Глава 18

Саске был не в себе. Он не спал — по крайней мере, по-настоящему, — а тот короткий отдых, что ему удался, сковал его позвоночник подобно леденящим тискам. Он двигался как клинок, едва вынутый из горна: несокрушимый, незавершенный и слишком раскаленный, чтобы прикоснуться. Ночь не остудила в нем ни скорби, ни ярости. Ни плана, что с момента застывания тела брата вытачивался в его голове. И вот утро — бледное и бескровное — забрезжило над кварталом. Воздух был густым, сохранив в себе вчерашний запах благовоний и дыма. Где-то в глубине поместья клан продолжал траур — но не Саске. Он был в движении. Рюкзак сидел высоко и плотно. Сандалии зашнурованы. Оружие вычищено. А Сакура — без макияжа, с заплетенными волосами — стояла за ним, словно вторая тень, вторя его неподвижности. Их молчание было подобно языку, на котором никому не разрешалось говорить. Они сошли с энгавы, миновали прогоревшие фонари и камелию в горшке, которую Микото когда-то заставила расцвести в зимние холода. Вниз по каменной дорожке. К воротам квартала. К миру снаружи. Но стоило Саске протянуть руку к задвижке, как ворота не открылись — потому что кто-то уже распахнул их с другой стороны. И замер в проеме, подобно приговору. Фугаку Учиха. Свет первым делом выхватил его профиль — резкие тени от решетчатого навеса легли на серебро висков и глубокие морщины у рта. Его халат был черным. Не подпоясанным. Внутренний ворот лежал небрежно, будто он не удостоил себя нарядиться к утру, — но взгляд его был бодр. Пронзителен. Он пригвоздил сына на месте, как сюрикен в момент броска. — Саске, — произнес он низким, недовольным голосом, — ты ведешь себя как дурак. Саске не дрогнул. Просто смотрел ему в упор. — У меня нет на это времени, — пробормотал он. — Тогда найди его, — отрезал Фугаку, полностью перекрывая порог. — Прежде чем убьешь себя, гоняясь за трупом в змеиной коже. Позади Саске Сакура моргнула — всего один раз — и замерла. Она не шевелилась. Дышала едва слышно. Но воздух вокруг нее изменился. Стал зыбким. Настороженным. Саске не оглянулся на нее. Но и от отца взгляда не отвел. — Ты меня не остановишь, — бросил он плоско. Фугаку усмехнулся, кривя рот. — Остановить тебя? — повторил он. — Не льсти себе. Я бы не смог, даже если бы захотел — с тем невезением на сыновей, что выпало нашей семье. Пауза. Затем — бесстрастно, беспощадно: — Одного сына я потерял, а второй настаивает на том, чтобы пустить себя в расход. Сакура не шелохнулась. Но челюсть Саске дернулась. Всего один раз. — Не говори о нем, — отрывисто бросил он. Глаза Фугаку сузились. — Ты думаешь, горе делает тебя неприкосновенным? — спросил он, слегка повышая тон. — Думаешь, если ты уйдешь с девчонкой на хвосте, все вокруг будут шептать «как благородно», а не «как глупо»? Саске не ответил. Фугаку сделал еще шаг. — Твой брат погиб при исполнении, — сказал он тихо, но едко. — А ты думаешь, что побег в глушь с каким-то недоношенным планом мести и медиком под боком поможет… чему именно? Вернет его доброе имя? Исправит то, что уже сделано? Сакура опустила глаза. Не от стыда. Просто… осторожно. Взвешенно. Саске не сдвинулся ни на дюйм. — Речь не о том, чтобы что-то исправлять, — сказал он. — Речь о том, чтобы покончить с этим. — Нет, — отрезал Фугаку холодно. — Речь о том, чтобы избежать того, что тебя пугает. От этих слов Саске чуть вскинул голову. Губа Фугаку презрительно изогнулась. — Ответственность, — произнес он с ядом, достойным дзюцу-печати. — Подотчетность. Остаться здесь. Прожить потерю, а не бежать от нее. Тебе это никогда не давалось. Саске сверлил его взглядом. — И раз уж на то пошло, — добавил Фугаку, глядя ему за плечо, — раз ты так жаждешь принимать безрассудные решения, давай поговорим о том, что еще ты притащил в наш дом. Его взор упал на Сакуру. Острый. Оценивающий. Она не съежилась, а, напротив, выпрямилась. Тон Фугаку упал, словно тяжелый груз. — Всего одна ночь под этой крышей, — сказал он, — а клан уже шушукается. Саске шагнул вперед. Опасно близко. — Не надо, — предупредил он. Фугаку проигнорировал его. — Ты приводишь ее в самый центр нашей скорби, в дом твоей матери, в свою комнату — и чего ты ждешь? Аплодисментов? Благословения? Голос Саске стал смертоносным: — Она — не секрет. — Нет, — огрызнулся Фугаку, — но она и не Учиха. Вот оно. Холодное. Простое. Уродливое. То самое, что крылось за каждым слишком тихим взглядом, за каждым сдержанным кивком и полускрытой гримасой, когда Сакура проходила через ворота квартала так, словно