2. Объятия Альфы

      Арсений был в числе тех, кто из ежедневного ритуала бритья стремился сделать полноценный сеанс медитации. Несмотря на очевидный достаток, он не часто позволял себе предметы роскоши, довольствуясь хорошими, но не эксклюзивными вещами. Но это определённо не касалось его набора лезвий. Каждое, — выкованное из прочнейшей стали из-под руки лучшего мастера, заточенное до такой степени, что могло с лёгкостью разрезать свободно парящий в воздухе шёлк, — каждое своё лезвие Попов ценил и уважал. А ритуалу бритья уделял времени едва ли не больше, чем завтраку.       Чтож. Наверное, побрить своим набором Антона было не лучшей идеей.       Сначала мальчишка с некоторым интересом наблюдал за действиями мужчины. За эти пару недель он уже привык к чрезмерной заботе Попова, больше не отбрыкивался и не прятал взгляд в пустоте. Он даже перестал отрешённо и упрямо не реагировать на просьбы, — просто послушно следовал за Альфой, куда тот хотел, садился, куда ему приказывали сесть, и терпеливо ждал, пока его вымоют, переоденут и снова отведут в постель.       Не то чтобы он не мог сделать это сам. Мог, просто не хотел.       Он в целом мало что хотел в последнее время.       Кроме собственной смерти.       Так вот Антон действительно приободрился, когда Арсений решил его побрить. Он ещё тогда, недели назад, выглядел неряшливо с длинной щетиной и отрастающим желтоватым ёжиком волос, а теперь это была уже полноценная борода и непослушные лохмы с осветлёнными концами. Поэтому без задней мысли Арсений тихо-мирно отвёл Антона в ванну, посадил на стул, сам уселся на край ванны и принялся разводить пену. Ухаживать за мальчишкой с каждым днём становилось всё приятнее — конечно, тот ведь перестал недовольно кривиться на каждую просьбу, а иногда и вовсе неосознанно ластился к рукам, словно выпрашивая тепло тела.       Арсений настолько расслабился, бережно обмазывая пеной впалые щёки, что даже не подумал о том, что при первом же взгляде на лезвие Антон вскочит с места, выхватит сталь из его руки и ринется вперёд.       Дальше — рефлексы.       Перехватить чужую руку, выбить лезвие и словить его в полёте в свою ладонь. Заломить пацану руки, опрокинуть на тумбу, сшибая все тюбики и лекарства, а затем приставить лезвие к дрогнувшему бледному горлу.       Только широкая и довольная улыбка Антона в отражении зеркала заставила Арсения очнуться.       Попов устало выдохнул, убирая ставшее оружием лезвие за спину и аккуратным и быстрым движением складывая его в свой карман. Мгновение спустя он слегка сильнее выкрутил мальчишке руку, добиваясь хриплого вскрика, а затем отпустил его, рывком за футболку заставляя выпрямиться.       Не отпуская ворот, снова дёрнул, но теперь на себя. Прошипел в лицо со всей строгостью:       — Если ты снова так сделаешь..       Антон перебил, нахально ухмыляясь:       — Сделаю.       А в глазах его было столько боли и тоски, что у Арсения желание ему всечь пропало в ту же секунду, как появилось.       Конечно.       Он же на Альфу напал не потому что навредить хотел, а потому что надеялся, что его за такую дерзость тут же прирежут. И теперь стоял, сипел в крепкой хватке сильной руки и довольно жмурился, ожидая расправы.       Манипулятор хренов.       — Я не буду тебя убивать, — в который раз за эти дни повторил Попов.       Голос его теперь звучал не то что строго, а даже устало. Фраза срывалась быстро, привычно, но от того не менее горько. Сколько раз за эти долгие недели он успел повторить эти слова в этом же порядке — Арсений не знал. Хотя каждый раз надеялся, что это был последний.       