глаза. Всё ещё слишком слабый и сломленный, чтобы сопротивляться, но до сих пор слишком упёртый и своевольный, чтобы подчиниться полностью и безоговорочно. Он царапнул себя слегка сильнее, чем до этого, и ядовито прошептал:       — Не так много, чтобы что-то с этим делать.       Попов нахмурился, подбираясь на месте. Он мог понять и ужас, и панику, и слёзы, и боль. Но то, что никак не укладывалось в голове, так это абсолютная отрешённость. Ощущение, будто мальчишку просто выключили. Вскрыли, распотрошили и вынули из него всю волю.       Не таким он помнил своего Зайчишку.       — Разве ты не собираешься их найти?       Тот равнодушно пожал плечами.       — Нет.       Но Попов продолжил наседать, не желая отступать. Словно действительно мог найти того, прошлого Зайца, где-то глубоко внутри его сломанной оболочки. Мужчина нахмурился, сжимая ладони в кулаки.       — Разве ты не хочешь отомстить?       Парень неожиданно знакомо ухмыльнулся. Арсений даже обрадовался, увидев на его лице хоть какую-то эмоцию, кроме обиды и страха, но тут же стух, не находя в глазах ничего, кроме пустоты. Словно кукла, парнишка двинулся вперёд, демонстрируя те чувства, что желал Альфа, и сел ближе. Почти нос к носу. Так глубоко заглядывая в зрачки своим могильно холодным, пустым взглядом, что от этого становилось физически некомфортно.       — Месть? — прошептал он. Сощурился, кажется, всерьёз не понимая, — Какой смысл от мести?       — Чтобы почувствовать облегчение.       — Месть не приносит облегчение, — возразил он, поджимая губы, — Месть позволяет причинить человеку столько же боли, сколько он причинил тебе. Но лучше уже никогда не станет.       В следующее мгновение он рывком отвернулся, очевидно, вновь коря себя за излишнюю красноречивость. Попытался было отстраниться, но Попов быстро перехватил его за руку, не слишком деликатно дёргая на себя. Мальчишка почти рухнул в его объятия, только выставленная в грудь рука удержала его хоть на каком-то расстоянии от серьёзно настроенного на разговор мужчины.       — Мы всё равно должны что-то с этим сделать, понимаешь? — строго отчеканил Арсений, гоня прочь мысли о жалости, — Город в опасности, если в нём безнаказанно орудует кто-то, настолько жестокий.       Парнишка мрачно ухмыльнулся.       — Это уже не мои проблемы.       Рука на его запястье сжалась чуть сильнее, но он не обратил на это внимание, оставаясь пугающе отстранённым и равнодушным. Выискивая новые ключи к его эмоциям, Попов надавил:       — Разве ты не переживаешь за Зайцев?       — Для этого мы носим маски, — тут же ответил тот. От внимания Арсения не ускользнуло лёгкое беспокойство, пробежавшееся напряжением по переносице, но мальчишка быстро взял себя в руки, вываливая то, о чём явно не раз уже размышлял:       — Зайцы умные ребята, они поймут, что лучше затаиться и не высовываться. Никто не видел лиц моих близких, и поэтому они в безопасности.       А затем его уже гораздо более осмысленный взгляд вернулся на Альфу и тут же снова помутнел. Сознание гениального стратега вновь утонуло в тоске и боли, пронзённое всколыхнувшимися воспоминаниями. Голос опустился до жалкого шёпота, а плечи опали без сил.       — Я устал, — коснулось ушей Альфы едва ощутимое колыхание воздуха, — Разрешишь мне поспать?       — Ты не должен спрашивать разрешение, — опешив, не сразу ответил Арсений.       — Должен, — возразил мальчишка. Опустил взгляд к уже слегка посиневшей руке, до сих пор сдавливаемой чужой, и уже совсем без эмоционально дополнил:       — Я же теперь принадлежу тебе.       Попов прикусил язык, с сильным запозданием разжимая пальцы. На тонкой бледной коже остался чёткий отпечаток его ладони, и Арсений искренне себя за это возненавидел. Он пообещал себе, что обязательно извинится за это, когда им снова удастся поговорить.       Но Заяц больше не сказал ни слова.       Ни в этот вечер, ни на следующий. Ни в течение всей последовавшей недели.

