Глава 19.

Коридор источал запах сигаретного дыма и давно увядшего гламура. Это было из тех мест, которые снимали на неделю, если не хотели, чтобы кто-то задавал лишние вопросы — именно такое место выбрала бы Цунаде, когда не хотела, чтобы её нашли. Саске стоял снаружи, скрестив руки на груди, сжав челюсти, а глаза его были прищурены так, будто чёртова дверь лично его оскорбила. Сакура медленно выдохнула. — Ты уверен, что они внутри…? Он постучал. Неправильно. Громко. Резко. Нетерпеливо. А затем: грохот. Внутри на пол упал стул. Или, может, бутылка. Или человек. Разобрать было трудно. Сакура моргнула. — …Забудь. Дверь открылась со стоном и лязгом — Саске уже вырвал её с петель. Ну конечно, как же иначе. Они шагнули внутрь и замерли. Комната выглядела так, будто в ней устроили барную драку, после чего она потеряла работу и переехала сюда. Бутылки из-под саке были разбросаны по полу, словно стеклянное конфетти. Абажур превратили в шляпу — её сейчас носила Цунаде, полулежавшая на изголовье кровати, с одной ногой поверх подушки и свежей бутылкой, которую она прижимала к груди, словно плюшевого мишку. Она спала. Рот слегка приоткрыт, волосы в беспорядке, тихонько храпела — казалось, даже её бессознательное состояние сдалось и перестало пытаться сохранить хоть какое-то достоинство. Обито был распластан на полу, спиной к кровати, рука раскинута в сторону, будто он тянулся к чему-то — или к кому-то — и сдался на полпути. Его рубашка была расстёгнута. На голове — полнейший хаос. На воротнике остался след от губной помады. Сакура двинулась первой. Она перешагнула через пару разномастных сандалий, обошла то, что выглядело как сломанный веер, и опустилась на колени у кровати. — Шишоу, — мягко позвала она, убирая несколько спутавшихся светлых прядей со щеки Цунаде. Цунаде застонала, едва приоткрыв один глаз. — Уйди, — пробормотала она, запинаясь, и уткнулась лицом в подушку. — Скажи совету, что я умерла. — Она жива, — сухо констатировала Сакура. — К сожалению, — пробормотала Цунаде и тут же отвернулась к стене. Тем временем Саске смотрел на скрюченную фигуру Обито так, будто решал, в какую часть тела пнуть первой. Остановился на рёбрах. Резкий тычок ногой. Совсем не нежный. Обито дёрнулся с кряхтением. — Ай. Чёрт. — Он мутно посмотрел на него. — Это было обязательно? — Выглядишь отлично, — абсолютно безэмоционально произнёс Саске. Обито застонал, потёр лицо и выдал кривую полуулыбку, в которой не было ни капли юмора. — Горе мне к лицу. Саске не ответил улыбкой. Он просто смотрел. Холодно и прямо. Та самая тишина, которая пахла предупреждением. — Она сняла твою печать? — спросил он. Обито откинул голову назад, уперев её в каркас кровати. — Если бы сняла, — пробормотал он, — разве я лежал бы здесь в таком виде? Саске сделал медленный, намеренный шаг вперёд. — Что случилось? Обито тяжело вздохнул. — То, что случается всегда, — буркнул он. — Я пытался сделать так, чтобы всё сработало. Не вышло. А потом я решил запить это дело. — Это не ответ. — Единственный, что у меня есть. — Обито откинулся назад и накрыл глаза рукой. — Я ухожу в отставку. Сакура моргнула. — Боги. Обито лишь неопределённо пожал плечами, что могло означать уход от войны, от тайн, от всего сразу. — Называй это творческим отпуском. Или стратегической капитуляцией. Саске не шелохнулся. — Ты серьёзно. — Я устал, — пробормотал Обито. — И мне скучно. И, судя по всему, я очень плох в свиданиях. — Он неопределённо махнул в сторону Цунаде. — Она ударила меня дважды. Сакура взглянула на Цунаде. — Охотно верю. Обито выпустил дыхание, которое могло бы стать смешком, если бы не было таким пустым. Саске, непоколебимый, подошёл ближе — словно гравитация тянула его в этот разговор, хотел он того или нет. — Тц, — цыкнул он. — Нам нужно поговорить кое о чём. Обито приоткрыл один глаз. — Это та часть, где ты скажешь мне, что вы двое наконец-то женитесь? Выражение лица Саске не изменилось. Ни единого намёка. Вместо этого он сунул руку в плащ и вытащил книгу. Тот самый простой, чёрный переплёт, который ударил по воздуху, как вынесенный приговор. Дыхание Обито