Глава восьмая

На лице у Китнисс на секунду проступает разочарование, прежде чем она успевает спрятать его за маской равнодушия. Я отвожу взгляд, раньше чем она успеет поймать мой. Но мне это ещё дёшево обходится. — Отлично, — говорит она. — И как график? — У каждого по четыре часа со мной работа над подачей. И с Эффи над манерами. Ты начнёшь с Эффи, а я займусь тобой после обеда. Я смотрю, как Китнисс и Эффи исчезают в коридоре, потом оборачиваюсь и встречаю блеск в глазах Хеймитча. — Что? — спрашиваю я, нервно. — Всё у тебя запущено, — говорит он. Я не привык обсуждать такие вещи вслух, поэтому слова у меня застревают. — Да нет, я… ну… — мямлю я. — Не делай из этого историю «про влюбился в девчонку», — отрезает он. Не знаю… мне кажется, это вполне достаточно веская причина. Но Хеймитч явно не из сентиментальных, так что спорить не вижу смысла. Дальше у нас только деловая часть. — Есть для меня новости? — спрашиваю я. — Есть план, — отвечает он. — Во-первых, я неплохо знаю наставников Дистрикта 4 и уже перекинулся с ними словом, что ты хотел бы к ним присоединиться. Профи из Четвёртого не как из Первого или Второго. Тренированы прилично, но не так безжалостно и не так системно. Капитолий их меньше балует. И они держатся друг за друга, рыбаки. Заботятся друг о друге так, как у нас в Двенадцатом не принято. Он смотрит на меня так, будто это именно моя вина, и у меня вдруг щёлкает в голове: я начинаю видеть в нём не «безнадёжного победителя из Двенадцатого», а сына шахтёра, который, скорее всего, брал тессеры. Того типа мальчишек, которых мои друзья всегда считали теми, кто «должен идти вместо них». Вместо нас. И в этом внезапном понимании его злости я вдруг до конца понимаю злость Китнисс. Я… такой идиот. Я и говорю: — Прости, — вырывается у меня. Я тот, кто собирается умереть, а он тот, кто обеспечен на всю жизнь. Но именно сейчас я впервые по-настоящему чувствую: от рождения наши роли должны были быть поменяны местами. Это мерзко и… мерзко. — Ты прав, мы — нет. Но Хеймитч отмахивается, и момент проходит. — В общем, — продолжает он, — они не так уж плохи, эти ребята, даже если они Профи. И им слегка надоело постоянно проигрывать Первому и Второму. У Четвёртого уже пять лет не было победы, да и та случилась по сути случайно. Так что они могут и рассмотреть тебя как союзника внутри своей стаи Профи, чтобы потом в нужный момент от них отколоться. А дальше, конечно, ты сам по себе. Я киваю. — Как они уговорят Первый и Второй взять меня? Хеймитч хмурится. — Если сможешь убедить, что ты поможешь им выйти на Китнисс. Я втягиваю воздух. — Серьёзно? Зачем? — Они её теперь боятся. Раз она к ним не пойдёт, захотят убрать её как можно раньше. Так что если это провернём, схема такая. Ты держишься с Профи у Рога Изобилия и избегаешь мясорубки. Пусть они сами перебьют друг друга. Ты успеешь схватить оружие, и должен будешь изобразить, что умеешь им пользоваться. Но предупрежу сразу… — Что? — спрашиваю я. Он нервно постукивает пальцами по губам. — Защищайся, если придётся. Но убийство… убивать людей… — он замолкает. — Через это нелегко пройти. Я перевожу взгляд с его мутных, налитых кровью глаз на пустой стакан. — Понимаю, — говорю я. — Я… я совсем не горю желанием. Совсем. Он пожимает плечами, недовольный. — После вчерашнего огненного шоу Китнисс лук со стрелами на Роге точно будет. Надеюсь, я смогу отговорить её к ним лезть, её срежут, прежде чем она дотронется до тетивы. А тебе нужно сделать так, чтобы лук оказался у тебя. Чтобы, если пересечёшься с ней, смог передать. Если лук будет у неё — у неё есть шанс. — Больше чем шанс, — говорю я. — А как