ей здесь было место. Фугаку снова посмотрел на нее. — Тебе здесь не место, — сказал он обманчиво спокойным тоном. Пальцы Сакуры впились в бедро. Не от стыда, а от ярости, которую она не выказывала. Фугаку сделал шаг к ней. — И я имею в виду не клан, — продолжил он почти светским тоном. — Я имею в виду его. Саске напрягся. Тон Фугаку оставался спокойным — пугающе спокойным. Так спокоен человек, который всю жизнь совершенствовал искусство оскорбления без лишнего шума. — Ты думаешь, ты понимаешь, во что ввязываешься? — тихо спросил он ее. — Думаешь, следуя за ним прочь из квартала, ты становишься… кем, собственно? Его партнером? Его равной? — Его взгляд скользнул по рубашке, которая была на ней — рубашке Саске — и вернулся к лицу. — Удобно, — пробормотал он. — На одну ночь. Саске сорвался. Без предупреждения. Без колебаний. Чистое, смертельное намерение — из тех, что не смотрят на то, что перед ними отец. Он кинулся вперед, как клинок. И Сакура среагировала прежде, чем успела подумать. Она перехватила его — по-настоящему — обхватив руками торс, зажимая под ребрами и поперек груди. Ее чакра хлынула наружу, вязкая и тяжелая, рассчитанная на то, чтобы удержать мужчину вдвое крупнее его. От силы рывка ее щека прижалась к его плечу. — Саске, стой! Удар инерции заставил обоих пошатнуться. Он рвался из ее рук — яростно, буйно, почти по-звериному, — но она не отпускала, сжимая объятия, вливая чакру через свои руки в его позвоночник, как утяжеленную сеть. В этом не было изящества. Это было грубое удержание, на уровне полевого медика — так фиксируют полубезумных шиноби, вытаскивая их с поля боя. Его дыхание вырвалось с рычанием: — Пусти меня. — Нет, — прошипела она, смыкая руки еще крепче, прижимаясь к его спине всем телом, как щит, который он не мог игнорировать. — Не так. Не здесь. Не из-за него. Он дрожал — каждая мышца была напряжена, он боролся с ней, боролся с собой. Его руки дергались, будто он хотел разорвать Фугаку на части. Она чувствовала, как под его кожей вспыхивает чакра — горячая, острая, опасная. Она сжала его сильнее, сердце колотилось о его спину. — Саске, — повторила она тише, но тверже. — Не заставляй меня вырубать тебя. Он замер от унижения — от того, что его так держат. От того, что он в этом нуждался. Он мог бы сбросить ее, если бы действительно захотел, но не стал. Не тогда, когда ее руки обнимали его так, будто не давали его ребрам разлететься в щепки. Фугаку невозмутимо вскинул бровь. Саске прорычал: — Мы не одинаковые. Сакура чувствовала, как он дрожит в ее руках — гнев, горе и самообладание разрывали его в тех местах, которые она не могла исцелить. — Думаешь, я не знаю? — выплюнул Саске сорванным голосом. — О женщине, к которой ты сбегаешь тайком? В глазах Фугаку промелькнуло то самое едва заметное расширение зрачков — едва уловимое, но достаточное. Достаточное, чтобы Саске увидел это. Достаточное, чтобы Сакура почувствовала, как всё его тело свернулось в её руках, подобно обнаженному клинку. Ее пальцы сцепились над его грудиной, якоря его. Стабилизируя. Заземляя. Сдерживая. И тогда Фугаку медленно наклонил голову. Взвешенно. Как человек, потянувшийся за скальпелем, который не планировал использовать — но вдруг решил, что пора. — О-о, — протянул он. — Так вот оно что. Сакура замерла, сердце сжалось. Взгляд Фугаку скользнул по ней с ледяным безразличием. Тон оставался обманчиво спокойным, почти обыденным. — Ты намеревался подставить меня, — сказал он. — Поэтому и привел ее сюда. Уложил в свою постель. Словно в зеркало. Саске сжал зубы, рыча сквозь стиснутые челюсти. — С ней ты чувствуешь себя нужным, — продолжал Фугаку. — Это должно быть… о, как освежающе. Особенно учитывая, что больше нигде твою ценность не осознают. У Сакуры перехватило дыхание. Саске застыл, как изваяние. Фугаку продолжал, голос его был обманчиво мягок, словно шелк, скрывающий ржавую проволоку: — Она цепляется. Ты отвечаешь. Простая, грязная сделка. А ты, в своем заблуждении, принял ее за высшую цель. Пальцы Сакуры непроизвольно впились в его ребра, острые ногти царапнули кожу. Глаза Фугаку скользнули по ней — холодные, презрительные, как два осколка льда. — Медик без клана, без наследия, без будущего, кроме подачки Хокаге… разумеется, она устремится к первому же мальчишке, который удостоил ее хотя бы взглядом. Эти слова словно вонзились в самую суть. Даже Сакура почувствовала тупую, ноющую боль, разливающуюся по телу. Но Саске… Саске взорвался. Сакура почувствовала это первой: чакра закипела