перехватило. Ухмылка умерла на его губах тихой, подёргивающейся смертью. Он посмотрел на книгу. А затем — медленно — перевёл взгляд на Цунаде. Она всё ещё храпела. Всё ещё была полусвёрнута вокруг бутылки, будто та была ей должна. — Убери это, — сказал он, понизив голос. Больше никаких насмешек. Больше никакой беспечности. Саске не шевелился. Взгляд Обито стал острее — всё ещё налитый кровью, но уже яснее. — Я сказал, убери это. Саске слегка наклонил голову. — Наружу, — сказал он. Голос холодный. Плоский. Неотвратимый. Обито выпрямился. Что-то в воздухе изменилось. Сакура тоже почувствовала это. Эту тяжесть, это давление. Ощущение, что в чём бы ни было дело — это уже давно не про книгу. Обито взглянул на неё, и на этот раз не отпустил ни одной шутки. — Осторожнее, — сказал он ей. — Он собирается выкопать что-то очень неприятное. Саске направился к двери, а Обито с кряхтением поднялся на ноги, запуская пальцы в волосы, будто пытаясь разгладить ту катастрофу, которая уже разразилась. Он потянулся за своим пальто, но схватил чужое и всё равно надел его. Сакура смотрела, как они уходят, с комом в горле, не зная, за кого она волнуется больше. Затем она посмотрела на Цунаде. Сакура не задумывалась о том, что будет дальше — что она должна делать, — пока дверь за ними не захлопнулась. Пока снова не стало тихо. Пока не остались только она, её шишоу и обломки их жизней. Она сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и наблюдала за медленным, неровным дыханием Цунаде. Храп стал тише — менее комичным, более хрупким. Рот всё ещё был слегка приоткрыт, светлые волосы прилипли к щеке, одна рука безвольно лежала на почти пустой бутылке. Сакура видела это состояние раньше — давным-давно, когда имя Дана было произнесено с безрассудной легкостью. Тогда она помогла Цунаде добраться до комнаты, заварила ей успокаивающий чай, слушала обрывки историй о поле битвы, которого больше не существовало. В конце концов, они даже вместе посмеялись над своей былой наивностью. Но сейчас было иначе. Это было похоже на сломанную вещь, намеренно оставленную в таком виде. И она, Сакура, даже не заметила. Она была настолько поглощена им — скорбью Саске, бременем клана, каждым вдохом, который казался натянутой пружиной, готовой вот-вот лопнуть, — что ей даже не пришло в голову навестить женщину, которая так поддержала ее саму, когда та была на грани. Цунаде была в Конохе эти последние дни. Ненавидела эту деревню. Сакура знала это. Знала, как здесь каждое воспоминание терзало ее, как каждый уголок шептал имена давно ушедших. И все же… Сакура не пришла. Густое, едкое чувство вины сдавило живот. Она должна была быть рядом. Вместо этого она следовала за Саске. И он нуждался в ней. О, как же он нуждался! С того самого момента, как его мир рухнул. С тех пор, как слова Фугаку начали покрывать его кожу кровоподтеками. Ему нужен был кто-то, кто сдержал бы эту разрушающую силу, кто не позволил бы ему сжечь дотла все то, что он не мог исправить. И она хотела быть этим человеком. Она и была им. Но теперь она была здесь. В этой комнате. Глядя на женщину, которая когда-то её спасла, вытащив из безликой серости, а теперь сама с головой погружалась в нечто темное, тихое и разрушенное, — и Сакуры не было рядом, чтобы это остановить. Медленно она протянула руку, снова убирая непослушную прядь волос с лица Цунаде. Светлые локоны, жесткие от пота, липли к коже, пугающе бледной. — Шишоу, — прошептала она, но ответа не последовало. — Прости меня. И она имела это в виду. За дистанцию. За молчание. За то, что не видела боли своей наставницы, будучи поглощенной чужой. Но вдруг — тихо, невнятно, едва слышно: — Я учила тебя лучше, чем это. Сакура замерла. Рука повисла в воздухе, застыв у лица Цунаде. Она медленно опустила взгляд. Золотистые глаза были приоткрыты, мутноватые, прикрытые веками, но всё ещё острые, как лезвие. — Я знаю, — пробормотала Сакура. — Я просто… Она сглотнула. — Ты была мне нужна. Цунаде выдала звук, похожий на смешок. Похожий. — Умоляю, — сказала она сухо и горько. — Ты мне не нужна. Это не было жестоко. Даже не было