избавиться от Профи, хотя бы от Первого и Второго? Мне… мне их в лагере убивать, или как? — Сомневаюсь, что дадут такую возможность. Они будут охотиться за Китнисс. Ты охотишься вместе с ними. Поворачиваешься против них, когда находите её, не раньше. Они прикончат тебя в ту же секунду, как почуют неладное. Так что есть ещё одна вещь, которую тебе придётся делать. Две роли сразу. Потянешь? Я улыбаюсь. С моей матерью играть роли было вопросом выживания. Просто я не думал, что однажды принесёт это с собой на арену. — В каком смысле? — спрашиваю я. — Очевидно же. Для Профи ты должен будешь изображать, что предал Китнисс. Но одновременно тебе надо будет дать Панему понять, что всё это — двойная игра. Что ты её защищаешь. — Ладно, — медленно говорю я. — Ты имеешь в виду… на арене? Зачем? Как? — Во-первых, я не хочу быть наставником, который поощрял, чтобы мои трибуны поворачивались друг против друга, — спокойно отвечает он. — Во-вторых, тебе самому важно, какое о тебе сложится мнение дома, жив ты или мёртв. Для памяти лучше, для семьи лучше. И ещё лучше для Китнисс. После всего этого огня и стрел в распорядителей мне нужно слегка смягчить её образ. Спонсоры переменчивы в своих симпатиях. Если они поверят, что вы двое на самом деле союзники, друзья даже… или больше… будут болеть за вас обоих. Им это покажется милым. Нестандартным. Надеюсь, увлекательным. — И как мне этого добиться? — спрашиваю я. Он долго смотрит на меня. — Камеры будут везде. Ты время от времени отходишь от стаи, шепчешь её имя, говоришь вслух, что переживаешь за неё. Постоянно напоминаешь, что на самом деле пытаешься её защитить и готов рисковать собой. Они это проглотят с удовольствием. И для неё это будет не менее полезно, чем для тебя. Я пытаюсь представить, как бормочу в темноте какое-то «Китнисс» под луной, и качаю головой. — Это же будет выглядеть странно, не к месту. — Контекст ты создашь завтра, — отвечает Хеймитч. — На интервью. Завтра? На интервью? До меня доходит, о чём он. — А… — говорю я. — Но… Профи? Они же будут подозревать, если я на интервью такое скажу. Как убедить всех остальных в одном, а их — в противоположном? — А их убеждать не нужно, — спокойно отвечает он. — Они знают, что интервью — сплошная показуха. Что бы ты ни вякнул, всерьёз они не воспримут. От тебя им нужно только одно: чтобы ты помог им найти Китнисс. Они уверены, что смогут избавиться от вас обоих, как только выманят её и в этом они правы. А тебе нужно будет следить по их поведению, когда они решат, что твоя роль сыграна. Не забывай: их союз изначально создан для того, чтобы развалиться. Доверие и предательство — две стороны одной и той же монеты на арене. Я киваю. Всё, что он говорит, логично. Рискованно, он и не пытается делать вид, что нет. Но это, по сути, единственный способ достать для Китнисс лук и, если до этого дойдёт, встать вместе с ней против Профи. Только цена высока. Не то чтобы я собирался врать, по крайней мере, насчёт одного. Но сказать такое на всю страну… — Может, стоит предупредить Китнисс заранее? — спрашиваю я. Хеймитч качает головой. — Китнисс не умеет играть. Она едва держит при себе презрение к Капитолию. Ей бы просто выбраться с арены, не будучи лично испепелённой распорядителями. Это одна из причин, почему ей всё это нужно. Но она будет против. И если предупредим её заранее, мы не сможем предугадать её реакцию в прямом эфире. Удивление — максимум, на что можно рассчитывать. И оно будет настоящим, а это бесценно на этой сцене. — Даже если… она подумает, что это правда? С моей стороны, я имею в виду. — Судя по тому, что я о ней знаю, — ухмыляется он, — Её в этом ещё придётся