***

      Кошмары, безусловно, были худшей частью всего этого.       Антон мог вытерпеть всё, что угодно: от навязчивой заботы Альфы до унизительной необходимости перед ним раздеваться. Но кошмары... Из ночи в ночь их становилось просто невозможно терпеть. Снова и снова, одни и те же сюжеты, одна и та же пропасть печали и боли. Уже целую вечность повторяющиеся взрывы и по сотне раз умирающая на его руках Оксана.       Антон пытался не спать, щипая себя за бедро всякий раз, как глаза начинали слипаться, но уже на третьи сутки провалился в такой глубокий сон, что сюжеты кошмара в нём стали куда более изощрённее. И вот на руках умирала не то Оксана, не то Дина, а в ушах набатом звучали крики друзей, проклятья знакомых и визжание пожарной сирены. В тот день Антон проснулся в ванной от ледяной воды, бившей в лицо с руки Альфы, и пообещал себе так больше никогда не делать.       Он пытался снова провалиться в беспамятство. Он морил себя голодом, не пил воду и чай и сопротивлялся, когда его стремились напичкать каким-то таблетками, но Альфа был, конечно, сильнее. И терпение у него было не такое уж и железное. Если парень не ел сам, ему ставили капельницу, если он срывал капельницу — его связывали и возвращали иглу на место.       А, стоит признать, медбрат из мужчины был никудышный, так что повторять этот болезненный опыт Антон не особо стремился.       Странно.       Шастун мог поклясться, что ещё пару дней назад искренне ненавидел этого мудака за то, что он его не убил. За то, что заботился, за то, что кормил и, кажется, искренне хотел поставить на ноги. Ещё пару дней назад он хотел плюнуть ему в лицо пастилкой от кашля, бросая вслед проклятия и колючие оскорбления, и только суровая апатия останавливала его от этого. Только осознание собственной ничтожности и понимание, что это ничего не изменит.       Вообще ничто ничего и никогда не изменит.       А теперь…       Проснувшись от очередного кошмара, Антон сдержал надсадный крик и закусил край подушки, пережидая судорогу в руках. Слипшиеся ресницы с трудом разлепились, но взгляд ещё долгое время был мутным и слишком чувствительным к свету. Последний в комнате был представлен лишь скорбным сиянием луны за окном, так что Антону не сразу удалось различить силуэт Альфы на диване.       Все прошлые разы, когда он просыпался, мужчина был рядом. Держал его за плечи, успокаивал, вытирая слёзы, приносил воду и включал ночник на тумбочке. Терпеливо сносил на себе равнодушные взгляды и безучастное передёргивание плечами. Не злился, не заставлял говорить, да и в целом скорее проживал кошмар вместе с ним, чем пытался от него отвлечь. Рядом с Альфой Антон быстро приходил в себя и снова засыпал, ощущая себя в неком коконе из навязчивой заботы. Слегка колючем, но таком тёплом, что тяжело не поддаться и не заснуть долгим и наконец спокойным сном.       И теперь без него было.. холодно?       Ошарашенный этой мыслью, Шастун тихо встал с кровати и медленно подошёл к дивану. Мужчина спал не самым крепким образом: хмурился на каждый излишне громкий шорох, напрягал плечи, если блики и тени на его лице начинали двигаться, да и в целом спал в настолько неудобном полу лежачем положении, что Антону стало его почти жаль. Сколько дней он караулил его на этом диване? Насколько долго пренебрегал собственным комфортом?       Было ли Антону до этого дело?       По плечам пробежался холодок, и Шастун ещё недолго помялся возле Альфы. Не желая его будить, Антон осторожно опустился на пол возле его ног и замер в напряжённой и неуверенной позе. Между его плечом и чужим коленом оставались какие-то считанные сантиметры пространства, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать тепло чужого тела.       Это помогло.       Не прошло и минуты, как холод кошмара отпустил сердце, и Антон расслабленно откинул голову на подлокотник дивана. Так ему стало видно лицо Альфы.       Кажется, за последние дни он не сильно позаботился о том, чтобы его рассмотреть. Да и сейчас не особо этого хотел, если честно. Только взгляд сам собой, будто одушевлённый, прошёлся по аристократичным скулам, тёмным кругам под глазами и россыпи родинок на бледной коже. А затем в свете луны блеснуло кольцо на пальце, и сердце Антона сжалось.       Не отрывая затылка от подлокотника, он поднял к своему лицу руку и взглянул на собственное кольцо. Попроще, потоньше, чем кольцо Альфы, но по сути точно такое же.       Обручальное.       Неожиданно даже для самого себя Шастун нахмурился. За эти дни он настолько привык к присутствию этого мужчины рядом, к безусловной заботе, к теплу его тела и звучанию его голоса, что мысль о ком-то, кому он мог дарить всё тоже самое, казалась.. неправильной?       Антон нервно потёр кожу рядом с кольцом, гоня прочь все лишние мысли. В голове уже начинало тянуть от напряжения, а болезненные воспоминания поднимали голову, готовые в любой момент напомнить о том, что заставило его подставиться под дуло пистолета. Антон крепко обхватил себя за плечи, пережидая первую волну дрожи. Стискивая зубы от ненависти к самому себе, он тихо и осторожно уложил пульсирующий висок на чужое горячее бедро, ни на что особо не надеясь.       Но боль слегка отпустила, а жар тела рядом словно окутал со всех сторон, убаюкивая.       И Антон так и заснул, привалившись к ногам Арсения. Отчаянно выпрашивая его заботу, но так этого и не осознавая.