под его кожей, как доисторический гейзер, яростно, внезапно, вулканически, толкая ее руки так резко, что ладони обожгло. Его пульс гремел под ее пальцами, как боевой барабан. — Саске!.. — прошипела она, сжимая его крепче, направляя потоки своей чакры вокруг его торса плотными, связывающими путами. — Стой… ты теряешь контроль… Он не слышал. Ему было плевать. Его чакра затрещала, как электрический шторм, настолько горячая, что волоски на ее руках поднялись дыбом, предвещая бурю. Окна вдоль всей улицы начали распахиваться. Головы поворачивались. Лица — у кого любопытные, у кого застывшие в ужасе — проступали в тенях и дверных проемах. Учихи смотрели, как ломается другой Учиха. Сакура сменила стойку, еще сильнее обхватывая его руками, практически запирая его в клетку своего тела. Ее чакра хлынула глубже — в точки давления, в нервные узлы, пытаясь удержать бушующую стихию. — Саске… пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не делай того, что нельзя будет вернуть назад. Пре прошу тебя. На долю секунды — на один невозможный, дрожащий вдох — он затих. Фугаку наблюдал за ними, как человек, наблюдающий за распространением огня по комнате, которую он и так уже ненавидел. — Ты не покинешь эту деревню, — отчеканил он. — Если только не хочешь сгнить здесь. Саске вскинул голову, его глаза горели адским пламенем. — Хватит быть идиотом, — голос Фугаку сорвался на крик, хрустнув, как старое дерево под натиском ветра. — Это чудовище уложило троих из нас. Шисуи. Итачи. Меня. — Его голос упал до холодного, смертоносного рычания. — И ты думаешь, что справишься сам? Самонадеянный мальчишка. Сакура сглотнула, ее голос дрожал, словно тонкая нить на ветру. — Пожалуйста… Саске… послушай… не надо… — Отпусти его, — резко бросил ей Фугаку. — Если ему нужно что-то доказать — пусть дохнет, доказывая. Сакура покачала головой, сжимая руки вокруг Саске до тех пор, пока мышцы не заныли от напряжения. — Нет, — выдохнула она в отчаянии. — Нет… нет, Саске… пожалуйста… не смей… И тогда… Саске шевельнулся. Он не разорвал ее хватку. Он выскользнул из нее — как вода сквозь пальцы, как тень, избегающая света, используя натяжение ее собственной чакры, чтобы вывернуться из ее рук одним резким, яростным движением, которое едва не вывихнуло ей плечо. Сакура споткнулась, подавшись вперед. — Саске!.. Он не ответил. Он развернулся. И звук удара расколол тишину квартала, как ломающийся позвоночник. Чистый, сокрушительный хук в челюсть — такой быстрый, что Фугаку не успел уклониться, такой точный, что в нем не было даже ярости. Только холодное, отточенное мастерство. Голову Фугаку мотнуло в сторону. Его сандалии проскрежетали по камню. Он удержался на ногах прежде, чем упасть — но лишь чудом. Из окон донеслись вздохи. Кто-то прошептал его имя. Кто-то другой — имя Саске. Руки Сакуры зависли в воздухе, бесполезные, дрожащие, словно птицы, так и не взлетевшие. Саске стоял над отцом, его грудь тяжело вздымалась, дыхание было острым, как битое стекло. Его Шаринган вращался — медленно, намеренно, фатально. Фугаку выпрямился, в углу рта показалась кровь, челюсть уже начала опухать. Он поднял голову, и первые его слова были тихими: — Ты ударил меня. Голос Саске был еще тише: — Ты заслужил худшего. Рука Сакуры наконец коснулась его — нерешительно, дрожа, замерев у его рукава, словно она больше не была уверена, что ей позволено к нему прикасаться. Он просто тяжело дышал, его плечи подрагивали от ярости, которую он не мог унять, а след от её объятий всё ещё жег его ребра, как клеймо. Фугаку вытер кровь с губы, не сводя глаз с сына. Он не пошатнулся. Не дрогнул. И когда он заговорил, голос его был низким, но твердым, как железо, выкованное в горниле ада. — Значит, вот оно как, — сказал он. — Ты закатываешь истерику. Бросаешься на отца. На глазах у своего клана. На глазах у неё. Он сплюнул кровь на гравий сада. — Ты не просто слаб, — произнес он. — Ты жалок. Саске напрягся, всё еще тяжело дыша, словно от каждого вдоха его легкие разрывало на части. Фугаку выпрямился и шагнул вперед с таким авторитетом, которому не нужна была чакра, чтобы заставить воздух вибрировать. — Хочешь драться со мной? — спросил он. — Хорошо. Тогда будь мужчиной. Он остановился прямо перед ним. И затем — холодно, окончательно: — Проваливай. Слова упали, как удар молота. У Сакуры перехватило дыхание. Голос Фугаку стал резким, как удар плети. — Ты думаешь, это твой дом? — прошипел он. — Думаешь, если ты приволок какую-то чужачку в свою комнату, это