долго убеждать. Это правда, к сожалению. Я машинально тру место, куда он ударил меня пару дней назад. Там же, где меня поцеловала Китнисс. — Хочешь порепетировать? — неожиданно мягко спрашивает он. Я качаю головой. — Не уверен. Как мне вообще подвести к этому — во время интервью? — Есть способы перевести разговор, — говорит Хеймитч. — А Цезарь отлично подхватывает намёки. Мы проводим остаток утра, прогоняя разные варианты. Оказывается, довольно легко направить беседу в нужное русло. Хеймитч явно доволен, и мы как раз заканчиваем, когда подают обед. Китнисс появляется шумно, буквально врываясь в пентхаус. На ней длинная юбка, которую она задрала выше колен, чтобы удобнее было топать. Лицо грозное, утро, похоже, тоже не сложилось, и весь обед она демонстративно не смотрит в мою сторону. Мне от этого становится ещё тревожнее за план Хеймитча. Я показываю Хеймитчу большой палец и иду к себе, где меня уже ждёт Эффи. У неё настроение тоже, мягко говоря, не лучшее, и она с порога заявляет: — Слава богу, с вами намного меньше мороки, чем с Китнисс. Мы с ней около часа отрабатываем крепкое рукопожатие и ровную осанку. Она прогоняет со мной дикционные упражнения и остаётся довольна голосом, хотя и замечает, что если бы у неё было больше времени, она могла бы скорректировать мой «акцент Дистрикта 12». Я искренне надеюсь, что не пыталась это проделать с Китнисс. Как и обещала, к концу дня заходит Порша, и Эффи, поблагодарив меня за «легкий день», оставляет нас наедине. Я листаю её альбом: красивый, кожаный, большого формата, весь заполнен цветными набросками, к ним приколоты лоскутки тканей. Я получаю возможность заранее увидеть свой наряд на завтра, это обычный костюм с огненными акцентами. Я поднимаю взгляд и слушаю, как Порша напевает себе под нос какую-то смутно знакомую мелодию. Она роется в сумке, вытаскивает то одно, то другое: ручки, кисти, листы бумаги. До сих пор меня каждый раз немного сбивает с толку, когда она ведёт себя так нормально, совсем не так, как я ожидал от человека не просто из Капитолия, но ещё и работающего на Игры. Если бы я увидел её на улице, по одному только виду. По ненатуральному жёлтому цвету волос, по самой её принадлежности к Капитолию — я бы её ненавидел. Но… она не вызывает отвращения. — А! — восклицает она, вытаскивая из сумки помятый квадратик. Смотрит на меня и улыбается, видя, как я напрягся. Потом разворачивает лист — это листовка с объявлением школьного турнира по борьбе. У меня вырывается вздох. — Нашли вместе с твоей одеждой в поезде, — говорит она. — Распишешься? И, усмехнувшись, добавляет: — И, может, что-нибудь нарисуешь, покажешь, на что способен? Странно. Я переодевался к Жатве, не помню, чтобы перекладывал листовку в свои «парадные» штаны. — Расписаться? — переспрашиваю я, поднимая руки. — Зачем? — Мальчик, ты не понимаешь, насколько скоро станешь знаменитым? — отвечает она. Я моргаю, но в её глазах такая заразительная искорка, что я невольно улыбаюсь в ответ. — Ладно, — говорю я. Переворачиваю бумагу и на четверти листа быстро рисую забор Дистрикта 12: луг на переднем плане, лес за спиной. Безопасность, тюрьма, граница… дом. Столько противоречий. Я ведь не желаю Капитолию зла. Если бы он позволил мне жить… или просто позволил ей жить… Но нет, не думаю. Жизни самой по себе, как мне, для Китнисс, наверное, мало. Она не сидит тихо за забором. Она вышибает их ногами, требует внимания, она сражается. И ради неё придётся сражаться мне. На ужин Китнисс не выходит, а Хеймитч напивается до чёртиков и становится раздражительным. Мне от него ничего толком не удаётся вытянуть, Эффи даже не пытается. Перед тем как лечь спать, я всё-таки спрашиваю: — С ней всё так плохо прошло? — слишком тревожно, как мне самому кажется. — Скажем так, малыш, — мрачно отвечает он. — Её репутация теперь на тебе. Заснуть мне очень тяжело, а потом я, наоборот, сплю до глупости долго, почти до десяти. Когда я, пошатываясь, выхожу в столовую, нахожу там Хеймитча, зелёного, с кружкой кофе в руках. — А где Китнисс? — В комнате, с командой подготовки. — А я уже должен где-то быть? — спрашиваю, сбитый с толку. — За тобой придут после обеда.