***

      На следующее утро Арсений рвал и метал.       — Ты только перестал температурить! — кричал он, не слишком деликатно толкая мальчишку на постель. Схватился за одеяло и кинул следом, не стремясь его укрыть, а скорее просто занимая руки хоть чем-то. Лишь бы не вспоминать, как обнаружил мальчишку у себя в ногах, лишь бы снова не покраснеть от больного удовольствия, — Застудишься же!       Парнишка закатил глаза. Ядовито ухмыляясь, впервые за последнюю неделю, он проговорил насмешливое:       — Тебе, вроде, под сорок, а не шестьдесят.       Арсений едва не задохнулся от такой наглости. Закипая в ярости, он рывком подошёл к постели и навис над мальчишкой, рыча ему в лицо:       — Это не смешно! Я запрещаю тебе спать на полу!       Тот не выглядел хоть сколько-нибудь убеждённым, так что Попов перевёл дыхание, успокаивая шаткие нервы. Взял себя в руки и только тогда, наклонившись к бледному парнишке ещё ближе, пугающе спокойно проговорил:       — Как ты там решил? Ты принадлежишь мне. И я запрещаю тебе вести себя так. На твоё здоровье я потратил деньги, силы и нервные клетки, и ты просто не имеешь права распоряжаться им так беспечно.       У того с лица тут же исчез любой намёк на ехидство и насмешку. Он надолго уставился ему в глаза, то ли размышляя над чем-то, то ли просто в любопытстве разглядывая. Что-то для себя решив, мальчишка наконец смиренно кивнул и упал на подушку, отворачиваясь и укутываясь в одеяло с головой.       Арсения не покидало чувство, что он сделал что-то не так, но, говоря откровенно, оно и без того часто посещало его душу в последнее время, так что мужчина совершенно перестал обращать на него внимание. Он не был идеалом, стальным терпением не отличался, а любое дело доводил до конца. Особенно — если верил в его цель.       Сейчас целью было поставить мальчишку на ноги, и поэтому Попов использовал все доступные ему инструменты, чтобы воплотить её в жизнь. Грубо ли, жестоко ли, педагогично ли — ему было плевать. Он никогда раньше не взаимодействовал со склонными к суициду людьми, поэтому каждый свой шаг считал правильным до тех пор, пока Заяц дышал.       Тем не менее, что-то незримо изменилось с того утра.       Парнишка смотрел на него.       Не пилил обиженным взглядом, не прятался за пустым взором зрачков, не отворачивался при любой попытке поговорить. А смотрел. Откровенно рассматривал, в любую свободную секунду, отворачиваясь лишь тогда, когда сам Арсений смотрел на него в ответ.       Он меньше спал днём, больше ел и пил. Он послушно исполнял просьбы, практически перестал сопротивляться ненужному больше лечению. Изредка он поднимался с постели не только для того, чтобы проследовать в уборную. Иногда Арсений ловил его посреди примитивной зарядки утром, а ночами всё чаще сгонял с подоконника, ворча недовольно, что тот не ценил полноценный сон, но больше ничего не запрещая.       Мальчишка оставался отстранённым и апатичным, далёким от понятия здоровья. Мало что изменилось в его болезненном выражении лица и тихом, сломанном голосе, но, казалось, теперь в его картину мира, полную боли и горя, наконец был вписан и Арсений.       Это, безусловно, радовало, но за последние несколько дней Попов привык радоваться аккуратно.       За каждым шагом вперёд обычно следовало два назад.       В очередной раз проверяя и обрабатывая швы на спине мальчишки, Арсений периферийным зрением поймал на себе взгляд через зеркало. Заяц всё также не вздрагивал даже от самой болезненной процедуры, слишком глубоко утонувший в своём горе, чтобы ощущать тело, как прежде. Тем не менее, поймав на себе ответный взгляд Альфы, парнишка слегка напрягся, опуская голову и чуть сутулясь.       