Антон недовольно насупился, прикусывая губу, но мягкий и расслабленный язык его тела не оставлял сомнений — он был доволен уже тем, что его грубо приложили об тумбу, оставляя яркие синяки и ссадины на голом животе. Арсений бросил виноватый взгляд на оные и наконец его отпустил.       Тяжело облокотившись о раковину, Арсений тревожно нащупал лезвие в заднем кармане брюк и выдохнул:       — Если спросишь, почему, то я и сам не знаю.       — Я тебе нравлюсь, — пожал плечами Антон, — Я надеялся, что последние мои выходки это изменили, но ошибся.       Арсений хмыкнул, поднимая на него слегка повеселевший взгляд. Строгость тут же растаяла, уступая место осторожному смешку:       — Ну, по крайней мере, я не педофил. Это успокаивает.       Отзеркаливая его настроение, Антон тоже разулыбался. Хотя ничего настоящего в его улыбке не было, и он этого даже не скрывал.       — Ты правда думал, что я школьник?       — За маской не особо видно, но я определенно считал, что ты моложе, — слегка наклонив голову, Попов показательно снова осмотрел парнишку с ног до головы. Так, будто не видел его во всех возможных состояниях и позах, — А тебе.. где-то двадцать?       — Двадцать три, — кивнул Антон, будто бы даже слегка приосаниваясь под этим хищным внимательным прищуром мужчины, — Свой возраст можешь не называть, я же на твоем юбилее был как-никак. Пенсионер.       Арсений не сдержался и отвесил ему нескромный подзатыльник.       — Паршивец.       А затем быстрыми движениями он всё же добрил Антона, внимательно следя за его руками, вытер остатки пены полотенцем и отправил его обратно в комнату. Оставшиеся полчаса до завтрака Попов провёл в ванне один, пялясь в своё отражение в попытках найти в нём ответы на вопросы.       Вопросов было много.       Главный — что делать дальше?       Состояние здоровья Антона уже почти как неделю не вызывало никаких волнений. Психическое состояние.. к нему можно было придираться бесконечно долго, но пока мальчишка снова не укатывался в пугающий ступор, Арсений был склонен считать, что всё терпимо. К тому же с каждый днём Антон всё чаще улыбался, пусть и искусственно, будто по привычке, а с каждым вымученным диалогом возвращался к своим прежним, привычным язвительным комментариям. Шутил временами.       Пугало то, что с такой же ностальгической насмешкой и мягкой улыбкой он мог залезть в петлю, но Арсений и без того превратился в невротика, так что думать об этом стало чем-то привычным.       Попов не питал пустых надежд и прекрасно понимал, что время никак не могло исправить такой глубокий излом души. Если честно, он не то чтобы и пытался как-то это исправить. С кошмарами, вот, боролся изо всех сил, потому что истошные крики мальчишки по ночам терзали уже собственное сердце, но с депрессией как будто бы специально не торопился что-то делать. Он ведь мог позвать лучшего психолога, одного из тех, кто не станет болтать лишнего, мог отвезти его в отдалённый диспансер, мог обеспечить лучшими лекарствами и условиями…       Но не делал этого.       Ничего из этого.       Только держал возле себя до больного близко и судорожно пытался придумать план. А план всё не придумывался, внешняя угроза росла, друзья и соратники становились раздражённее. И под конец, словно этого было мало, Антон всё чаще начал проявлять инициативу там, где этого не хотелось, что, учитывая его целеустремлённость, пугало до ужаса.       Арсений знал, что не был идеалом. Ладно уж, он прекрасно понимал, что был настоящим ублюдком, но ощущение, словно он с каждой секундой терял парнишку, убивало. И вот он уже сидел на крыльце дома, укутанный только в махровый халат и медленно потягивал первоклассный скотч.       