С тобой так долго ковыряться не надо. — А, — говорю я и начинаю собирать себе завтрак. — Всё схвачено, — вдруг произносит он. Сердце начинает биться неровно. Какая-то часть меня всё ещё надеялась, что план развалится сам собой, и сегодняшнее представление можно будет пропустить. А завтра просто бежать от Рога Изобилия, спрятаться где-нибудь и ждать, пока смерть сама меня найдёт. Завтра. — Трибуты из Четвёртого Дилан и Бет, — продолжает Хеймитч. — Наставники Второго говорят, что Катон и Мирта тоже в деле. — А Первый? — пересыхает горло. — Первый пойдёт за Вторым. Второй — те, кого нужно бояться в этом году. Оба на голову выше остальных по возможностям. Я киваю. — Порша отведёт тебя вниз чуть раньше, чем закончит Китнисс, — говорит он. — У тебя будет буквально пара секунд перекинуться с ней взглядом, кивнуть. У них есть общее представление о том, что мы планируем, если мой контакт из Четвёртого не облажался. — Что?! — вырывается у меня. — Они думают, что ты её боишься, но будешь пытаться убедить, будто ты на её стороне, — спокойно отвечает он. Я сжимаю виски, головная боль, которая с перерывами тянется ещё с Жатвы, грозит вернуться. — Ладно, — говорю я. — Понял. Думаю. Когда является моя команда подготовки, всё примерно как перед парадом. Меня отправляют в душ с конкретными флаконами шампуня и мыла, и когда я выхожу, пахну одновременно сладким и маслянистым. Пока я сижу, прикрытый полотенцем на бёдрах, мне намазывают лицо и шею сначала гелем, потом кремом; ногти заново шлифуют и покрывают прозрачным лаком с серебряными блёстками; волосы снова опрыскивают, покрывают гелем и завивают. Я наблюдаю, как кожа и волосы становятся всё более блестящими, как мне объясняют, что под софитами это будет выглядеть «по-волшебному». Порша входит с моим нарядом: это очень простой чёрный костюм и кожаные туфли. По краю рукавов и по манжетам брюк отсылка к пламени с ночи открытия: плоские камни жёлтого, красного и синего цвета, изображающие языки пламени. Они мерцают в свете точно так же, как моя кожа. Порша какое-то время изучает меня, потом роется в сумке и достаёт маленький тюбик. — Блеск для губ, — поясняет она, проводя по моим губам прозрачным, скользким гелем. — Так. Нам нужно быстро спустить тебя вниз, познакомить… кое с кем из других трибутов. — Вы знаете, — шепчу я. Она сжимает мою руку. — Знаю. Но, Пит, — тихо говорит она, — Не отказывайся полностью от собственной жизни. Никогда не знаешь, как всё сложится. Я сжимаю её руку в ответ. Приятно осознавать, что здесь есть хотя бы один человек, который правда на моей стороне. Внизу, в большом холле первого этажа, там, где нас высаживали после парада, начинают собираться другие трибуты. Мы пойдём к Городской Площади и поднимемся на сцену прямо перед особняком президента. Я сразу вижу Катона и Мирту. Они смеются вместе, выглядят просто как парочка подростков, которым достался весёлый вечер. Порша выискивает кого-то в толпе и кивает — там знакомый наставник, которого я наверняка уже видел по телевизору, одобрительно подталкивает вперёд двух трибутов. Я и их уже видел, конечно, но на тренировках особо за ними