Начало.

Девочка сидит на пуфике около директорского кабинета и ждёт, пока из него выйдут родители. Рядом стоят костыли, опираясь на стену, а в руках причудливый платок, который она мнёт в переживаниях. Мимо никто не ходит, но она чувствует, что за ней наблюдают так отчётливо, что боится повернуть голову, поэтому только и остаётся рассматривать пол. Она румяна, разнежена и домашняя настолько, насколько вообще возможно ребёнку предпубертатного возраста. Прилежная дочка, у которой на голове всегда косичка, а сама она в нежных платьях, которые так любила покупать ей мама. За стеной слышны шаги, а после открывается дверь. Из неё медленно выходят три фигуры, которых она встречает взглядом опечаленный глаз. — Милая, тебе тут обязательно будет лучше, — садясь на корточки перед ребёнком и пытаясь поймать её взгляд, произносит мужчина. Он чувствует себя виноватым и похож на провинившуюся собаку. У него такие же тёмные волосы и по-настоящему добрые глаза. Старший верит в то, о чём говорит, но от этого не становится легче. На глазах у девочки блестят слёзы, а подбородок и нижняя губа мелко подрагивают. Она не может смотреть на взрослых и просто отворачивается, вновь отдавая всё своё внимание полу. — Мы будем к тебе приезжать и забирать на выходные, — доверительно шепчет женщина за его спиной. У неё тоже на глазах проступают слёзы, но она быстро их смахивает кивком головы. На это ребёнок лишь кивает. Она не хочет плакать, чувствует, что от этого будет только хуже. Она чувствует, как отдаляется её отец и как нежно её обнимает мать, прежде чем уйти. Вслед за ними идёт третья фигура, начиная разговор о чем-то. Хочется повернуться и посмотреть им в след, но ребенок не делает этого. Через несколько минут к ней подходит кто-то. Подошедший явно взрослый, он задерживает на ней взгляд, после чего где-то сверху сухим женским голосом произносится: — Вставай, нечего тут нюни распускать. Заплачешь – выпорю и не посмотрю, что ты новенькая. Сейчас за мной иди, — не давая лишнего времени на осмысление ситуации, фигура разворачивается и уходит в неизвестном направлении. Девочка потеряться не хочет, поэтому, сглатывая неприятно-колючий ком в горле и всё же выпустив пару слезинок, берёт костыли и медленно ковыляет за ней. Не работающая нога неприятным балластом тянется, так и норовя запнуться и подставить хозяйку. У неё есть коляска, но ребёнок от неё постоянно отказывается. Костыли не дают такой безнадёги и не показывают, насколько она слаба. На лестнице приходится особенно туго. Неровности на ступенях так и наровят подставить и уронить. Двигается медленно, хотя сверху уже раздаётся всё тот же женский голос, который постоянно торопит. Спустя такой мучительно-долгий путь они оказываются на третьем этаже, перед дверью, расписанной вдоль и поперёк. Остальное убранство интерната девочка не рассмотрела, не до этого ей было, лишь мельком увидев цветные надписи и рисунки, в голове сразу промелькнула мысль о том, что делать так нельзя, и удивление тому, что им это разрешают. Когда дверь всё же отворяется, она видит комнату, обставленную кроватями, и почти на каждой сидят девочки примерно её возраста. Они неприлично пялятся на новенькую и ожидают от неё действий. — Вещи принесут позже. Они тебе всё объяснят, — сказала старшая и, развернувшись на каблуках, ушла. Группа девочек сразу оживилась после её ухода и, быстро и особо не переживая об удобстве новой знакомой, втащили ту в комнату. Группа девочек сразу оживилась после ухода взрослой, быстро и особо не переживая об удобстве новой знакомой, втащила ту в комнату. — Ну и кто же к нам пожаловал? Мамашина детка, — ядом выплюнула самая высокая из них. Остальные стояли позади и с любопытством рассматривали прибывшую. Будто со своих кроватей нанасмотрелись. Они толпились и выглядывали из-за спин друг друга, громко дышали, будто пытаясь её обнюхать, как собаки, только побюхивая новое лакомство. "Детка" пахла наружностью, лаской, заботой и тёплым молоком, которое принято пить перед сном. Настолько нежные долго приживались в Доме, если приживались вообще. Они, девочки, не такие, как нелюбимые ими мальчики, а выше них, поэтому лишь пару дней пошпыняют и просто смиряются. Если она правильно себя поведёт, конечно. Новенькая не сказала ни слова, лишь кинула быстрый взгляд на собравшуюся кучку и вновь опустила глаза в пол. Предательские глаза вновь защипало, но плакать нельзя. Не при них. — Да она немая, походу! — крикнул писклявый голос где-то с заднего ряда. Макушка, предположительно крикущей, иногда мелькала за другими, подпрыгивая. — Немых у нас ещё не было, зато сказать никому ничего не сможет! — послышался уже другой голос. Он был более сиплым и неразборчивым. Новенькая лишь запуганно сжималась на костылях, мечтая провалиться сквозь землю. Она смыгалась с каждым сказанным словом всё сильнее, будто надеясь уменьшиться, чтобы не могли заметить. Слёзы так и норовили упасть с ресниц и скатиться по румяным щекам. В носу скопились сопли, что так и норовили показаться всем, из-за чего на всю комнату раздался громкий шмыг. Толпа заулюлюкала, это было не совсем то, чего они ожидали, но ожидаемо для такой сопли. — Всего от такого заплакала? Ну ты и нюня, несладко тебе здесь будет, — издевательским тоном продолжила высокая. — Имя тебе хоть дали? А точно, ты же и ответить не сможешь, — будто и правда забывшись на минуту, исправилась та. — Александрина, — прошептала девочка. В голос она бы не смогла это произнести, голос бы не выдержал и надломился, что стало началом полноценных слёз. Да и шёпотом это звучало жалко и загнано. — Так говорить ты всё-таки умеешь, чего раньше не отвечала? — спросила ещё одна девчонка. Она стояла рядом с высокой, но раньше не произнесла ни слова. Новенькая всё же решилась поднять голову и полностью посмотреть на тех, кто стоял перед ней. Их обувь она изучила уже полностью, ровно как и ободранные коленки и ту часть ног, что у многих были в пластырях. Они были одеты кто как: в футболки и майки, короткие или длинные шорты, у кого-то были штаны. Некоторые были в платьях и юбках, которые были явно им велики, но они это игнорировали. Руки тоже были у многих в порезах, синяках и пластырях, но у всех на запястьях были фенечки. Цветастые и кривые, тонкие и толстые, но от их обилия глаза резало. Они все казались яркой кляксой. Подняв голову выше, она украдкой рассмотрела лицо главной, что в основном и разговаривала с ней. У неё не было волос. Девочку это не смутило, столько, какие тут обычаи, однако взгляд она отвела. — Смотрите, мамашина детка удостоила нас своим взглядом, — издевательски произнесла главная.