Выпивка и бритьё — единственные вещи, на которые Попов не жалел денег.       Тягостные мысли настолько сильно заняли его тёмную голову, что Арсений не заметил, как к нему подсел Паша.       Прямо на ступеньки, в своём лёгком пальто, дурацкой шапке, что ему нацепила Ляся перед суточной сменой в больнице, и глубокими тёмными кругами под глазами. Сегодня он весь день был на выезде, проверяя какие-то зацепки. Какие — Арсений понятия не имел. Серёжа с Пашей пытались его посвящать в дела группировки — даром что глава, — но все мысли были далеки от земли.       Как и сейчас.       В себя Арсений пришёл, только когда к резкому и свежему аромату алкоголя пристал навязчивый душок вишнёвых сигарет. Паша выпустил изо рта сизую дымку и, развалившись на ступеньках совсем бескостно, проговорил:       — Знаешь, о чём я думаю?       Не в силах ответить связно, Попов только вопросительно промычал. И снова приложился к стакану.       — Почему его не ищут? — взмахивая сигаретой в воздухе, озвучил Воля, — Я смотрю сводки в этих пабликах, где ищут пропавших людей. Ни одного нового имени. Или, по крайней мере, ни одного подходящего, — ухмыльнулся, снова затягиваясь с каким-то мрачным смешком глубоко в горле, — Вряд ли он — Таисия Петровна пятидесятого года рождения.       У Арсения перед глазами пронеслись все последние дни, проведённые рядом с Антоном: ступор и ужас первых часов, колючие и короткие ответы, нежелание делать хоть что-либо для поддержания своей жизнедеятельности. Конечно, Арсений не сомневался в том, что с мальчишкой произошло что-то, невообразимо травмирующее, но весь масштаб проблемы до него доходил кусками, по мере того, как напряжённое ожидание нового апокалипсиса отпускало сердце.       Перекатив на дне стакана подтаявшие кубики льда, Арсений быстрым движением выбросил их через плечо прямо на лужайку и, поджав губы, заметил:       — Он не похож на человека, которому есть к кому вернуться.       Паша бросил на него острожный, но всё ещё раздражающе любопытный взгляд.       — Всё настолько плохо?       — Наверное, даже хуже, чем он позволяет себе показывать.       Воля хмыкнул, вновь отворачиваюсь и затягиваясь.       — Нам нельзя его потерять, — строго проговорил он, сжимая сигарету пальцами сильнее нужного. Или действительно переживал за пацана, или беспокоился, что не успеет вытянуть из него полезную информацию, — Он очень ценен, Арс.       Стекло в руке Попова затрещало от напряжения. Арсений подавил очередную волну злобы собственничества и, проклиная себя всеми мыслимыми ругательствами, ответил сквозь зубы:       — Я знаю. Знаю.       И пусть со своей эгоистичностью Арсений сделать ничего не мог, некоторые действия всё же могли предотвратить катастрофу.       После короткого завтрака Попов вернулся в комнату, полный решимости и лишь совсем слегка на градусе. Под апатичным взглядом Антона он пробежался по всем шкафам, собирая ремни, запонки, лезвия и любые другие предметы, представляющие опасность. Набралось не так много, чтобы переживать о собственной паранойе, но, едва Арсений оставил всё это богатство за дверью, как его наградили ехидной усмешкой.       Антон выглядел довольным.       — Ты же понимаешь, что я легко могу повеситься на простыне?       Арсений уже не раз видел этот его взгляд. Этот изгиб губ, этот наглый блеск в глубине зрачков. Антон выглядел так, будто его манипуляция сработала именно так, как он и хотел, но внезапно такая привычная и неподдельная наглость характера вызвала у Арсения только новую волну злобы и раздражения. Настолько насыщенную и неконтролируемую, что в глазах всё потемнело от жажды крови.       