Глава четырнадцатая

— Что такое Голодные игры? В последние моменты ясности меня поражает этот прозрачный, звонкий голос, который искрится где-то в ушах, приходя ниоткуда. Я поднимаю голову, и мир рассыпается на куски, словно на зеркальные осколки, в каждом из которых отражается сразу несколько противоречивых картинок. Катон шатается, мычит от боли. Катон лежит рядом со мной на земле, стонет и скулит. Катон целый и чистый, в тоге, гораздо меньше, чем в жизни, мальчишка, любопытно глядящий на меня. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я ребёнка. — Тебе надо отсюда уходить! — Нет, это тебе надо уйти, — упрямо возражает он. — Иди! Беги! Беги! Я тянусь к Катону, который лежит на земле, но не могу его коснуться. А надо мной нависает тот, другой, раненный трибут, от которого идёт такая боль, что её почти можно потрогать, адская, кричащая боль в левом боку. Беги! Приказ словно доносится из-за деревьев, и мы оба подчиняемся. Катон, шатаясь, уходит прочь обратно к озеру. Трезубец, которым я его ранил, лежит на земле, там, где я только что видел его тело. Зубья красные, блестящие. Я заставляю себя подняться и шаркаю дальше в лес. Каждый шаг напоминает звук стали, стукающей по кости. С меня стекает пот, я вытираю лоб и с пальцев капает кровь. Откуда она? В траве шуршат скользкие твари. Всё то, что я слышал ночью, теперь выползает на свет. По-прежнему размытые, но очертания угадываются: чёрные, змеиные силуэты, шуршащие в листьях на лесной подстилке. Они свисают с нижних веток, падают рядом со мной. Это место хуже… намного хуже… гораздо хуже, чем я когда-либо мог себе представить. Но я не смелюсь выйти из-под деревьев. Чтобы вернуться домой, мне пришлось бы пересечь открытое пространство между лесом и забором, а там меня увидят все. Голого и беззащитного. Плохо. Всё очень плохо. — Что такое Голодные игры? Я снова поднимаю голову и только тогда замечаю, что сижу на земле, согнувшись пополам над окровавленной ногой. Земля подо мной качается, меня от тошноты сводит пополам, но вырвать уже нечем, мой рот будто полностью пересох. И мне так жарко. С моих рук продолжает капать кровь. — Ты не имел права говорить обо мне такое! Я снова поднимаю взгляд, пытаясь подобрать слова, но язык не слушается. Она слишком прекрасна, чтобы к ней вообще можно было подобрать слова: платье сияет серебряным пламенем, лицо как чистый свет. — Пит, — резко говорит она. — Что такое Голодные игры? Я не могу говорить. Ничего. Горло сухое, как выжженная солнцем пустыня, как наждачная бумага. Такой жажды я никогда в жизни не испытывал. Я сглатываю и сглатываю, а становиться только суше. Я кое-как выпутываюсь из куртки, и прохладный воздух обволакивает кожу, как успокаивающая, вторая, чужая. Плохо, всё очень плохо. Ногу будто разодрали, всё красное, сочится. Я завязываю куртку вокруг бедра, чтобы больше не видеть этого. Так лучше. Но мне нужна вода. Встать на ноги в этот раз ещё тяжелее, но какое-то срочное дело, которое я даже толком не помню, гонит меня вперёд. Я игнорирую всё остальное. Капающие, шуршащие змеи. Запах и липкий жар крови. Назойливый вопрос. — Что такое Голодные игры? Я снова поднимаю голову. Теперь над головой чистое небо, а я сижу на грязном берегу. Рядом звук, тихое бульканье, шёпот и солнечные блики на текучей поверхности: ручей. Напротив, на песке и траве, между камнями и одиноким деревом, сидит маленький мальчик. Он бледный, кудрявый, серьёзный. — Заткнись! — шиплю я. — Тише! Тише, тебе же всё слышно будет. — Но… что это такое на самом деле? Я испытываю странное чувство, будто мне не дадут опустить лицо в воду, пока я не отвечу. Я криво усмехаюсь: — Это время покаяния и время благодарности, — говорю с кислой иронией. — Что это значит? Я раздражённо трясу головой. Что тут может значить? — Игры — это жизнь и смерть, — бросаю я. — Голод и жажда, инстинкт выживания. Страх или бой. Слабость. Зависимость. Трусость. Любовь и ненависть. Тут есть всё. — Что это значит? Почему этот мелкий зануда никак не угомонится? — Ты всегда задаёшь такие тупые вопросы, — говорю я. — Тут нет одного ответа, болван. В Игру можно играть по-разному. Закрой глаза. Её губы мягче голоса. Они прохладные и влажные. Ощущение прохлады разливается по мне, от губ, по языку, стекает в горло. Она целует меня от смерти к жизни и обратно к смерти, в конце, когда я уже насыщен до краёв, мне нечем дышать. Я, задыхаясь, поднимаю голову из воды. В отражении я, искрящийся, чужой. От собственной бледной, истощённой, идиотской морды я вздрагиваю. Снова сажусь в грязь и осторожно развязываю куртку на ноге. — Ох, чёрт… На воздухе болит ещё сильнее, но я сжимаю зубы и промываю рану водой. Осматриваю куртку: она немного порвана, вся пропитана кровью и грязью, с отвращением бросаю её рядом с собой. Нагребаю пригоршни мокрой земли и размазываю по ране, запечатывая её. Понятия не имею, стало от этого лучше или хуже в плане заражения. Но я не могу смотреть на эту дыру, не могу держать её открытой, а другого материала у меня нет. Смотрю на свои красные от ила и крови руки. Пытаюсь оттереть о камни, но кровь не уходит. Я засматриваюсь на свои ладони, и красный цвет начинает завихряться, как пальчиковые краски. Как странно… Потом поднимаю глаза и вижу, что весь мир теперь такой, все вокруг меня: деревья, камни, небо. Её стройная фигура разрезает оранжевый диск восходящего солнца, и я закрываю лицо рукой, когда она оборачивается: глаза сияют слишком ярко, чтобы смотреть прямо. Сердце отбивает её имя, но голос не находит дороги наружу. Я только беспомощно смотрю, как она поднимает лук и вкладывает стрелу. — А ты думал, я тебя не найду, — загадочно говорит она. Я яростно качаю головой и поднимаю окровавленные руки, но стрела уже летит. Я вскакиваю, отрывисто вдохнув. До меня доходит, что солнце уже село и зазвучал гимн. Я автоматически поднимаю взгляд к небу, к тому самому небу, на котором я ожидал увидеть сегодня своё лицо. Вместо меня появляются Диадема и Бет, и на миг мне искренне грустно, но это быстро сменяется более насущными мыслями. Мир больше не расплывается и не кишит галлюцинациями, хотя вокруг будто лёгкая дымка, и эта дымка гудит тихо-тихо. Мне не холодно, напротив, даже тепло, но я влажный, как болотная тина. Я выбираюсь повыше по берегу, пока не оказываюсь на сухой земле. Снова надеваю куртку, она затвердела от засохшей крови и грязи, но всё же лучше сохранить тепло, пока могу. У меня нет спального мешка, я слишком неподвижен, чтобы развести огонь. Я на открытом пространстве. И вообще, удивительно, что я проспал весь день и до сих пор жив. Значит, Профи всё ещё валяются под ядом, а остальные скрылись по своим скрытым лагерям. Кто вообще остался? Марвел. Катон и Мирта. Неон. Цеп и Рута. Мальчик из 10-го. Рыжая из 5-го. Я и Китнисс. Десять человек. И теперь Профи снова в меньшинстве, а две главные цели Катона Китнисс и Цеп всё ещё живы. Интересно, каков будет его приступ ярости, когда он проспится от яда и сложит в голове картину. Если Цеп следит за Рогом из своего укрытия, сейчас его час. Я тревожно оглядываюсь. Мне нужно укрытие. Из леса я вышел, но он недалеко. Однако, когда я пытаюсь встать, понимаю, что ходить почти не могу и дело не только в дикой боли, но и в том, что сама нога как будто больше не держит, словно там внутри что-то важное перерезано, возможно связка или сухожилие. Так что я ползу вдоль ручья, пока не нахожу густой пучок камышей. Земля внутри чуть влажная, не слишком приятно, но когда я устраиваюсь между плотными, высокими стеблями, чувствую себя максимально спрятанным. Привычка держит