защитной реакцией. Это было хуже: это была безжалостная правда. Сакура не вздрогнула. Она уже слышала этот тон. Много лет назад, за медицинскими палатками, среди дымящихся руин и бесконечных похорон. Эта холодная, обнаженная душа, обернутая в ледяную гордость. Она вздохнула. — Ты всё еще такая упрямая, — пробормотала она. Но взгляд Цунаде сместился, тяжело наваливаясь на нее, сузился. — Тот Учиха, — произнесла она, и имя прозвучало в её голосе ядовито-кисло, — нужен тебе больше, чем я. Сакура не стала спорить. — Я всё ещё люблю его, — тихо сказала она. — Возможно, даже сильнее, чем когда-либо. Цунаде не моргнула, просто смотрела. Затем, медленно, низким голосом: — Ты сказала ему? У Сакуры пересохло в горле. Она замешкалась, почувствовав, как вторая волна вины накрывает первую — более старую, более острую. Ту, что заставляет сомневаться не в том, что сделано, а в том, что утаено. — Нет, — призналась она. Тихо. Честно. Стыдясь. Цунаде фыркнула. Усталый, скептический звук. Затем снова закрыла глаза, позволяя голове откинуться на подушку. — Ну что ж, — пробормотала она, уже наполовину погружаясь в сон, — это тебе ещё аукнется. Сакура и с этим не стала спорить. Она просто сидела, глядя на свои руки, словно те могли предложить лучшие ответы, чем когда-либо давало сердце. Затем, после долгой паузы: — Мне кажется, он сам этого хочет. А я… я просто не могла заставить себя сказать это вслух. Эти слова слетели с её губ тихо, будто сам воздух мог стать твёрже, если произнести их слишком громко. Словно она не была уверена, является ли это попыткой успокоить себя или предостережением. Цунаде не открыла глаз, но губы её скривились в подобии гримасы или усмешки. — Все они хотят, — пробормотала она. — Так или иначе. Пауза. Воздух стал почти ощутимым. — Это способ делать вид, что они могут жить лучше, — добавила она. — Что они всё ещё не гоняются за призраками. Сакура тяжело сглотнула. — Я скажу ему. Цунаде снова фыркнула, глубоко и безразлично. — Мне плевать. Но потом её шишоу не шевелилась несколько минут. Глаза оставались закрыты, дыхание выровнялось, превращаясь в медленные, тяжелые волны. Пока вдруг… — Я пыталась, — пробормотала она. Сакура нахмурилась. — Пыталась что? Цунаде пошевелилась, совсем немного, словно кровать была слишком тяжелой. — Печать. Та, что на Обито. — Её голос был сонным, пропитанным истощением. — Орочимару изменил её. У Сакуры сжался желудок. — Изменил как? — Сделал лучше, — пробормотала Цунаде. — Чище. Менее хрупкой. То, что работало раньше… больше не работает. Сакура моргнула. Это не имело смысла. — Погоди, он улучшил её? Цунаде издала слабый хриплый смешок. — Это то, что делают гениальные монстры, милочка. Сакура выпрямилась, лихорадочно соображая. — Но как он смог так сильно улучшить её? За такое короткое время? Цунаде пожала плечами — или попыталась. — Он не начинал с нуля. Её голос терял четкость, ускользал. Сакура долго смотрела в потолок. А потом снова повернулась к ней. — Этого достаточно? — тихо спросила она. — Чтобы покончить с Итачи? Фугаку? Шисуи? Обито? Цунаде не ответила сразу. А затем, медленно, её рот изогнулся в сухой, ироничной усмешке. Глаза всё ещё были закрыты. — …Вот теперь ты начинаешь понимать. Сакура нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? Цунаде просто дышала. И улыбалась. Сакура наклонилась ближе, понизив голос: — Шишоу. Ты думаешь, ему кто-то помог? Снова тишина. Тогда она мягко подтолкнула: — Кто мог помочь ему уничтожить их? Бровь Цунаде дернулась. — Никто, — сказала Сакура вслух, просто чтобы проверить эту мысль. Цунаде издала низкий, насмешливый звук. — Значит, это… — начала Сакура. Но мысль не желала складываться. Она танцевала где-то вне досягаемости, полусформированная, дразнящая. Она покачала головой. