Глава 6

В ее маленьком, тщательно обустроенном доме пахло корицей, воском и старой, доброй древесиной. Запах покоя. Запах крепости. Диван в гостиной был мягким и принимающим, плед с узором из листьев лежал аккуратно свернутым, будто только что вынутой из шкафа надеждой. На кухне, за арочным проемом, высокие окна впускали лунный свет, и пылинки, обычно танцующие в солнечных лучах, теперь замерли, притихшие, как и все в этом доме. Каждая вещь: потертый столик со следами от чужих чашек, старый квадратный телевизор, глубокая ванна на втором этаже, была ее личным выбором, ее щитом против мира. Она собирала этот дом по крупицам, как археолог, откапывающий свидетельства нормальной жизни, которой у нее никогда не было. И теперь этот щит был пробит. Посреди гостиной, на ее диване, сидел бледный Уилл Байерс, а над ним, словно грозовые тучи, стояли Джойс и Хоппер. Их приход ворвался в ее уединение не как визит, а как вторжение. Воздух звенел от непроговоренных вопросов и страха, который витал плотнее, чем запах корицы. Хоппер нарушил молчание. Его голос, низкий и измотанный, прозвучал как скрежет замка в ее тихой крепости. — Так кто ты, мисс Паркер? — выдохнул он, и в его тоне не было любопытства, был ультиматум. — Уилл ранен, в городе завелась дрянь, а ты, как на грех, в самой гуще. У меня кончилось терпение на загадки. Аделина не отвечала. Она стояла у входа в гостиную, спиной к кухне, где на круглом столе, застеленном желтоватой скатертью, лежала недочитанная книга, ее сегодняшнее убежище. Она смотрела в гостиную, но видела не их. Она видела другой свет. Слепящий, безжалостный, белый. Как вспаханное поле боли. «Образец 07-Лазарус. Займите позицию. Начинаем протокол № 14-Б.»—всплыло в ее голове. Ее пальцы сжали косяк двери так, что суставы побелели. Она вдохнула запах своего дома, запах безопасности, и выдохнула слова, которые были выжжены в ней, как клеймо. — Вы хотите знать, что я такое? — ее голос прозвучал тихо, но с металлической четкостью, будто она зачитывала инструкцию по эксплуатации неисправного механизма. — Я… испорченный медицинский инструмент. С самоосознанием и посттравматическим синдромом. Вам нужны подробности? Она сделала шаг вперед, в свет лампы. И от ее взгляда, пустого, отрешенного, смотрящего куда-то сквозь стены, в другое время, в другое место, Джойс невольно отшатнулась, наткнувшись на диван. — Меня не похитили, — продолжила Аделина, и каждое слово было ледяной галькой, падающей в теплую воду комнаты. — Меня продали.   1973 год, Хантсвилл, Алабама. Ей было семь лет. Тогда она была ещё Пасификой Кинман. Это началось не с белых халатов. Это началось с того, что она упала с дерева и сломала руку. Кость торчала из-под кожи, а на детском лице застыл ужас и до боли раздевающий крик. Её мать, рыдая, пыталась звонить врачу, но отец грубо бросил трубку: — Никаких врачей! Ты знаешь, что говорят о нашей семье!. Аделина, семилетняя, прижала руку ближе к себе, сама не зная, что делает. Её охватила одна мысль: «Не плачь, не больно, не плачь». Она прижала ладонь к окровавленному участку, чувствуя, как пальцы горят, а в висках стучит. Она не знала слов «регенерация» или «биополе». Она просто хотела, чтобы боль ушла. И она ушла. Свет, исходивший от её ладони, был тусклым, едва заметным, но его хватило. Кость встала на место, рана затянулась розовой пленкой. В дверях, бледные как полотно, стояли её родители. В глазах отца был не ужас, а расчёт. В тот вечер она впервые услышала слово «лаборатория» и поняла, что её «помощь» это не дар, а проклятие, которое её же и погубит. Через пару недель кухня в их доме, пахла не домашним уютом, а ложью. — Это лучший выход, Пасифика. Ты особенная. Там тебе помогут, — говорит мать, не глядя на нее. Отец перебирает пачку денег на столе. Его пальцы жадно скользят по купюрам. В его глазах не было боли, только холодный расчет. Не «прощай», а «сколько». — Государственное попечение. Уникальное заболевание, — говорит чужой мужчина в костюме. Ее сажают в черную машину. Она не плачет. Нет. Она еще не понимает. Она лишь видит, как ее мать, не дождавшись, пока машина скроется за поворотом, поворачивается и быстро идет назад, к дому. К деньгам. 