Попов был слишком переполнен тревожностью, страхом и непониманием, делал ли он хоть что-то правильно. Настолько сильно его захлестнуло усталым негодованием, что он полностью перестал осознавать свои действия.       Нависнуть над даже не дрогнувшим Антоном — дело секунды. Вцепиться в его лицо холодными от ужаса пальцами и обманчиво нежно погладить щёку большим — уже более осмысленное действие. Карикатурная ласка. Тщетная попытка спасти свою душу от греха.       — Нет, ты этого не сделаешь, — мягко проговорил Попов, внимательно прослеживая за тем, как яркие огоньки озорства в глазах мальчишки гасли под напором железобетонной строгости. Власть давила на его непокорную голову, впервые за время их уличных догонялок действительно опуская её. Заставляя покорно подставить горло.       Почему-то вновь бездушный кукольный взгляд не столько расстроил, сколько раззадорил. Арсений расплылся в широкой, зубастой улыбке:       — А если попытаешься, я постараюсь доходчиво напомнить, кому именно принадлежит твоя жизнь. Прикую к батарее и сделаю всё, чтобы ты больше не забывал об этом.       Антон нахмурился, подаваясь вперёд, несмотря на руку, всё ещё крепко удерживающую его челюсть в стальных тисках пальцев. Пророкотал настойчиво и внезапно так привычно упёрто:       — Сделаешь так, и я повешусь на цепочке наручников.       Гладившие его щёку пальцы замерли. Сжались, дёрнули вперёд и практически впечатали мальчишку в жёсткие, грубые и приподнятые в самоуверенной насмешке губы. Замерли в миллиметре от острого касания. Желанного, неправильно желанного касания. Арсений внимательно проследил за тем, как маленькая морщинка на лбу Антона расслабилась в удивлении. Впитал в себя его мимолётный страх, сменившийся следом на любопытство и предвкушение.       — К себе прикую, — пообещал Арсений горячим шёпотом ему в лицо, — Посажу на цепь, и ошейник ты выберешь сам.       А после отпустил, так резко и грубо, что Антон повалился на кровать, потеряв опору.       Не позволяя себе как следует насладиться видом раскрасневшегося, растерянного, расхристанного на подушках мальчишки, Арсений с противным скрипом сцепил зубы и вышел из комнаты, запирая за собой дверь на ключ.       Впереди ещё было много работы.

***

      Арсений не был плохим руководителем.       Он легко увлекался, да. Быстро и не всегда успешно переключался между задачами, зачастую теряя концентрацию, если фиксировал своё внимание на чём-то интересном. Паша всегда смеялся над ним в такие моменты, говоря, что нисколько не удивится, если однажды застанет Арсения над картиной по номерам. Но в конце концов Попов ценил своё время и не позволял своей увлечённости брать верх.       До этого момента.       Не хотелось думать, что теперь Антон был его очередной гиперфиксацией, как какой-то предмет или глупое хобби, но Арсений отказывался от надоедливого голоса в голове, что постоянно нашёптывал грязные мыслишки. Нет-нет, это не похоть. Не зависимость, не похабное желание присвоить и завладеть. Просто увлечённость.       Интерес из жалости и чувства сострадания, если хотите знать.       Тем не менее, именно этот интерес заставил его бросить работу на целый месяц. В институте его уже давно перестали искать, а Волки, что время от времени встречались на пути, удивлённо вскидывались, будто бы были уверены, что их лидер где-то в аду, выкорчевывает чертей из ям и котлов, выгрызая себе место на троне. А иначе как объяснить то, что он пропал со всех тренировок, перестал появляться на еженедельных слётах и даже на базе, на которой обычно недвусмысленно жил, больше не появлялся?       