Арсений мог поклясться, что его скулы едва заметно порозовели.       — Как твоя жена? — неожиданно прозвучало сиплым от долгого молчания голосом. Арсений удивлённо приподнял брови и наклонился вперёд, чтобы посмотреть на мальчишку не через отражение. Тот нахмурился, нервно закусывая губу, и всё также настойчиво отвернулся от него. Торопливо, словно оправдываясь, дополнил: — Не обижается, что ты который день не ночуешь с ней?       Попов выпрямился, отрешённо глядя перед собой. Просто чтобы убедиться, что ему это не причудилось, он ущипнул себя за плечо, и только тогда отмер. Кольцо на собственном пальце обожгло кожу фантомным жаром, напоминая о себе.       Арсений поморщился, наконец возвращаясь к работе и отвечая:       — У меня нет супруги.       Ему не удалось скрыть отвращение в голосе, и мальчишка заинтересованно приподнял голову. Осторожно, будто бы с опаской, но невероятным любопытством, снедающим его и без того несчастную душу, посматривая на занятого мужчину.       — А кольцо?       Арсений скрипнул зубами, затягивая эластичный бинт куда крепче, чем следовало.       — Напоминание об ошибках.       Мальчишка кивнул, нисколько не поморщившись. И снова смиренно опустил голову.       Нервно прокручивая кольцо уже на своём пальце.       Попов пропустил сквозь стиснутые зубы усталый выдох.       Ему тоже было любопытно. Он хотел узнать про кольцо Зайца с первого же дня, как его увидел, но молчал. Он понимал, что, пусть его история супружеской жизни и была тяжёлой, история мальчишки, в свете последних событий, могла быть куда хуже. Арсений не был идиотом, поэтому молчал. Глотал колкости, давил любопытство и собственничество и молчал, дожидаясь, когда его добыча пленник пациент сам всё расскажет.       А если не расскажет… Что ж, Арсений собирался сделать так, чтобы он обязательно рассказал. Так или иначе.       Когда со швами на спине было покончено, а бинты на груди заново перетянуты, Попов развернул парнишку и помог ему натянуть свежую футболку. Теперь оставались только мелкие царапины на шее и лице, которые всё ещё оставались слишком мокрыми и воспалёнными.       Арсений посадил парнишку на кровать, а сам сел на диван напротив. Он достал из маленькой аптечки бутылёк зелёнки, и мальчишка рефлекторно нахмурился, предвидя самую неприятную часть их ежедневного ритуала.       — Я знаю, — умилённо улыбнулся Попов, — Придётся потерпеть, Зайка.       Тот нахмурился ещё сильнее, прикусывая язык. Недовольно поджал губы, стрельнул обиженным взглядом в Альфу и ловко отклонился от потянувшихся к нему рук.       Арсений уже набрал в грудь воздух, чтобы снова начать мягко отчитывать мальчишку, как тот внезапно произнёс:       — Я больше не Заяц, — и уставился глаза в глаза, откровенно, открыто и честно, — Не называй меня так.       — Ты.., — Попов даже не сразу смог подобрать слова. Отложил в сторону вату, смоченную в зелёнке, и начал сначала, — Ты отказался от маски?       Парень неопределённо повёл плечами, словно отмахиваясь от неудобного вопроса. Вместо этого он скошенно, будто пытаясь повторить мимику, которую помнил с трудом, улыбнулся и протянул вперёд руку.       — Меня зовут Антон.       Попов, широко распахнув глаза и первые секунды две глупо рассматривая его ладонь, затаил дыхание от восторга. Осторожно протянул свою в ответ и аккуратно пожал, отвечая:       — Арсений.       А внутри ликовал, крича от счастья. Первый шаг к безоговорочному доверию был сделан.       Теперь мальчишка действительно принадлежал ему.