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. Губы Цунаде едва шевельнулись. — Поймёшь. И тут она снова уснула. На этот раз по-настоящему. Сакура отстранилась. Тишина заполнила комнату, как запечатанный свиток. Снаружи воздух был пропитан вонищей старого дыма и дешевого бетона. Где-то надрывалась цикада, словно хотела издохнуть. Саске вышагивал взад-вперед, вытоптав небольшую канавку в гравии, скрестив руки на груди, с плотно сжатыми губами. Последние пятнадцать минут он задавал один и тот же вопрос. — Что случилось? Обито прислонился к стене переулка, казалось, он вот-вот сползет по ней вниз. Он раздраженно выдохнул через нос. — Я же сказал — черт возьми, я не знаю. Саске прищурился. — Ты ждешь, что я в это поверю? — Я жду, что ты заткнешься, — огрызнулся Обито. — Я отключился. В одну секунду я в лесу, в следующую — просыпаюсь и гадаю, какую войну я пропустил. Саске не шелохнулся. Он снова поднял книгу — ту самую, в черном переплете с записями Цунаде, которую украл Обито. — Тот, кто прочитал это, — сказал Саске резким голосом, — мог улучшить печать. Усилить её. Вретить в оружие. О чем ты, черт возьми, думал? Рот Обито искривился. — Я делал свою работу, — пробормотал он. — Знаешь, тот самый родовый кошмар, который тебе так хорошо знаком. Челюсти Саске сжались. — Мог ли Орочимару добраться до неё? Обито издал короткий смешок. — Что, думаешь, он вальсировал в клановое поместье ради легкого чтения? Пользуйся головой. Он скорее снимет с себя кожу, чем ступит туда хоть ногой. — Тогда как он вырубил тебя, Обито? — Я. Не. Помню. Черт возьми. — Обито оттолкнулся от стены с излишней силой, выхватил книгу из рук Саске и ударил ею по его груди. — Я слишком пьян, у меня слишком сильное похмелье, и я, черт возьми, слишком устал для этого. Что сделано, то сделано. Итачи не вернется только потому, что тебе история кажется бессвязной. Саске не дрогнул. — Ты всерьез принимаешь это? Глаза Обито потемнели. — Ты слышал своего отца. — Этот человек — лжец. Голос Обито не дрогнул. — С чего бы ему врать о том, что Итачи разорвали на куски у него на глазах? — Я не знаю, — сказал Саске. — Именно это я и пытаюсь выяснить. Обито долго смотрел на него. А потом — плоско, окончательно: — Дай знать, когда решишь смириться. — Я не смирюсь. — Тогда поплачь об этом, — огрызнулся Обито. — Или напейся до беспамятства, как все мы. Голос Саске стал холодным и смертоносным. — Я убью Орочимару. Обито моргнул. А затем… Он рассмеялся. По-настоящему рассмеялся. Резко и глубоко, откинув голову назад, обнажив зубы, словно что-то горькое наконец стало смешным. — Ты и кто? — проскрежетал Обито. — Она? Саске замер, словно высеченный из камня. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза — черные, как сама бездна, и опасные, как клинок, — сузились с такой силой, будто этот простой вопрос взорвал что-то глубоко под его ребрами. Обито заметил этот внутренний шторм и поднял руку, жестом, полным ленивого, почти извиняющегося примирения. — Расслабься. Я не пытаюсь принизить её. Он неопределенно махнул в сторону здания, где, вероятно, находилась она. — Она — скала. Блестящая, как закаленная сталь. И до чертиков пугающая, когда сама того захочет. Затем его тон стал серьезнее, жестче, хоть и лишь на миг. — Но если ты идешь в этот бой, движимый лишь силой воли и парой полупереваренных свитков, ты получишь не месть. — Он подался вперед, и его слова прозвучали как удар по наковальне. — Ты получишь надгробие. Саске не моргнул. Не ответил. Он просто смотрел. И Обито — наконец-то, наконец-то — замолчал. Потому что в лице Саске что-то изменилось, кристаллизовалось. Как лезвие, достаточно остывшее, чтобы его можно было пустить в дело. И Обито, проживший достаточно долго, чтобы распознать этот вид, внезапно почувствовал, как разом протрезвел. — …Тц. Он отвел взгляд, провел рукой по своим растрепанным волосам и пробормотал: — Ты действительно его брат. Саске позволил тишине повиснуть между ними, плотной и тяжелой, как предгрозовой воздух. Обито уже отвернулся, бормоча что-то себе под нос, будто не он только что вскрыл нечто столь важное между ними. Но Саске не последовал за его голосом. Он стоял, неподвижный и уверенный, позволяя двум мыслям скрежетать в черепе, как клинки, слишком долго пролежавшие в ножнах. Он мог бы продолжить в том же духе. Сырым, безрассудным. С оскаленными зубами и яростью, ведущей за собой. Он хотел этого — отчаянно. Было что-то соблазнительное