Арсению не было стыдно, если говорить откровенно. Но после недавнего приступа слепой ярости ему стало страшно.       Попов думал, неужели он стал настолько зависим от мальчишки, что одной панически тревожной мысли о его самоубийстве было достаточно, чтобы срубить титанический контроль на корню? Он ведь всё ещё чувствовал фантомный запах мыла, мягкость бритой кожи щёк под пальцами и клокочущее в груди голодное желание проглотить Антона живьём. Картинка так и застыла перед глазами, до дрожи приятная и до ужаса настойчивая.       Оказалось, так мало было нужно, чтобы окончательно свети Альфу с ума. Один мальчишка, одна сломанная душа, одна одержимость — и вот Арсений едва сдерживается от того, чтобы действительно спуститься в подвал за ошейником и цепью.       Лишь бы Антон не просочился сквозь пальцы.       Лишь бы не потерять контроль над его дыханием.       Так вот Арсений был правда хорошим руководителем. Едва завидев огромные круги под глазами Паши и Серёжи, он решительно закатал рукава рубашки и присоединился к всеобщему обсуждению.       Часы пробили второй час ночи, а результата никакого так и не наметилось. Разложенная на помпезном обеденном столе карта города уже едва виднелась под грудой книг, карманных справочников, навигаторов и бутылок алкоголя. Стаканы остались на кухне за ненадобностью — друзья без лишней брезгливости хлебали прямо с горла, и нельзя сказать, что этот кинематографичный драматизм был излишен.       — Как мы могли это не заметить? — вцепившись в волосы, сокрушался Паша, — Они всё это время были у нас прямо под носом!       Ляся рядом с ним невесело хмыкнула и будничным движением принялась разминать его напряжённые плечи. Она, как и любой другой порядочный бюджетник, отписав все диспансерные истории, легла спать ровно в десять, но проснулась в полночь, так и не почувствовав рядом тепла тела мужа. Она явно собиралась вероломно утянуть его в спальню, и мягкий ненавязчивый массаж — первая ступень успешной операции.       — В каждой структуре, в каждом хранилище! — швыряя на стол сломанный карандаш, взвился Серёжа. Обернулся к раздражающе молчаливому Арсению и разъярился ещё сильнее, будто тот был в этом виноват:       — Ты знал, что по городу распиханы схроны с оружием?! Не только наши!       Пока Арсений, явно распознавший каплю обвинения в тоне друга и слишком уставший, чтобы пропустить это мимо ушей, не собрался с нецензурными мыслями, Паша деликатно вставил:       — Сложность в том, что мы и сами не помним, где наши тайники, — Ляся одобрительно нажала пальцами у вершины трапециевидной мышцы, и Воля едва не рухнул на подогнувшихся от удовольствия ногах. Голос его явно задрожал, и скрыть это мужчина не смог, — Или хотя бы сколько их.       — Как это понимать? — нажимая на веки до ярких кругов перед глазами, пробурчал себе под нос Попов, — Мы волки или белки?       — Самое странное, что даже гончие за ними не успевают, — продолжил мысль Паша, недовольно цокая. Никто не сомневался в том, что особый отряд Волков исполнял свой долг на совесть; эта досада, скорее, была направлена на таинственного неуловимого врага, — Мы едва находим какую-то зацепку, как всё исчезает. Мы как будто дерёмся с собственной тенью!       Серёжа раздражённо рыкнул, рывком плюхаясь на кресло. Всё ещё не снижая градус напряжённого обвинением тона, он посмотрел на Арсения поверх очков и с гадкой ухмылочкой протянул:       — Нам бы сейчас очень пригодилась любая информация от твоего молодого любовничка.       — Он ничего не знает, — скрипнул зубами тот, старательно пропуская издёвку мимо ушей.       — Или, по крайней мере, так тебе говорит? — заметил Паша.       — Этого не может быть! — снова вскочил на ноги Матвиенко. Недосып сказывался на его и без того взрывном темпераменте весьма неблагоприятно. Казалось, он взрывался от каждого надуманного подтекста в чужих словах, — Они же почему-то решили напасть на их базу! Всё не просто так! — сделал два широких шага к другу, подходя почти вплотную, едва ли не тыкая пальцем в грудь, — Зайцы что-то нарыли! Что-то, что заставило этих ублюдков поджать яйца!       Арсений окатил его своим самым надменным, самым ледяным и непоколебимым взглядом. Одного упоминания Антона было достаточно, чтобы снова пошатнуть едва ли вернувшееся в норму душевное равновесие. Внутри шипела ярость не то на себя, не то на всех и вся, но Попов держался.       Рычал, но держался.       — Он не скажет.       — Так заставь! — прорычал в ответ Сергей.       И так много злого, кровавого обещания было в его глазах, скрытых за отливающими фиолетовым стёклами очков, что Арсений обомлел. Сама мысль, транслируемая другом, была настолько ему отвратительна, что Попов не выдержал и разразился гневным:       — О чём ты говоришь?!       Всплеснув руками, он опрокинул на карту несколько бутылок, но те лишь слегка намочили бесполезный кусок расчерченного ватмана. Большая часть была пуста, поэтому просто покатилась по гладкой поверхности, падая на пол с драматичным звоном разбитого стекла. Арсений нисколько не обратил на это внимания, теперь сам надвигаясь на друга с обвиняющими жестами.       — Он только-только начал разговаривать со мной, а ты предлагаешь его пытать? Снова его ломать?! Я не хочу завтра найти его, утопившемся в ванной!       В просторном зале повисла гнетущая тишина.       Серёжа нахмурился, но отступил. Кивнул почти незаметно. Казалось, он или понял, что перегнул, или настолько погрузился в свои тягостные размышления о возможных стратегиях, что не заметил, как извинился.       Тем не менее, Арсению тоже стало легче. Вопросы, что мучали его неделями, наконец были озвучены, а опасения, висевшие над макушкой остриём меча, стали общими, а не личными. Теперь и Паша хмурился, поглядывая в сторону коридора, где была спальня Альфы, и Матвиенко молчаливо поджимал губы, сдерживаясь от едких комментариев.       Только Ляся, как и всегда, оставалась голосом разума.       — Даже если он что-то и знает, быстрые и отчаянные шаги ничего не дадут, — она оставила мужа и принялась расчищать стол от мусора механическими, необдуманными движениями. Почти в рутинном трансе, — Мы столкнулись с противником, силу и влияние которого только начинаем осознавать, и поэтому нам нужно действовать крайне осторожно. Если не хотим повторить судьбу Зайцев.       — Ой, сравнила тоже! —не сдержался Сергей, надменно фыркнув, — Где Зайцы, а где мы.       — Они организовали эвакуацию детей с такой точностью, что даже под массированной атакой обошлось без жертв. Я не уверен, что при схожей ситуации мы смогли бы это повторить, — осадил его Паша. Хмыкнул, переводя задумчивый многозначительный взгляд на Арсения, — Если честно, я даже не до конца понимаю, как им это удалось.       Арсений понимал.       Арсений почти болезненно точно знал, что Антон скрывал от него это. На самом деле, как и многие вещи, связанные с Зайцами, но именно эту информацию прятал настолько глубоко, что не рассказал бы о ней даже под страхом смерти.       (Если он у него вообще ещё был.)       Антон ему не доверял.       И Арсений считал это справедливым.