делает тебя мужчиной? Делает тебя главным? Его взгляд, как лезвие, полоснул по Сакуре, оставляя жгучий след. Затем снова вернулся к Саске. — Если хочешь трахать первую встречную гражданскую, — бросил он плоско и язвительно, — делай это под собственной крышей. Не под моей. Сакура вздрогнула. Не внешне — внутри, где-то глубоко. Тот самый вздрагивание, которое не отражается на лице, а лишь встает комом в горле, сдавливая жизнь. Шаринган Саске вспыхнул так ярко, что прорезал красным утренний свет, словно разрывая саму ткань реальности. Но Фугаку и глазом не моргнул. — Ты хочешь жить так? — сказал он, проходя мимо него. — Жить без дисциплины, без чести, без клана? Он полностью развернулся к нему. — Тогда уходи. Саске молчал, словно окаменевший. — Ты думаешь, чакра делает лидера? — выплюнул Фугаку. — Ты думаешь, Итачи ради этого погиб? Чтобы ты… орал во дворах, спускал свой характер с поводка и таскал за собой девчонку, как оружие, которым ты даже не умеешь пользоваться? Голос Саске сорвался на хрип — низкий, дрожащий от ярости, словно дикий зверь, загнанный в угол. — Не говори о нем. — Буду, — отрезал Фугаку. — Потому что он умер с большим достоинством, чем ты показал за двадцать лет. Саске снова бросился вперед. В этот раз быстрее. Без предупреждения, без сдержанности, больше ничего не стояло между ним и человеком, который всё ещё называл себя его отцом. Но прежде чем он успел до него добраться — Сакура встала между ними. Она метнулась вперед, как клинок, обнаженный в тишине, готовый защитить. Ее рука поднялась — не к Саске, не для того, чтобы удержать его, — а чтобы остановить Фугаку. Прямая, твердая ладонь, выставленная в сторону человека, который зашел слишком далеко. Другая ее рука замерла у ребер Саске — на всякий случай, просто для подстраховки, — но ее взгляд… Ее взгляд был пригвождающим. И смертоносным. — Не говорите больше ни слова, — произнесла она. Голос не сорвался на крик, но он пополам разрезал двор. Бровь Фугаку дернулась — едва заметно. — Прошу прощения?.. Она не моргнула. Не опустила подбородок. — Вы говорите о достоинстве так, будто когда-то даровали его своим сыновьям, — сказала она ровно. — Будто они унаследовали его от вас. Саске застыл. Он тяжело дышал за ее спиной, все еще напряженный, как пружина, но он слушал. Воздух изменился. Сакура сделала шаг ближе. Без страха. Без тени сомнения. — Он злится не потому, что он слаб, — сказала она. — Он злится потому, что он все еще пытается. Пауза. Затем — резче, холоднее: — Вы должны стоять на коленях, — сказала она. — Умолять его остаться. Потому что когда он выйдет за эти ворота, вы потеряете не просто сына, — она бросила взгляд через плечо на Саске и снова посмотрела на Фугаку, — вы потеряете последнего человека в этом клане, которому было не плевать на ваше мнение. Фугаку позволил тишине повиснуть в воздухе, словно дыму. Затем с тихим, полным издевки фырканьем он поправил воротник, который Саске смял своим ударом. — Валяйте, — сказал он плоско, почти скучающе. — Бегите. Убейтесь в поисках этой змеи. Секундное затишье. — Вы избавьте меня от хлопот. Слова упали, как камни. Кто-то ахнул за приоткрытым сёдзи. Кто-то пробормотал проклятие. Казалось, квартал сжался вокруг них. Сакура резко перевела взгляд на Саске. Его трясло. Не так буйно и взрывно, как раньше, а холоднее, глубже. Это была дрожь, затаившаяся под ребрами, в самом позвоночнике, под кожей. Дрожь, рожденная в момент, когда ты окончательно перестаешь надеяться, что человек может быть другим. Он смотрел на Фугаку с горящей ясностью Шарингана, сжав челюсти так крепко, что заскрипели зубы. Но затем… Он посмотрел на неё. И в этот миг все изменилось. То, что промелькнуло между ними, было осознанием. Признанием. Тем самым, от которого перехватывает дыхание, от которого мир затихает, а что-то древнее и неизбежное ложится между сердцами весомым грузом. Это больше не было порывом. Не было удобством или стечением обстоятельств. Это был выбор. Общий. Сакура подошла ближе, каждое ее движение было медленным, уверенным, намеренным. Она подняла руки, обхватив ладонями его лицо — большие пальцы коснулись скул, заземляя его, заявляя на него права без единого слова. Его дыхание сбилось. Она склонилась к нему, коснувшись носом его щеки, прежде чем ее губы замерли у самого края его уха. — Пошли, — прошептала она. Мягко. Его глаза закрылись на мгновение — ровно на столько, чтобы ярость переплавилась во что-то острое вместо безумного. Когда он снова открыл их, он посмотрел на Фугаку. Взгляд как смертный приговор. Прощание. Декларация. Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Саске не произнес ни слова. Он направился прямиком к ящикам. Сначала шкаф под окном. Затем потайное отделение в полу у алтаря. Затем полка над кроватью. Все открывалось короткими, дергаными движениями, будто его руки не доверяли сами себе. Сакура медленно вошла внутрь. Она не села. Пока не заговорила. Просто наблюдала, как он прочесывает собственный комнату — не бездумно, не хаотично, а методично. Будто он наизусть помнил, где что спрятано. Он открыл еще один ящик — петли скрипнули — и вытащил два толстых, потертых свитка. Не техники. Не оружие. Деньги. Рё, перетянутые лентами и упакованные в промасленную бумагу. Где-то запечатанные, где-то россыпью. Достаточно, чтобы год оплачивать аренду в центре Конохи. А может, и дольше. Он бросил их в растущую кучу на полу рядом со своим рюкзаком. Сакура уставилась на деньги. — Мне нужно… откуда… откуда у тебя вообще столько?.. Он не ответил. Он уже поддевал доску пола под футоном. Еще один мешочек. Еще один сверток. Лакированная шкатулка, невзрачная снаружи, набитая купюрами. — Это не может быть только с миссий, — сказала она. Саске выпрямился, руки напряжены, челюсть сжата. — Я копил, — бросил он отрывисто. — Последние два года. Сакура моргнула. — Но… — За первый год ничего нет, — перебил он. — Он удерживал выплаты. У нее все сжалось внутри. Он открыл дверь шкафа. Отставил в сторону маленький деревянный ящичек и вытащил рассохшийся от времени сундук. Внутри монеты. Еще наличность. — Мы купим дом, — отрезал он. — С меня хватит этого воздуха. Глаза Сакуры следили за его движениями — быстрыми, точными, почти яростными. В гневе он всегда был тихим. Холодным. Сдержанным. Но не сейчас. Это не было медленным тлением. Крышку сорвало. — С меня хватит ходить вдоль этих стен так, будто я им что-то должен, — сказал он. — Мы уберемся из этого чертова места. Сакура медленно пересекла комнату. Он почти стоял на коленях, вытаскивая очередной свиток из-за комода. Его руки все еще дрожали — совсем чуть-чуть, но не от усилий. От всего остального. Она присела рядом с ним, мягко положив руку ему на спину. — Саске. Он не посмотрел на нее. Ее пальцы прижались к его позвоночнику. — Твоя мать, — тихо сказала она. — Она спит. Ты ее разбудишь. На секунду он замер. Тишина стала густой. Затем его плечи опустились. Совсем немного. Пальцы ослабили хватку на свитке. Острие его ярости загнулось внутрь, как пламя, укрывшееся от ветра. Когда он наконец заговорил, голос был тише. — Они все еще у тебя? — спросил он. Она моргнула. — О чем ты? — Книги, которые я тебе давал. Сакура моргнула снова, на этот раз медленнее. В груди потеплело. — Да, — сказала она нежно. С уверенностью. — Все до единой. Он коротко кивнул. Не улыбнулся. Не поднял глаз. — Хорошо, — пробормотал он. Затем, выдохнув: — Заберем остальное. Она наблюдала за тем, как он двигается — теперь спокойнее, не лихорадочно, а сосредоточенно. Намеренно. Его гнев не исчез. Он просто сконденсировался — превратился в движение, в намерение, в жестокую, тихую эффективность человека, который годами готовился к разрыву, но никогда не произносил этого вслух до сегодняшнего дня. Сакура всматривалась в его лицо. Оно все еще было напряженным. Все еще хранило след ярости и оскорблений. Но руки больше не дрожали. И впервые с момента стычки во дворе его движения не напоминали бегство. Они напоминали уход. Вместе. Архив Учиха был прекрасен — высокий, куполообразный, тихий, как молитвенный зал. Потолки были инкрустированы символами из черного камня, а на дверях был вырезан веер клана в идеальной зеркальной симметрии — один прямой, другой перевернутый. Равновесие и огонь. Власть и тлен. Сандалии Сакуры почти не издавали звуков на полированном полу. Человек на входе не поднял головы. Он больше никогда ее не поднимал. Хранитель Архива сидел на своем мате, как и всегда, со спиной прямой, несмотря на годы, устремив затуманенный взор куда-то далеко мимо них. Он ослеп почти двадцать лет назад — выжег глаза сиянием собственного Мангекё, когда Итачи еще был генином, а Саске еще не узнал значения слова «травма». Его определили в архив — вежливая формальность, похожее на почетную ссылку. Когда-то он поклонялся книгам. Теперь ему нравилось говорить о них. Этим утром он лишь пробормотал под нос строчку. Возможно, из «Чернил, что помнят всё». Пальцы, словно призраки, скользнули по открытому свитку. Сакура почувствовала укол