в этой простоте — никаких планов, никаких колебаний, только прямая линия от его скорби прямо к горлу Орочимару. Но это было неумно. И он ненавидел, что это было неумно. Ненавидел, что какая-то часть его — та тихая, расчетливая часть, которая звучала слишком похоже на Итачи, когда тот уставал, — шептала: «Ты проиграешь». А он не мог позволить себе проиграть. Не сейчас. Он резко выдохнул носом. Челюсти сжаты. Сделать по уму. Черт. Он точно знал, что значит «по уму». И именно в этот момент за его спиной открылась дверь. Тихо. Едва заметно. Он почувствовал её. Сдвиг в воздухе. Тепло её чакры, коснувшееся его, словно мышечная память. Ветерок подхватил выбившиеся пряди её волос, заставив их взметнуться в утреннем свете, как шелковые ленты. Когда он обернулся, его встретили зеленые глаза, острее стали. Она шагнула навстречу ветру, словно была его частью. И в этот момент — он больше не хотел быть глупым. Потому что она последовала бы за ним без колебаний. Без вопросов. Даже если это её убьет. И он не мог этого допустить. Он не мог стать причиной, по которой Сакура Харуно ввяжется в бой, который не сможет выиграть, — просто потому, что он не остановился подумать. Потому что был в ярости. Если они собирались сделать это — Если они собирались сделать это вместе — То это должно быть нечто большее, чем просто месть. Это должно быть точно. Контролируемо. Несокрушимо. Никакого места для ошибки. Никаких трещин в плане. Они должны сделать всё так, чтобы не было шанса на провал, потому что провал означал потерю её. А он этого не переживет. Не после всего остального. Он посмотрел на неё тогда — по-настоящему посмотрел. Её выражение лица было нечитаемым. Усталое, может быть. Немного настороженное. Но в её глазах не было сомнений. Ни разу. И боги. Он любил её с такой глубиной, которая пугала его самого. С такой ясностью, что ладони ныли от напряжения. И поэтому он знал — с той же самой мучительной ясностью — Что ему нужно делать сейчас. Даже если это не то, чего он хотел. Даже если это означало сделать шаг назад, прежде чем броситься вперед. Даже если это означало планировать, а не истекать кровью. Он подошел к ней. Медленно. Намеренно — с той же точностью, с какой он вынимал клинок из ножен. Как будто каждый шаг имел значение. Как будто она была тем, к кому не бегут, а приближаются бережно. Когда он остановился перед ней, он не заговорил сразу. Саске просто смотрел на неё. На мягкость и жесткость, которые всегда уживались в ней. На то, как она стояла сейчас — ветер теребил края её волос, глаза были спокойными и широко открытыми, хранящими всё то, что она не произносила вслух. В ней была сталь, она всегда была там, погребенная под румянцем, добротой и открытым сердцем. Он видел это сейчас так же, как видел всегда — с тех пор, как они были детьми. Тогда, когда она сжимала кулаки, даже когда ей было страшно. Тогда, когда она стояла на своем задолго до того, как у неё появилась сила побеждать. Она выглядела как нечто, что он хотел защитить. Но также — Как нечто, что он хотел вознести на вершину мира. Где никто не мог бы коснуться её. Где никто не мог бы смотреть на неё свысока когда-либо снова. Где она могла бы быть именно той, кем является, без извинений или разрешений. У него перехватило горло. И грудь тоже. Потому что дело было именно в этом. В ней. В нем. И в будущем, которое они собирались украсть обратно. Затем — тихо — его руки поднялись. Мозолистые кончики пальцев коснулись её челюсти, обхватив лицо, словно она была хрупкой, хотя он знал, что это не так. Большие пальцы легли в уголки её губ, не двигаясь. Ладони обрамляли щеки, грубые и теплые. Его хватка была легкой, но абсолютной. Уверенной. Непоколебимой. И его глаза — те невозможные, бездонные глаза — встретились с её взглядом с такой ясностью, что у неё перехватило дыхание. Сакура замерла. Она не вздрогнула. Она просто смотрела в ответ. Потому что они всегда так делали. Саске выдохнул носом и заговорил: — Я сделаю то, что они хотят, — его голос был низким. Контролируемым. С острыми гранями и холодным стальным блеском. — Я пойду к старейшинам. Сакура