***

      Арсений был забавным.       Антон думал об этом с какой-то мрачной отстранённостью каждый раз, когда провоцировал его на эмоции. Он не всегда понимал собственные действия, мотивы и схемы манипуляций, но знал, что каждое его движение было направлено только на Альфу. Вся его жизнь теперь крутилась только вокруг этого мужчины и желания его раздраконить.       Антон любил задевать Арсения, напоминая о том, что он его игрушка. У того всегда презабавно хмурился лоб и брови сходились к середине переносицы. А глаза.. эти красивые, безбожно красивые глаза темнели от злобы и какого-то нового, пока Антону непонятного чувства. Почему-то именно эти провокации были одними из самых эффективных. Наравне с намёками на суицид, наверное. Если не лучше.       Сам мужчина обращался к этой фразе крайне редко. Когда рука его становилась тяжёлой, а взгляд колючим и пожирающим. Тогда бывало слегка страшно где-то на задворках сознания, где тело ещё не забыло о первобытных инстинктах и рефлексах, спасающих жизнь. Альфа не грозился убить, скорее наоборот, но почему-то каждое его заботливое обещание сохранить жизнь заставляла по телу прокатываться толпе мурашек.       Тоже что-то из далёких забытых механизмов, призывающих бежать.       Антон и бежал.       Только не куда подальше, а вперёд, на притягательный свет разъярённых глаз. С открытым ртом ловил каждый несдержанный рык, с неподдельным восхищением рассматривал неосторожные синяки на животе и старался ещё и ещё. Чтобы сильнее задеть, чтобы больше получить. Выжать из Альфы эмоции как можно ярче, а потом смаковать на себе их следы. Такие же яркие.       И Арсений из раза в раз срывался. Вёлся на всё те же уловки, ругал сам себя иногда даже вслух, а после каждого такого раза он уходил на несколько часов, игнорировал до конца дня и не смотрел в глаза ещё пару суток.       И тогда Антон ощущал себя.. пустым.       Удивительно, но Шастун в какой-то момент понял, что он действительно был игрушкой.       Марионеткой.       Пока рядом был Арсений, Антон оживал, дёргаясь в ниточках из-под руки чужих эмоций. Копировал мимику: свою, знакомых, незнакомых и даже самого Альфы. Подбирал интонации, кривил губы, сыпал сарказмом и изредка пытался двигаться в подобии того, как двигался когда-то сам. Провоцировал. Не просто для того, чтобы провоцировать, а чтобы впитать как можно больше живых эмоций. Почувствовать на себе сочный, настоящий и безумно манящий своей остротой гнев.       Почувствовать себя живым?       А потом Арсений уходил, и Антон просто сидел в темноте, пялясь то на потолок, то на стену, то в окно. И не чувствовал ничего, ничего не хотел, а иногда и вовсе ловил себя на том, что бездумно улыбался в пустоту, словно скалясь в ответ собственным демонам в отражении чёрного зеркала.       У него больше не было желаний. Потребностей. Чувств и представлений. Он жил от одного появления Арсения до другого и всё чаще замечал, что в груди разливалась гнетущая болезненная тоска, если мужчины действительно долго не было. И тогда вместе с улыбкой на губах он ощущал колючие слёзы на щеках. Но странно: ни то, ни другое всё ещё не отзывались внутри ничем, кроме как звоном в пустоте.       — Тебе это нравится, правда? — неосознанно ощупывая свою шею, внезапно произнёс Антон.       Арсений нехотя оторвался от каких-то бумаг, что разложил на столе, и поднял нахмуренный взгляд.       — Что?       — Играть со мной, — расплылся в наглой ухмылочке Антон. Фантомный ошейник на шее затянулся сильнее, но слова уже повисли в воздухе: — Не могу только понять, что это за игра. Дочки-матери?       Арсений угрожающе подобрался. Сегодня он почему-то был особенно нервный и забавный.       — Не смей, — пророкотал он, поднимаясь с кресла тяжело, прожигая полным мрачного обещания взглядом.       Но Антон, нащупав болезненную точку, с мазохистским наслаждением закончил:       — Мне называть тебя папочкой?       Альфа, вопреки привычному сценарию, так ничего и не ответив, выбежал из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь. На два оборота ключа.       