не следил. И парень, и девушка с золотисто-каштановыми волосами и бронзовой кожей. Мы обмениваемся кивками. Потом я встречаюсь взглядом с Катоном, и он оценивающе меня осматривает. Я крупнее обоих из Четвёртого и набрал такой же балл на тренировках, и, может быть, именно это он учитывает, когда отвечает мне кивком. Порша отводит меня обратно наверх, и мы ждём у лифта появления Китнисс и Цинны. В животе у меня всё сжимается, и когда она выходит, легче не становится. Разумеется, она великолепна. Всё платье состоит из камней, а мой огненный узор повторён у неё в расширенном виде на юбке. Когда она двигается, свет ловится с каждой грани, и её кожа, как и моя, светится. Но я уже привык видеть её вблизи, и смотрю не на платье, а на выражение. Лицо упрямое, подбородок задран, взгляд твёрдый, но вместе с тем она не до конца собрана, её тревога прорывается сквозь всё это. Я почти не видел ее последние два дня и знаю, что она злится на меня. Но всё равно… хорошо просто видеть её. Чувствовать это знакомое трепетание в животе. Напоминать себе, ради чего я вообще всё это затеял. К нам присоединяются Хеймитч и Эффи. Хеймитч на удивление чистый и даже стильный, в тёмно-синем костюме. Мы спускаемся вниз, он проводит нас на привычное место в конце строя. Моё интервью будет последним. Когда открываются двери и слышно музыку, он рычит: — Помните, вы всё ещё счастливая парочка. И ведите себя соответствующе. Интересно, что он от меня хочет — положить ей руку на спину, пока идём? Я бы не посмел. И сама Китнисс никаких примирительных жестов не делает. Так что мы просто переступаем за другими, в одну линию, и выходим под вечернее небо, полностью забитое яркими сценическими огнями. Нервно, смотря на всё это с позиции трибута, а не зрителя. Камера добавляет гламур, убирая лишнее. Дома я никогда не видел лесов, только красивую картинку. Не было видно ни лесов, ни кабелей, ни свежих срезов на фанере. Балконы соседних зданий, в том числе второго и третьего этажей Центра Подготовки, забиты распорядителями Игр и съёмочными группами. Выросли поднятые трибуны, такие же, как стояли вдоль проспекта во время парада, теперь они обращены к сцене. Я замечаю Поршу и Цинну у первых рядов. Дальше, за сиденьями, проспект всё плотнее забивается людьми, а экраны вокруг нас показывают, как заполняются боковые улицы. Я думаю о площади дома. Обязательный просмотр, экраны включены, площадь набита народом. Всегда такой гул. Раньше я мог выглянуть из окна спальни, чуть вытянуть шею и увидеть тот самый огромный экран. Но сейчас, скорее всего, моя семья смотрит из нашей квартиры. Лучше об этом не думать. Лучше вообще ни о чём таком не думать, иначе я струшу. Не успеваю моргнуть, как на сцену выскакивает Цезарь Фликермен, ведущий интервью. Невысокий, жилистый мужчина, который всю мою жизнь выглядит абсолютно одинаково. Лицо густо замазано белой косметикой, скрывающей настоящий возраст, я уверен, уже солидный. Костюм тот же, что всегда, тёмно-синий с мелкими огоньками. Причёска — та же, высокая, только каждый год другого цвета. В этом году светло-голубая, и губы с веками подкрашены под неё, как всегда. Цезарь начинает с пары шуток, которые зал встречает хохотом; мне они кажутся бессмыслицей. Потом вызывает на сцену Диадема, девушку из Дистрикта 1. На этом месте я отключаюсь. Наверное, стоило бы слушать, но я способен думать только о двух вещах. Первая — моя собственная речь. Вторая — девчонка рядом, у которой колено дрожит и невольно касается моего. Когда вызывают её, я смотрю с тревогой. Хеймитч хотел её мягче, и она действительно такой выглядит. Мягче, но при этом остаётся собой. Цезарь