Глава пятнадцатая

Я просыпаюсь на следующий день от полуденного солнца в глазах. Должно быть, я проспал часов пятнадцать, такой роскоши у меня почти никогда не было даже дома. Я не чувствую голода, не чувствую даже жажды. Только… отдохнувшим и странно спокойным. Сквозь дружелюбное журчание ручья доносятся щебет птиц, кваканье лягушек, жужжание насекомых. Это напоминает воскресные дни, когда меня освобождали от пекарни, и я уходил на луг, чтобы там ловить ящериц, рисовать сусликов или просто греться на солнце. Только арена красивее, чем Двенадцатый дистрикт, так же как смерть спокойнее обычного сна. На другой стороне ручья деревья, камыши, дикие цветы и большие, белые, вываленные валуны. Всё чистое, не загаженное угольной пылью, уродливыми постройками и усталыми, разбитыми лицами. — Китнисс, — шепчу я вслух. Не уверен, что у меня вообще есть хоть какое-то экранное время, пока я тут закопан в землю и неподвижен. Но стоит помнить, что где-то там всё ещё есть девочка, которой может понадобиться моя помощь. Сердцеедка. Романтический герой Игр. Девочка, которая убивает ради меня так же, как я умираю ради неё, по крайней мере, я очень надеюсь, что зрители именно так это увидят. Та, за кого им теперь можно болеть и осыпать её любовью после. Как ту трибутку из Второго с клыками… она немного пугающая, немного глянцевая и вполне себе живая. Как Финник Одэйр, любимый победитель из Четвёртого; по нему с ума сходят девчонки, Капитолий его обожает. И он отвечает им взаимностью. Китнисс будет другим Победителем, совсем другим. Или… мне так кажется. Единственное, в чем я точно уверен с момента Жатвы, ведь я её совсем не знал. Но это я знаю точно: девочка, которая пожертвовала собой ради маленькой сестры, которая переживала за Руту, за немую капитолийскую служанку, что не смогла удержаться и дала мне совет в последний день тренировок… такая девочка станет редким Победителем. Тем, кто ценит доброту, справедливость и честность. Что мне ещё нужно о ней знать? Утренний (или уже дневной) сон приносит странные сновидения — это даже не сны, а обрывки воспоминаний из давнего прошлого. Та более счастливая девочка, какой она была, когда была маленькой. Не то чтобы у неё когда-то был «лучезарный характер», но до смерти отца она реже хмурилась и чаще улыбалась. Спор с мистером Эйликорном по поводу ответа в задаче по математике. Как она отбивала ногами ритм под скрипку, когда в четвёртом классе нас учили народным танцам. Тот день, когда она выиграла в «четыре квадрата» на перемене и это был один из редких случаев, когда она вообще с кем-то играла. Когда я просыпаюсь, понимаю, что проспал весь день. Солнце садится как раз в поле моего зрения, размазывая по персиково-оранжевому небу розовые и зелёные полосы. Я никогда раньше не замечал, сколько цветов вмещает в себя закат. Вдруг ловлю себя на мысли: я когда-нибудь это нарисую. Обязательно. На следующий день меня будит звук пушки. Солнце теперь с другой стороны, значит, это уже другой конец дня, вечер. — Китнисс! — сиплю я вслух. Я вырываюсь из кокона засохшей грязи, пока он не трескается и не осыпается. Задыхаясь и обессилев, я какое-то время стою на четвереньках слабый и сбитый с толку головокружением. Попытка встать даётся ценой огромного усилия, потом ещё одного, и ещё. И только когда я окончательно убеждаю себя, что не смогу, мне удаётся выпрямиться. Я чувствую себя странно, необъяснимо лёгким, будто стал легче воздуха. Стоит сделать шаг и резкая боль, как будто ногу распарывают вдоль пополам, возвращает меня к реальности. Я спотыкаюсь и падаю прямо в ручей, успев лишь выставить руки, чтобы не удариться лицом. Прижимаю пересохшие губы к воде и просто даю ей течь по ним. Потом заставляю язык высунуться и медленно слизываю воду внутрь. Моя тревога из-за пушечного