моргнула. Он не отвел взгляд. — Я скажу, что займу место отца. Я сяду в это кресло. Я буду носить это имя. Я надену герб, который они так стараются на меня нацепить. У неё перехватило дыхание. — Но я поставлю одно условие, — его глаза теперь горели — не яростью, но намерением. Чем-то более холодным. Более умным. — Они не произнесут о тебе ни слова. Ни слова. Ни шепота. Ни единого косого взгляда. — Они оставят тебя в покое. В клановом квартале. Рядом со мной. — Его большие пальцы погладили её кожу — лишь раз, достаточно. — Им придется с этим смириться. Пауза. Затем, тише — более интимно: — Они научатся с этим жить. — И его голос стал ещё ниже, как клятва, вырванная из самой глубины его существа: — Потому что, если мы собираемся сделать это — если мы собираемся стоять там и позволять им делать нас своим будущим — то мы станем сильнее, чем они могли себе представить. Его глаза всё ещё были прикованы к её. Горели чем-то новым. Чем-то непоколебимым. — Им нужны наследники. Власть. Контроль. Вздох. — Вместо этого они получат нас. Затем — после паузы, тише, как лезвие, входящее в ножны: — А когда мы станем непобедимы… — его хватка не стала сильнее, но что-то дрогнуло в его челюсти. Что-то темное промелькнуло под сталью его взгляда. — …Я заставлю Орочимару заплатить за всё, что он сделал. Сакура резко вдохнула. — Саске… Он не позволил ей остановить себя. — Это твое, — сказал он. — Если хочешь. Она замерла. Слова не сразу коснулись ее сознания. Не в полной мере. Никто никогда не говорил подобных вещей. Не он. И уж точно не так. Она вглядывалась в его лицо, ища малейший след колебания, но его не было. Был только он — обнаженный, не просящий прощения, предлагающий ей не столько безопасность, сколько суверенитет. И боги. Она любила его той любовью, что никому другому не была понятна. Той, что не имела ничего общего с фантазиями или нежностью. Той, что была построена на верности. На выборе. Снова и снова. Она пошла бы за ним куда угодно. Сожгла бы будущее ради него, если бы это означало возвести нечто лучшее из пепла. Сердце колотилось о ребра. — …Ты просишь меня?.. — Прошу, — ответил он. Так просто. Только правда, обретшая форму в его голосе, как обещание. И ей не понадобилась ни секунда на раздумья. — Хорошо, — выдохнула она. Затем тверже: — Конечно. Потому что она давно уже приняла это решение. Каждый день до этого момента. А теперь оно просто стало официальным. Это было не начало. Это было подтверждение. И завтра — весь остальной мир узнает, как они выглядят, когда они — одно целое. Саске не стал ждать. Не колебался. Он просто подался вперед — медленно, уверенно, неотвратимо — и поцеловал ее так, словно они не стояли на краю чего-то громадного. Словно не собирались начать войну, от которой нельзя повернуть назад. Словно это — она — было единственным, что имело значение. Поцелуй был полон благоговения. Соприкосновение губ, которое ощущалось как клятва. Как пепел и ветер, а под ними нечто более сладкое, нечто, что он хранил только для нее. Его рука скользнула к ее челюсти, вторая мягко легла на бедро, и когда она потянулась ему навстречу — в него — он выдохнул, словно не дышал несколько дней. И когда они отстранились, это произошло не потому, что момент исчерпал себя. Это она прижала его к себе крепче. Обхватив его плечи, она запустила руку в его волосы на затылке, впиваясь пальцами. Кончики пальцев давили на кожу головы, будто она могла разделить с ним эту тяжесть. Будто была готова. Его руки обвили ее талию, и он уронил голову ей на плечо, с трудом сдерживая дрожащее дыхание. Он так и замер. Словно это — стук ее сердца, ее прикосновение — было единственным стабильным, что у них осталось. — …Ты все еще хочешь оставить своих родителей в стороне? — прошептал он, и его голос был шершавым, касаясь ее кожи. Она закрыла глаза. Кивнула один раз. — Да. Пауза. — Хорошо, — сказал он, тихо и теперь уже уверенно. — Тогда сделаем это первыми. Она проронила лишь одну слезу. Та медленно скатилась по щеке, причиняя боль, как та тишина, что наполняла дом за этой дверью большую часть ее жизни. Сакура стояла