жалости. Саске — нет. Он двигался как тень, увлекая её за собой — быстро, уверенно, чисто. Их чакры слились в идеальном ритме АНБУ и медика, становясь невидимыми для всех, кто не касался их физически. Никто не ожидал, что Учиха станет обворовывать Учих. Уж точно не он. Сакура проскользнула мимо незрячего взгляда старика, сердце её сжалось. Она не оглядывалась. Перед ними открылся главный зал — стеллажи возвышались, как хребты древних богов; книжные шкафы были вырезаны из истинного камня Учиха: тяжелого, темного, как пламя, и пронизанного прожилками серебряной пыли, ловившей даже самый слабый свет. Воздух был студен. Пахло чернилами, лаком и запечатанной чакрой. Саске не колебался. Он направился прямиком в северный сектор — туда, где запретные тексты ждали за решетками заговоренных полок и печатей, настроенных на распознавание крови. Большинство не преодолело бы и первый замок. Он прошел сквозь пять за считанные секунды. Сакура последовала за ним во тьму. Печати поддавались с мягкими щелчками — тихими подтверждениями того, что он всё ещё принадлежит этому месту. Саске засунул руку в первую открывшуюся камеру и вытащил пачку толстых свитков, каждый из которых был помечен старым чернильным веером и кодом печати — настолько устаревшим, что Сакура едва его узнала. Он быстро вскрыл их и начал переносить содержимое в свежие свитки хранения четкими, стремительными движениями. Сакура поймала первый на лету и засунула в рюкзак. Он уже взялся за следующий. — Ты знал все замки, — промурлыкала она, не то чтобы сильно удивившись. — Я Учиха, — сухо бросил он. — Мы записываем всё. А потом забываем, что это существует. Свиток. Печать. Бросок. Она поймала ещё один. Он двигался дальше. — Раньше за этим следил Обито, — добавил он. Сакура моргнула. — Что? — Камуи. Туда и обратно. Книги, которые мы не могли достать. Архивы, в которые нам не давали хода. — Тонкий кодекс с окровавленными краями раскрылся в его руке. Он пробежал его глазами, нахмурился, но всё равно запечатал. — За неделю он украл половину теории тайдзюцу Скрытого Камня. Она снова моргнула, медленнее. — Погоди… он крал их для тебя? Саске выгнул бровь. — Для нас. — Ты имеешь в виду клан. — Я имею в виду саму идею клана. Очередной свиток полетел в её сторону. Она едва его не упустила. Он не прекращал работу. — Мы правда делаем это? — спросила Сакура. В её голосе не было обвинения. И сомнения тоже. Только тишина. Вдох между шелестом старой бумаги и треском печатей. Саске замер на секунду. Свиток в его руке остался полуоткрытым, пальцы вцепились в край. Челюсти плотно сжались, на скуле заиграл желвак. Он поднял взгляд — темный, пристальный, нечитаемый. Затем он посмотрел на неё. По-настоящему. Воздух вздрогнул. Сакура шагнула ближе, её рука потянулась к нему — не чтобы остановить или отчитать. Просто чтобы коснуться. — Я не хочу, чтобы ты делал то, о чем потом пожалеешь, — прошептала она. Его взгляд не опустился. Не дрогнул. Он медленно, намеренно закрыл свиток, но не убрал его. Просто держал так, будто это больше не имело значения. Затем он заговорил. — Пожалею? Голос был низким. Почти сорванным. — Я жалею о том, что остался, — сказал он. — Каждый божий день, что я провел здесь, пытаясь вылепить что-то из этого места. Он сделал шаг к ней. — Я жалею о том, что думал, будто это важно. Что этого когда-нибудь будет достаточно. Еще шаг. Теперь совсем близко. — И я жалею, — добавил он, сузив глаза, — что позволил ему так говорить о тебе. У Сакуры перехватило дыхание. Саске был в считанных дюймах от неё, от него волнами исходил жар — гнев, да, но и что-то ещё. Он выглядел так, будто не спал несколько дней, словно единственным, что удерживало его в настоящем моменте, была она. — Мне плевать на дом, — сказал он, и голос его упал еще ниже. — На клан. На фамилию. Но ты… Он не закончил фразу. В этом не было нужды. Рука Сакуры всё ещё была поднята — застыв на полпути между сомнением и чем-то гораздо более опасным. Она коснулась его ключицы. Он резко вдохнул. Свиток выскользнул из его пальцев. И тогда Саске сорвался. Руки на её бедрах, он рванул её на себя, отрывая от пола, словно она ничего не весила. Её вскрик утонул в его рту, когда он поцеловал её — грубо, без тени осторожности. Стеллажи за её спиной застонали от удара, когда она врезалась в них спиной. Свитки задрожали. Один с мягким стуком упал на пол. Священная тишина разлетелась вдребезги. Пальцы Сакуры запутались в его волосах. — Саске… Он не слушал. Он уже задрал её рубашку — подставив её кожу