залпа ничего не может поделать с жаждой; мозг не в силах сдвинуть тело, пока я не полежу так так хотя бы пять минут. За это мне достаётся ещё и неприятное покалывание в районе почек. Ещё с большим трудом, чем прежде, я снова поднимаюсь на ноги. Теперь, когда я готов к боли, она не сбивает меня с ног, но идти получается настолько медленно, что, обернувшись спустя, как мне кажется, полчаса, я вижу, что толком и не продвинулся от выбранного места своей будущей могилы. Я начинаю путаный, лихорадочный спор с самим собой, вслух или про себя, я уже не уверен: — Ты должен что-то сделать. — Моё время вышло. Что я могу сделать? Я ведь даже ходить толком не могу. — Ты не можешь просто лечь здесь и всё. Ты обязан бороться — за свою жизнь и за её. — Я не могу. Не могу. Мне всё равно придётся умереть, чтобы она победила. Но упрямый голос всё же выигрывает, по крайней мере на ближайшее время, и я в ужасно медленном темпе двигаюсь вниз по ручью, к небольшой роще деревьев. Добравшись до неё, я валюсь у подножия одной из елей и кладу голову на ствол, пытаясь избавиться от головокружения и, кажется, вот-вот вырублюсь. Это пихта с мягкой красной корой, и в этот момент я слышу ещё один голос — голос Китнисс. Я не хочу есть, но чувствую себя слабым, значит, возможно, стоило бы. Я отрываю полоску коры и кладу в рот. Она почти не жуется, и челюсти начинают ныть ещё до того, как масса достаточно размягчается, чтобы её можно было проглотить. Я повторяю это дважды, прежде чем желудок выворачивает, и меня рвёт. Непереваренная кора царапает горло на выходе, следом вылетает плотный ком зеленоватой слизи. Когда приступ заканчивается, меня начинает трясти, так, что зубы стучат. Мне хочется отползти от этого места, запах заставляет чувствовать себя ещё хуже, но я не могу сдвинуться. Темнота крадётся с краёв поля зрения и медленно затягивает всё, пока не остаётся только крошечная точка света. В ушах гудит. Вот и всё, думаю я смутно, вот и конец. Я всё ещё сопротивляюсь, какая-то часть меня отказывается сдаться. Но через несколько секунд меня всё же вырубает. В очередной раз меня будит гимн. Интересно, сколько бы мне дали спать, если бы не пушки и гимн, раз за разом… Но я рад, что не пропустил. Особенно учитывая, что второй пушечный выстрел я уже прозевал. Сегодня умерли двое — хромой мальчик из Десятого и Неон. Радость, что Китнисс жива, сменяется тягучей тоской по Неону. Интересно, почему Профи, в конце концов, обернулись против него? Все, кого я пытался спасти, кроме неё, уже мертвы. Впрочем, возможно, это были и не Профи. Может, теперь Китнисс сама охотится на трибутов. Мне бы не хотелось так думать, но что ей ещё делать? Если она хочет домой, какие у неё ещё варианты? И всё же как-то не верится. Она бы в первую очередь пошла за Профи, и только тогда, когда по-другому уже никак… Скорее всего, это всё-таки Катон, снова вышедший на охоту. От этой мысли мне становится не по себе. Мне бы очень не хотелось снова иметь дело с Катоном. Почему я до сих пор жив? — думаю я. Вспоминаю девочку из Восьмого, и всё это начинает казаться почти приговором для меня за моё участие в её смерти. Будто я теперь вынужден отрабатывать её долгую агонию на себе, из-за того, что Катон так и не научился нормально владеть мечом. Кто ещё остался? Я считаю медленно и путано. Я и Китнисс. Марвел, Катон и Мирта. Цеп и… Рута? Вот это да! Даже удивительно, что эта маленькая девочка продержалась так долго… Рыжая из Пятого. Всё? Восемь человек? Это серьёзная отметка, особенно для меня и Китнисс, и, если честно, для трибутов из Одиннадцатого тоже. Не помню, когда в последний раз какой-то из наших дистриктов доходил так далеко. Наверняка сейчас съёмочные группы из Капитолия уже мчатся в Двенадцатый, брать интервью у моих родных и семьи Китнисс, у тех, кто