Не взорвался, не навис, не ткнул носом в подушку, напоминая о своём месте. Просто ушёл, и даже вечером не появился, привычно укладывая Антона спать и располагаясь на диване рядом. Не пришёл сторожить хрупкий сон.       Антон даже растерялся, не сразу понимая, почему глаза сами собой закрывались, подчиняясь навязанному Альфой режиму. Почему голова сама клонилась вниз, а сознание просто отказывалось ложиться под одеяло. Без Арсения (снова) стало болезненно плохо. И теперь слёзы катились не сами по себе, а как будто бы осознано. Антон словно действительно грустил без тепла мужчины рядом, с детской упрямостью отказываясь спать, пока ему не подоткнут одеяло.       С чувством оглушающего одиночества Шастун заснул на мокрых от слёз простынях ближе к полуночи, и кошмары догнали его прошитое болью сознание ранним утром.       За окном занимался розовый рассвет, когда Антон подскочил на влажной постели, замирая в немом крике. Дыхание спёрло, а грудь болела, фантомно пробитая десятками пуль. В ушах всё ещё стоял ненастоящий крик Дины, звоном расходясь от висков к затылку.       Антон прижал взмокшие ладони ко лбу, стирая крупные капли холодного пота, и только спустя пару минут поднял взгляд, заметив на диване привычную статную фигуру.       Пришёл всё-таки.       Он его не бросил.       Антону было плевать на то, сколько облегчения принесла с собой эта мысль.       Антон, путаясь в простынях, торопливо стёк на пол и подполз к Альфе ближе. Он не знал, почему, да и знать не хотел, но подниматься к Арсению на диван казалось чем-то неправильным. Ненужным. Поэтому он просто сел на пол и привалился рядом. Едва касаясь плечом голени.       Желание положить голову на тёплое бедро зудело в затылке настойчиво и навязчиво.       Это было правильным. Это было нужным.       Антон с тихим блаженством потёрся мокрой от слёз щекой о мятую брючину, и рвано выдохнул, когда в отросшие кудри вплелись жилистые пальцы.       — Неужели ты не заработал достаточно денег на ещё одну кровать? — скрывая дрожь в усмешке, протянул Антон. Подставлялся, не мог не подставляться, ожидая, когда волосы сожмут крепче, — Ни за что не поверю, что в этом особняке нет лишней спальни.       — Я не хочу оставлять тебя одного, — прозвучало приглушённо и устало.       — Тогда я буду спать на полу. Вопреки твоему приказу.       Долгая пауза повисла в воздухе душной дымкой. Антон наслаждался холодом сквозняка на оголённой пояснице и жаром крепких мышц под щекой. Он ластился, как избитый пёс, к руке человека, причинившего ему не меньше боли, и едва не скулил от поднимающегося в груди странного горячего чувства.       Арсений устало вздохнул, прерывая неспешные почёсывания за ушком. Замер пальцами в оформляющихся кудрях напряжённо, с тёмным строгим обещанием.       — Ты хочешь, чтобы я лёг рядом с тобой?       — Я такого не говорил, — легкомысленно фыркнул Антон, отрешёно ощущая жар на скулах, — Просто подумал, что с любимыми игрушками обычно спят в обнимку. Мне не хочется быть обычной игрушкой.       Теперь пауза была покороче.       — Как же ты достал…       Пальцы в волосах наконец сжались и резко потянули вверх. Антон, ведомый сильной рукой, рухнул обратно на постель, ударяясь коленями о деревянные перекладины и топя удивлённый вскрик в подушках. Не успел он перевести дыхание, как оказался в цепком захвате, так тесно прижатый спиной к широкой груди, что едва был способен снова сделать вдох.       Альфа держал его так крепко, будто боялся, что он сбежит во сне, но Антону почему-то больше и не хотелось его провоцировать и как-то это комментировать. Горячее дыхание мужчины щекотало затылок, мягкость кожи рук обвивала шею, а тепло накрывало с головой даже без одеяла.       Антон ранимо и блаженно потёрся солёными дорожками скул о чётко очерченные бицепсы и только затем уткнулся носом в локтевую ямку, прикрывая глаза.       Арсений пах кожей и теплом.       Антон спал остаток ночи без кошмаров.