холодному, пыльному воздуху архивов — и припал губами к её ключице, словно захватчик к отвоеванной земле. Зубы царапали кожу. Губы следовали за ними. Синяк расцвел под её кожей, как чернила, растекающиеся по забытой странице. — Ты моя, — прорычал он ей в шею. — Не их. Её дыхание сбилось, ноги обхватили его талию, спина выгнулась навстречу — предлагая, приветствуя, вызывая. Его губы сомкнулись на соске, язык скользил медленно и властно. Свитки выпадали из пазов за её спиной, когда он подталкивал её выше. Её ладони уперлись в полку для равновесия, но глаза не отрывались от него — широкие, ошеломлённые, голодные. Почтение к этому месту когда-то что-то значило. Знания. Порядок. Дисциплина. Не теперь. Не тогда, когда он стягивал её бельё так, будто оно оскорбляло его взор, дергая за пояс, пока тот не поддался с резким треском и не повис бесполезно на одном бедре. Не тогда, когда её руки вцепились в его штаны, помогая. Нуждаясь. Его дыхание прервалось — резко и низко — прямо у её горла, когда она притянула его ближе. Он не дал ей времени подумать. Не дал времени себе. Он спустил брюки ровно настолько, насколько нужно. В самый раз. Её бёдра сжались вокруг его поясницы, инстинкт и желание вели её тело там, где слова были бесполезны. Его руки легли на её ягодицы, приподнимая выше, пока она не ахнула от угла, под которым её спина ещё глубже вдавилась в резные края полки. Было немного больно. Ей было всё равно. Рот Саске был на её шее — открытый, горячий, оставляющий след, похожий на ожог. Он замер чуть выше её груди, тяжело дыша прямо в кожу, и голос его был таким хриплым, что казалось, он скребет по костям: — К черту их всех. Она едва успела выдохнуть, прежде чем он вошёл в неё. Одним сильным, глубоким толчком. Разом. Всё её тело вздрогнуло — голова ударилась о полку, дыхание застряло в горле, пальцы впились в его плечи, словно ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не улететь прямо со стены. — С… Саске… Он проглотил этот звук своим ртом — поглощая её вздох поцелуем, в котором были только зубы, дыхание и синяки от спешки. Его рука скользнула с бедра на её ногу, направляя её конечности ещё плотнее вокруг него, заставляя её раскрыться, заставляя почувствовать каждый дюйм того, как он дрожит от сдержанности. От усилий не дать волю тому, чего он хотел — чего не должен был хотеть здесь — что каждая клетка его существа умоляла забрать. Он вышел лишь наполовину, прежде чем толкнуться снова, сильнее, глубже, прижимая её к стеллажу ещё яростнее, пока вокруг них не посыпались новые свитки мягкими, обваливающимися стопками. Священные руины, растущие у её ног. Она застонала ему в губы. И он прохрипел ей в ответ — низко, надрывно. Это был звук, который он издавал только тогда, когда что-то пробивало его слишком глубоко, чтобы это можно было скрыть. Его большой палец скользнул по внутренней стороне её бедра, выше и выше, пока не коснулся влажного жара там, где они соединились. Он надавил — легко, почти экспериментально — и она вскрикнула ему в губы, её бёдра непроизвольно дёрнулись. — Это, — пробормотал он, и дыхание его задрожало. — Сделай это снова. Она сделала — неосознанно. Её тело просто последовало за ним, подаваясь навстречу его следующему толчку. Он выругался — тихо, но зло — уткнувшись лбом в её плечо, зубы задели её кожу, потому что ему нужно было во что-то вцепиться, за что-то закрепиться. Её пальцы скользнули в его волосы, потянув за них — сначала осторожно, затем сильнее, когда он толкнулся вновь. Он содрогнулся, его бёдра задвигались в рваном ритме, словно это ощущение подожгло его изнутри. Он поднял её ещё выше — её спина теперь была почти горизонтально, полка впивалась в плечи, пока всё остальное её тело покоилось в его руках. Её грудь вздымалась с каждым вдохом, мягко подпрыгивая при каждом движении, соски терлись о его рубашку в сводящем с ума, мимолетном контакте. Воздух между ними стал густым — тёплым, пыльным, наполненным шелестом старых страниц и их прерывистым дыханием. — Посмотри на меня, — прохрипел он. Её изумрудные глаза распахнулись. Шарингана не было, но взгляд его был темным — темнее теней архива вокруг них, темнее всего, что она когда-либо в нём видела. Яростный. Пронзённый горем. Желающий её так глубоко, что это граничило с жестоким благоговением. Когда она встретилась с ним глазами, его следующий толчок был беспощадным — настолько глубоким, что у неё по краям зрения всё побелело, и сдавленный звук вырвался из её губ прежде, чем она смогла его