нас знает. Мы же не очень привыкли к камерам, так что интересно, как это будет выглядеть. Пытаюсь представить упрямое молчание отца, мамино раздражённое бурчание, что её вообще потревожили. Ещё думаю, как мой план, вся эта «стратегия», смотрится дома. Каково отцу время от времени видеть меня на экране, лежащим в грязи. Блюющим в лесу. Я сейчас не даю зрителям ни грамма развлечения, так что камера вряд ли часто задерживается на мне. Пора снова себя закапывать. Китнисс больше не нуждается во мне, а под землёй я почти так же мобильный, как на ногах. Хотелось бы, конечно, чтобы кто-то снял с поля Катона и Мирту. Жаль, что я не убил хотя бы одного из них. Вроде как. Думаю, я буду сожалеть об этом, только если кто-то из них выиграет. Хотя я всё равно об этом не узнаю. Всё это до сих пор крутит мне мозги. Да, пора снова себя хоронить. Сейчас я могу помочь Китнисс только тем, что умру, так что лучше вернуться к делу. Я возвращаюсь к своей яме и, раз уж верхний слой подсох, докапываю ещё немного вниз, до влажной земли. Мне приходится обновить слой грязи на лице, слишком много смылось в ручье утром. В темноте работать сложнее, всё получается грубее, но на ночь скрытности должно хватить, а завтра я смогу довести всё до совершенства, снова вписать себя в землю идеальным паззлом. Утром я просыпаюсь живым, и принимаюсь за доводку. Накрыв руки курткой, я разглаживаю грязь по телу и лицу, пока всё не начинает ощущаться ровным, не тронутым. Потом густо промазываю волосы, прижимаю руку к тёплому боку и закрываю глаза. Воздух сладкий. Я проваливаюсь то туда, то обратно в дремоту. В какой-то момент меня будит звук шагов… но лёгких, почти невесомых; скорее всего, это олень идёт к ручью или что-то вроде того. Сердце даже не ускоряет удар. Я абсолютно, на сто процентов спокоен. Посреди позднего дня меня будит звук, похожий на пушку, но как будто через слой ваты, приглушённый, почти на грани слышимости. Словно эхо, призрак пушки, сожаление о выстреле, которого так долго надо было ждать и бояться, а теперь он уже ничего не значит. Потом второй. Двое мертвы, думаю я. Может, один из них — я? Может, я проснулся в тот самый миг, чтобы успеть услышать пушку, означающую мою собственную смерть, и потому она звучит так глухо? Ты съезжаешь с катушек, Мелларк. Окончательно. Может быть. Но моего лица в небе нет. Там Марвел и Рута. И лицо Руты — последнее, что я вижу этой ночью и весь следующий день. Утро обжигает веки светом снаружи. Я чувствую свет, не видя его. День. Вечер. Мои провалы в темноту становятся длиннее. Это не сон, это отключки, и голос разума в моей голове понимает это и боится. Но более смелая часть меня наконец берёт верх, и я успокаиваюсь повторяющейся фразой: «Если придёт твоё время, ты это поймёшь», — говорит Порша. В ту ночь меня будит не громкий звук, а щекочущее ощущение на носу. Я открываю глаза впервые с прошлой ночи и вижу жучка с тонкими лапками, который взбирается по переносью. Из-за того, как он близко, он кажется огромным, будто мутировавшим монстром. Я так давно не сталкивался ни с одним живым существом, что это насекомое кажется маленьким подарком. Оно вдруг дёргается и запрыгивает в сторону. Следом начинается гимн. Я так устал от гимна Панема, что меня тошнит от этих первых аккордов. Но сегодня его завершает новая фанфара. Сегодня к нему прибавляются трубы, возвещающие голос Клавдия Темплсмита, ведущего Игр, которого я не слышал с первого дня. — Внимание, трибуны. Внимание. Поздравляем вас с тем, что хватило мастерства и удачи дойти до этого момента. В Играх введено новое правило. С этой минуты в Играх могут победить двое трибутов, если они оба из одного дистрикта. Повторяю: двое трибутов из одного дистрикта могут быть коронованы как совместные победители Семьдесят Четвёртых Голодных игр.