неподвижно на деревянном крыльце, на котором выросла, — дерево слабо скрипнуло под ее туфлями, хотя в детстве она никогда не замечала этого звука. Или, может, он был, но она просто не обращала внимания. Она прижималась к боку Саске, подавшись к нему так, как старые молитвы льнут к алтарям. Она молчала. Ее голова покоилась на его плече, дыхание было поверхностным. Она впервые видела дом под таким углом — снаружи, со стороны уходящего. И в последний раз. Ничего не изменилось. Лампа на крыльце всё так же мигала. Горшечные растения, которые ее мать никогда не поливала, всё так же поникли у ступеней. Те же ветряные колокольчики висели у двери, перекошенные, слишком запутавшиеся, чтобы издать внятный звук. Там был даже тот же уродливый коврик для ног, о который она вечно спотыкалась, возвращаясь из Академии. Должно быть легко подойти и постучать. Попрощаться. Покончить с этим. Но дверь открылась сама собой. Первым вышел отец, с жестким выражением лица, его осанка была напряженной, словно он уже учуял беду. Мать последовала за ним, ее глаза сузились, как только она заметила их. Его. Саске. То, как ее рука дернулась вперед — а потом отдернулась назад, — сказало всё. Их разочарование было высечено в каждой черточке их лиц. Но потом… медленно… их выражения смягчились. Не от узнавания. Не от прощения. А от иллюзии. Рука Саске на ее талии легко коснулась кожи. Его чакра прошептала у бедра, как второе сердцебиение — его Мангекё тихо вращался, набрасывая вуаль на их зрение, искажая память и восприятие с точностью, доступной только ему. Для них их дочери на крыльце вовсе не было. Она была где-то далеко. В безопасности. Улыбалась. Изучала медицину в какой-то тихой гражданской деревне, где чакра не оставляла шрамов. Хорошая девочка. Послушная девочка. Дочь, которой можно гордиться. Эта ложь была милосердной. И она разбила ей сердце. Она хотела — боги, как она хотела — побежать к ним. Обхватить плечи матери, прижаться щекой к груди отца, прошептать что-то вроде: «Я люблю вас, простите меня, со мной всё будет хорошо». Но ее ноги не двигались. Она оставалась там, прижавшись к боку Саске, цепляясь за него так, словно край утеса уже рушился у нее под ногами. Она моргнула, и новая слеза грозила пролиться. Это не эгоизм, — сказала она себе. Это единственный способ дать им быть счастливыми. Это и значит выбрать нечто большее, чем ты сам. И все же в груди саднило, словно из нее с силой вырвали что-то живое. Рука Саске скользнула выше, медленно и успокаивающе ложась на спину. Родители в последний раз взглянули на улицу — затем развернулись и исчезли в доме. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Никаких прощаний. Ни одного последнего взгляда. Никаких подозрений. Просто чистый, пустой финал. Тот вид прощания, после которого не оставляют цветов — только призраков. Сакура стояла там, молча, пытаясь запомнить каждую деталь. Кривой почтовый ящик. Облупившуюся краску. Тихий скрип качелей на крыльце, которые ветер привел в движение. Это не ощущалось как завершение. Это ощущалось как предательство. Но потом Саске повернулся к ней — бережно, без слов — и протянул руку. Он стер слезу с ее щеки большим пальцем, медленно и осторожно. Она подняла взгляд, ровно настолько, чтобы поймать его глаза, и предложила ему слабую, надломленную улыбку. Это было всё, что в ней осталось. — Спасибо. Она ждала снаружи Зала Старейшин Учиха, выпрямив до предела спину, пальцы нервно комкали край рукава. Все вокруг казалось… застывшим. Приглушенным. Словно само время, замедлившееся до ползучего ритма, лишь испытывало ее, наблюдая за ее мучительным ожиданием. Деревянный коридор утопал в тишине, но это была не та тишина, что дарует покой. Это была тишина, пропитанная весом. Авторитетом. Осуждением. Словно даже стены обладали мнением. Взгляд Сакуры приковал веер, вырезанный на дальней панели — древний герб Учиха, почерневший по краям от солнца и времени. Он не выглядел триумфальным. Он выглядел как нечто, что выжило. И, как оказалось, теперь она сама должна была стать его частью. Она всегда знала, что окажется рядом с Саске. С того самого