помогает ей справиться с первым ступором. На вопрос, что больше всего впечатлило её в Капитолии, она честно отвечает: еда. На обсуждении костюма с ночи открытия она шутит про страх сгореть заживо, потом искренне хвалит Цинну. Кружится в центре сцены и её юбка вспыхивает и искрит точно как пламя. Когда он спрашивает про балл, я напрягаюсь, но она отшучивается, напоминая, что то, что было на частных показах, является тайной. В конце он подводит её к теме добровольчества, и тут она говорит правду, даже когда он спрашивает про Прим и то, что сестра сказала ей на прощанье. Я чувствую, как у неё внутри всё напряжено, когда она произносит: — Она попросила меня очень постараться выиграть… Я пообещала, что попробую. В этот момент звучит звонок и зал опять взрывается аплодисментами, отправляя её обратно на место. Мне хочется похлопать её по плечу, когда я встаю на смену, но я не могу себя заставить. Во рту пересохло. — Итак, Пит Мелларк, сын пекаря из Дистрикта 12! — начинает Цезарь. — Говорят, ты большой специалист по хлебу из разных дистриктов. Вот это холодный старт. Они что, записывали наши разговоры в столовой тренировочного зала? Но я играю по его правилам. Сравниваю зелёные, «водорослевые» лепёшки Четвёртого с зелёными глазами их трибутов. Сдобные булочки с кремом из Первого — с роскошью их дистрикта. И так далее. Выходит местами натяжно, но, к моему удивлению, говорить с Цезарем, говорить с залом, который смеётся и выкрикивает что-то в ответ, мне легко. Но мне нужно перевести разговор в сторону романтики. — Вы не спросили, что меня больше всего впечатлило в Капитолии, — говорю я. — И что же это? — улыбается Цезарь так, будто ему и правда интересно. — Душ, — отвечаю я и подмигиваю, вызывая новую волну смеха и свистов. — Я никогда ещё так не боялся мыла. Скажите, я всё ещё пахну розами? Я наклоняюсь к нему, он театрально меня обнюхивает. Конечно, я давно уже ничем не пахну, но он говорит: — Хм… возможно, да. А я как? — и подставляет шею. Потом мы наперебой нюхаем друг друга, и зал орёт от восторга. — Ну, — говорю я, когда шум немного стихает, — Может, это то, что нравится девушкам. Ещё визг. Я смотрю прямо в зал,в свете прожекторов лиц не разобрать, и киваю, будто мы с ними о чём-то договорились. (Вовлеки зрителя, звучит в голове голос Хеймитча. Ты для них персонаж на экране — пешка на поле. Заставь их увидеть в тебе живого.) — У тебя нет девушки дома? — как бы невзначай спрашивает Цезарь. Есть. Я делаю паузу, будто набираю воздух перед прыжком, и качаю головой: — Нет. — Да ну, такой красавец, да без особенной девчонки? Давай, скажи её имя, — поддразнивает он. В свете софитов я моргаю. — Ну… есть одна, которая мне нравится сколько себя помню. Но я почти уверен, что до Жатвы она вообще не знала о моём существовании. По залу прокатывается вздох. — У неё другой парень? — Не знаю. Но… многим она нравится, — отвечаю я. Цезарь подыгрывает, словно действительно получил заранее подготовленный сценарий: — Тогда всё просто. Ты побеждаешь, возвращаешься домой, и она уже не сможет тебе отказать, а? Сердце начинает биться так громко, что я слышу его стук. Не уверен, насколько правдоподобно получается нужное мне «печальное» выражение. — Думаю, не выйдет, — говорю я хрипло, самому себе кажусь не слишком убедительным, что странно, потому что это как раз самая честная часть интервью. — Победа мне не поможет. — Почему же? — наклоняется он ближе. Румянец у меня настоящий, не наигранный. Мне по-настоящему стыдно говорить это здесь и сейчас. Даже запинка, надеюсь, выглядит эффектно, получается естественной. — Потому что… потому что она приехала сюда вместе со мной.