сдержать. Его рот врезался в её — неаккуратно, отчаянно, почти неуклюже, и от этой неуклюжести у неё заныло всё внутри. Он целовал её так, будто ему нужно было дышать через неё. Будто мир снаружи уже сгорел дотла. Одной рукой он крепко держал её за бедро, другая скользнула вверх по позвоночнику, пальцы запутались на затылке, сильнее прижимая её рот к своему, пока он брал её всё глубже и быстрее, и каждое движение вырывало тихий стон из её горла. Её ноги задрожали у него на пояснице. Он это почувствовал. Его большой палец снова скользнул между их телами, проведя один раз — медленно, знающе. Она ахнула — резко. Полки дрожали, словно от землетрясения. Свитки, словно водопад, посыпались вниз. И она распалась в его руках — сжимаясь, пульсируя, впиваясь в него так, что ногти оставили полумесяцы на его спине. Ее вскрик, эхом отразившись от камня, дерева и вековых сказаний Учиха, будто высекал на ней ее имя. Он застонал — надрывно, хрипло — пряча лицо в ее шее, пока ее бедра сотрясались в спазмах. — Сакура… черт… старик слепой, а не глухой. Он толкнулся еще раз — глубоко, всем телом — и излился внутри нее с низким, гортанным звуком, что потонул в ее плече. Все его тело дрожало, пока он удерживал ее, прижатую к полке. Это было похоже на исповедь. На крах. На миг, когда он решил, что все наследие Учиха может сгнить, лишь бы чувствовать тепло ее кожи. Они оставались так — задыхающиеся, дрожащие, цепляющиеся друг за друга — пока пыль не улеглась, а упавшие свитки не перестали кататься по полу. И тогда — Очень тихо, почти шепотом, все еще находясь внутри нее, все еще прижимаясь кожа к коже, Саске выдохнул ей в шею: — Мы больше никогда сюда не вернемся. У нее перехватило дыхание. Руки сомкнулись на его затылке. — …Нам и не нужно, — прошептала она. Он не ответил. Просто прижался своим лбом к ее, их носы соприкасались, дыхание было общим. Она поцеловала его, просто чтобы удержать этот миг. Конец чего-то одного. Начало чего-то другого. Это был самый медленный поцелуй за последние недели — неторопливый, тягучий, дурманящий. Тот поцелуй, который не просит большего, а просто нежится в жаре того, что уже было взято. Его губы приоткрылись под ее напором, будто он забыл, как говорить, будто ее губы были единственным языком, который у него остался. Она обхватила его лицо обеими руками, ладони грели его раскрасневшуюся кожу, кончики пальцев дрожали, касаясь изгиба челюсти. Его волосы были влажными от пота — ее или его, она не знала — и жар, исходящий от него, казался лихорадочным, живым. Большие пальцы нежно прошлись по его вискам, стирая соль и испарину — так успокаивают того, кто только что вырвался из кошмара. Их лбы соприкоснулись, дыхание переплелось. Ее губы снова коснулись его — на этот раз мягче, словно она могла вытянуть из него всю ярость и боль одним лишь ртом. Затем она это почувствовала. Холод. Осознание. Ее ноги соскользнули с его талии, тело расслабилось, и только тогда она заметила дрожь в собственных руках. Ее рубашка — его рубашка — была разорвана. Белье безнадежно испорчено. Чуть ниже ключицы наливался синяк в форме его губ. Она вздрогнула. Это не было сожалением, но это пугало. Он почувствовал это. Руки сжались вокруг нее сильнее, одна ладонь защитно легла на спину, другая все еще поддерживала ее бедро, будто она могла сломаться, если он отпустит. — …Слишком? — спросил он негромко. Без тени стыда — Саске не знал, что такое стыд — но теперь тише. Будто это имело значение. Будто она значила больше, чем всё, что еще уцелело в этом мире. Она моргнула — всего раз — и в ее глазах мелькнуло что-то острое. Уголок рта приподнялся, не совсем в улыбке. — Я пойду так далеко, как ты меня уведешь, — ответила она тихо, иронично, сбившимся голосом. Она прижалась к нему — крепко. Вдохнула запах его кожи там, где шея переходила в плечо. — Кажется, мы что-то осквернили, — мягко произнесла она. Единственным его ответом стало мимолетное касание губ к ее волосам. И тут — Упала книга. Звук был негромким, почти вежливым. Бумага прошелестела сама об себя, когда книга сорвалась с высокой полки. Рука Саске метнулась вперед — он поймал ее раньше, чем она коснулась пола. Удержал ее между ними. Сакура слегка отстранилась, нахмурив брови. Ее пальцы коснулись корешка. Затем ее голос упал: — …Это книга Цунаде. В животе всё неприятно сжалось. Потому что ее здесь быть не должно. Потому что она знала этот переплет. Видела его раньше. — …Как она сюда попала? — спросила она. Саске даже не моргнул. Он точно знал, как.