меня настороже. Я понимаю, что с Профи у меня теперь может быть только два варианта. Первый: Катон уверен, что ранил меня достаточно сильно, чтобы я не стоил их времени. Второй: он взбешён предательством, боится идти на Китнисс и Цеп с ослабленной командой и решит сначала добить меня. Хреновая стратегия, но я бы не удивился, эмоции у него кипят так, что перебивают инстинкт выживания. Жаль, что у него есть Мирта, она точно отговорит от такой глупости. Чем больше времени у Китнисс на восстановление, тем лучше. Может, я ещё смогу принести пользу, отвлекая их на себя. Интересно, смогу ли я дотащиться до Рога. Посмотрим утром, — думаю я почти весело. В конце концов, я же всё ещё жив. Кваканье лягушек и стрёкот сверчков складываются в колыбельную, и я постепенно проваливаюсь в сон. Он беспокойный, я несколько раз просыпаюсь, прежде чем тело окончательно сдаётся, и кошмары возвращаются. В них снова появляется Китнисс, на этот раз она швыряет в меня гнёзда ос-убийц и требует объяснений. Но я и во сне немой, не могу объясниться. С рассветом образы расплываются. Днём они даже кажутся смешными… но предупреждение во сне вполне серьёзное. Для Китнисс я сейчас Профи. Я отдалился от неё ещё на тренировках, а потом помогал охотиться на неё. Да, я её предупредил и задержал Катона, но даже я сам едва помню, как именно это было, всё смазано ядом. Она может и не поверить в мою роль в этой сцене. Печально. Теперь, когда у неё есть лук, первым, кого она захочет выследить… ну нет. Нет. Я даже представить не могу. Неважно, насколько она злa — мы оба из 12-го, и у нас есть неписаные правила. Дома это не оценят. Нет, как и Катон, она, в конечном итоге, оставит меня на произвол судьбы. Надеюсь, на спокойную смерть от голода где-нибудь в укрытии. Если, конечно, я до него доберусь. Осторожно пробую ногу, она двигается ещё хуже, чем вчера. Значит, я продолжаю ползти. Вылезаю из камышей и сажусь на солнце просохнуть и обдумать ситуацию целиком. Китнисс жива. Трое Профи тоже. Но Катон ранен, и яд всё ещё может действовать на остальных. Зато у Китнисс есть лук. За это я могу себя поздравить, ведь свою маленькую роль я всё-таки сыграл. Хеймитч, думаю, доволен и это неожиданно приятная мысль. Если она успеет прийти в себя, сменить укрытие и продумать, как работать с Профи — она эту Игру выиграет. Не знаю, удастся ли ей настроить себя на убийство сильнее, чем мне, но шанс у неё огромный. Я сделал всё, что мог, чтобы открыть ей эту возможность. А я… я надолго выбит из строя. Ранен, без оружия, без еды. Да, если честно, я уже выбыл. Но я принимаю это спокойно. Это то, к чему я шёл с самого начала. Чудом пережил альянс с Профи и не умер в очередной вспышке насилия. И конец у меня, похоже, будет не самым худшим. Вода у меня есть, от жажды (ужасно жестокой смерти) я не умру. Инфекция, возможно, опередит голод и утащит меня отсюда в бреду и жару. Лучший вариант, честно говоря. Мне, по идее, стоит радоваться. Так что теперь моя главная задача — не дать другим трибутам меня прикончить. Я долго пью воду, а потом весь остаток утра копаю в мокрой земле над ручьём яму. Это занимает время, но в итоге у меня получается неглубокая могила для самого себя. Потом я принимаюсь за лицо. Мне нужна толстая, плотная маска из грязи, с травой и мелкими камешками, чтобы меня не разглядели, но чтобы было чем дышать. Без зеркала трудно, но пальцы «видят» за меня, они чувствуют, как формируется рельеф, когда я размазываю слой за слоем по коже и основательно вымазываю длинные светлые волосы. Самое сложное начинается после. Я делаю ещё один долгий глоток и сползаю в яму, а потом начинаю засыпать себя землёй, от ног вверх, пока наконец не остаётся только положить голову и закрыть глаза. И, засыпая, отмечаю ещё одну ночь подряд без лиц в небе.