дня, когда они в детстве спорили на мечах, до ночей, проведенных спина к спине на заданиях, и той ночи, когда он впервые поцеловал её — так, словно это было нечто большее, не ошибка. Конечно, она знала. Но она никогда не представляла себе этого. Она никогда не думала, что будет жить в квартале клана. Что её будут обсуждать за этими дверями те, кто полагал, будто может измерить ее ценность по линии крови. Она никогда не думала, что оставит Цунаде. Оставит свою собственную мечту с коротким извинением и тихо закрывшейся дверью. И все же она была здесь. Стояла в самом логове зверя, пока человек, которого она любила, беседовал со Старейшинами, диктуя им, как все будет. Это должно было ощущаться как победа. Словно все, за что она боролась, наконец склонилось в её сторону. Но всё, что она чувствовала — это грандиозность происходящего. То, как всё вокруг изменилось — быстро и бесповоротно. Архивы пронеслись в ее памяти. Дыхание Саске на ее ключице. Свитки, отброшенные в сторону. Та глупая, дикая усмешка, которую он носил, когда рвал на ней рубашку. Боги, Ино упадет в обморок, когда узнает. Наруто, возможно, самовоспламенится. Но эта мысль едва закрепилась в сознании. Потому что здесь, сейчас, под этими молчаливыми стенами, Сакура чувствовала себя… маленькой. Не слабой. Просто осознавала — она стоит в тени истории. И все же — рядом с ним она никогда не чувствовала себя маленькой. Поэтому, когда двери со скрипом распахнулись, и на пороге показался Саске, у нее перехватило дыхание. Его волосы были слегка взлохмачены, словно он слишком часто проводил по ним рукой. Выражение лица — нечитаемое, но не холодное. Никогда не с ней. Он подошел прямо к ней. — Сделано, — сказал он. Зеленые глаза Сакуры расширились. — Они… кто-нибудь что-то сказал? Губы Саске едва заметно дрогнули. — Они знают, что у них нет выбора. И впервые с тех пор, как она вошла в этот коридор, она выдохнула. Потому что если Саске сказал, что с этим покончено — значит, так и есть. Они могут представить это как долг. Как наследие. Как кровь, имя и власть. Но в глубине души каждый в этом зале видел, чем это является на самом деле. Это не политика. Это Саске Учиха выбирает свое будущее — с ней. И они ничего не могли с этим поделать. Не тогда, когда они нуждались в нём больше, чем он в них. Не тогда, когда каждый Старейшина в этой комнате видел, как юноша Саске стал мужчиной, которого невозможно перехитрить, невозможно устыдить, невозможно контролировать. Не теперь, когда он мог бы послать их к черту со всем их наследием и исчезнуть с ней в любом уголке мира — потому что его отца больше не было рядом, чтобы выследить его. Чтобы опозорить. Чтобы утащить обратно. Ему не нужно было этого делать. Он мог просто уйти. Она знала это. Вместо этого он пошел напролом. Ради нее. Он встал перед высшим кругом власти, который всё ещё удерживал его клан, и ясно дал понять: это то, чего я хочу. Она — та, кого я хочу. Примите это или потеряйте меня. Тяжесть этой правды навалилась на нее сразу же, в тишине после его слов. И Сакура почувствовала это как нечто физическое — словно чья-то рука осторожно сжала ее ребра, ровно настолько сильно, чтобы напомнить: она скрывает что-то огромное. Что-то острое. Он только что подчинил себе всю комнату ради нее, а она — она… Она не сказала ему. Она не рассказала ему ту единственную вещь, которая всё ещё лежала секретом под ее кожей. Вещь, которая разрушила бы иллюзию контроля, которую он только что так идеально выстроил. Она хотела. Боги, как хотела. Он заслуживал правды, даже если она знала, что это ничего не изменит. Он заслуживал большего, чем тишина, которую она продолжала втискивать между ударами своего сердца. Но в горле пересохло. Ее храбрость съежилась где-то за ребрами и наотрез отказывалась помочь. Она была должна ему честность, но всё, что у нее было — это вина. Поэтому вместо слов она потянулась к его руке, и он отдал ее, не задавая вопросов, переплетая свои пальцы с ее, как делал всегда. Теплые. Надежные. Успокаивающие. И Сакура пообещала себе, что скажет — скоро. Когда придет подходящее время. Просто… не сейчас.