1986 год, Хоукинс  — Мои родители, — голос Аделины сорвался, она снова была в своей гостиной, видя бледные, искаженные ужасом лица. Запах корицы теперь казался ей приторным и чужеродным. — Они заключили очень выгодную сделку. «Государственное попечение». «Уникальное заболевание». А по факту… они получали регулярные платежи. За свою дочь. Она видела, как по лицу Джойс расползается молчаливое отчаяние. Как Хоппер застыл, а Уилл, сидевший в кресле, вжался в него, его глаза были полны боли. — Деньги, на которые я купила этот дом… — ее голос дрогнул, и она на мгновение замолчала, чтобы прогнать прочь ощущение холодного пола под ногами, — это та самая плата. Они копили их на свою безбедную старость. Я была их пенсионным фондом. Аванс за мою жизнь. Но когда я сбежала… я забрала их. Это все, что у меня от них осталось. Она посмотрела на Хоппера, вызывающе, почти с ненавистью. Ждала его сарказма, его неверия. — Куда они делись? Родители? — его голос был ровным, профессиональным, но в его глазах, прищуренных от напряжения, бушевала буря. — Не знаю. И знать не хочу. — Аделина отвернулась, ее взгляд упал на старый телевизор. Она резко зажмурилась. — Для меня они умерли тогда. Лаборатория называлась «Проект Лазарь». Она произнесла это название, и комната сжалась, стала тесной. Пахло уже не корицей, а сладковатым запахом озона от медицинского оборудования и страхом, едким, как желудочный сок. — Их интересовала регенерация. Создание живого биологического инструмента для поля боя. — она говорила монотонно, как автомат, отстраненно, будто о ком-то другом. — Они не пытали меня. Они… калибровали. 1974 год, Подземный комплекс проекта «Лазарь», уровень B7. Ей восемь лет. Ее имя «Образец 07-Лазарус». Белая комната без окон. В центре два стола. На одном мальчик, его лицо залито слезами, рот растянут в беззвучном крике, а его тонкие запястья впиваются ремни, оставляя кровавые дуги. На другом столе она. — Начнем с низкого порога. Стимуляция нервного пучка С-7.— прогремел  голос, отражаясь эхом по всей комнате.  Где-то щелкает переключатель. Мальчик дергается, тело выгибается в немой судороге. Тихий, прерывистый стон срывается с его губ.  — 07-Лазарус. Стабилизируйте его показатели.— приказ, который не требует возражений.  Она знает, что будет, если откажется. Боль усилится. Она протягивает руку. Ее маленькие пальцы касаются лба мальчика. И тут…Не просто ощущение. Это взрыв. Белый, горячий нож входит в ее собственное плечо, проходя по нервным путям, выжигая все на своем пути. Ее мышцы сводит тот же самый спазм. Она чувствует, его страх, его растерянность, его детское «мама» впивающееся в ее мозг, как раскаленные иглы. Она не плачет. Научилась не плакать в первый же год. Она просто лежит, впитывая его агонию, превращая ее внутри себя в тупую, гудящую боль. Ее собственное тело трясется, но ремни, вокруг талии и ног, держат его неподвижно. Она словно губка. Словно фильтр. Канализационный сток для чужого страдания. Мальчик затихает, его дыхание выравнивается. Она лежит, ощущая во рту вкус крови, прикусила щеку, чтобы не закричать. — Показатели в норме. Перенос успешен. Фиксируем время стабилизации: три минуты восемнадцать секунд. Увеличим интенсивность для следующего теста.— голос над головой  такой же безразличный, как скрип ручки, делающей пометки на бумаге. 1978 год, Подземный комплекс проекта «Лазарь», уровень B7. Ей двенадцать. Аделину  подводят к стеклянной колбе. Внутри лежит окровавленный кролик, его лапка почти оторвана, и держится лишь на лоскуте кожи. Он тихо поскуливает, и этот звук буравит ей мозг. — Вам не нужно его касаться. Проекция на дистанции. Сосредоточьтесь на визуальном контакте.— за спиной стоит врач, на глазах очки, в руках планшет с бумагой для записей.  Она смотрит в стеклянные, полные боли глаза животного и ненавидит этот момент. Момент, когда ее сила просыпается сама: невыносимое желание исправить, залатать, убрать эту боль из мира. Она чувствует, как плоть кролика под ее взглядом начинает шевелиться, срастаться. Кость встает на место. Рана затягивается розовой пленкой новой кожи. А потом ее саму выворачивает. Резкая, режущая боль в ее собственной руке. Она хватается за предплечье, но там нет раны. Там лишь память мышц, повторяющих травму. Ее тошнит. Она падает на колени, ее рвет желчью на идеально чистый белый пол. Глаза слезиться, но она не может остановить этот поток.  — Интересно. Тело донора воспроизводит ментальный образ травмы пациента. Фиксируем психосоматический отклик. Ее рвет снова, но уже от бессильной ярости. Они называют ее «донором». Как будто она сдает кровь. А не куски своей души. 1986 год, Хоукинс  — Они включали боль в другом человеке, а я должна была ее «выключить», — Аделина продолжала, потирая свое совершенно здоровое предплечье, будто на секунду вернулась та боль из воспоминания. — Если отказывалась… Она непроизвольно потянулась к запястью, на котором навсегда остались невидимые, но отчетливо ощутимые шрамы от фиксаторов. — Боль у того человека только усиливали. Я научилась не отказываться. Потом начались тесты на животных. А потом… на других детях. — Других детях? — голос Уилла сорвался на шепот, полный неподдельного, физиологического ужаса. Аделина лишь кивнула, ее взгляд был прикован к пледу на диване. Такой мягкий. Такой нормальный. — Были и другие. Номера, а не имена. Восьмой, Третий и так дальше. Но один мальчик… запомнился мне больше всех — ее голос наконец дал трещину, в нем послышались слезы, которые она не позволяла себе проливать. — Его звали… он был Образец 03-Иеремия. У него были веснушки и большие карие глаза. Он шептал мне по ночам сквозь стену: «Я боюсь». Она замолчала, переводя дух. Воздух в комнате стал спертым, не хватало кислорода. Казалось, что сами стены впитывали ее историю и теперь давят этим  на всех. — Его мучили судорогами. Сознательно. Я не выдержала. Я… влезла. Рефлекторно вытянула из него все. Каждый сигнал боли, каждый спазм. И приняла все это на себя. Начало 1984 года, Подземный комплекс «Лазарь». Уровень D4. Комната наблюдения. За стеклом Иеремия. Его тело бьется в конвульсиях, неестественно выгибаясь. Звук скрежета зубов. Белая пена на губах. — Показатели зашкаливают. 07-Лазарус, это не санкционированное вмешательство! Прекратите!. Но она уже не слышит. Она по ту сторону стекла, хотя физически все еще в своей камере. Ее сила рвется наружу, яростная, неконтролируемая. Она чувствует, как его кости трещат от напряжения. Как его мозг перегревается, нейроны сгорают, как петарды. Она впитывает это. Абсолютно все. Ее собственное сердце замирает. В груди ледяная пустота. В ушах оглушительный звон. Она не чувствует тела. Она просто сознание, тонущее в черной, безвоздушной воде. И наконец темнота. Девушка не знала, сколько провела в этом состоянии. Но когда та медленно открыла глаза, поняла что лежит на кафельном полу своей камеры. Над ней стоят люди в белых халатах. — Сорок две секунды. Клиническая смерть. Феноменальный скачок в эффективности! Протокол сработал! Она поворачивает голову. Сквозь стекло видит неподвижное тело Иеремии. Его глаза, те самые карие глаза, открыты и пусты. Веснушки кажутся пятнами на мертвенной бледной кофе. «Теперь ты свободен»— всё о чем она смогла подумать, по щеке скатилась вниз одинокая слеза. Она поплачет о нем, но позже. Когда снова будет одна. Доктор Райс поворачивается к ней, его лицо озарено не злорадством, а научным восторгом: — Вы понимаете, что совершили, 07? Вы не просто стабилизировали. Вы приняли несовместимую с жизнью травму и выжили! Ваш потенциал безграничен! Он говорит это, а она смотрит на труп мальчика, который шептал «Я боюсь». Ее спасение для них прорыв, а его смерть приемлемые потери. В этот момент в ней умирает последняя надежда. Она инструмент, а инструменты не скорбят. 1986 год, Хоукинс  — Мое сердце остановилось. На сорок две секунды. — она произнесла эту цифру с леденящей душу точностью. — Первое, что я услышала, придя в себя… не «как ты себя чувствуешь?». А «феноменальный скачок в эффективности! Протокол сработал!». Джойс ахнула, прикрыв рот рукой. По ее щекам текли слезы. — Моя смерть была для них… удачным экспериментом, — Аделина закончила тихо, и в этих словах была вся бездна ее одиночества, вся горечь от осознания, что твое существование — всего лишь строка в отчете, но после… были... ещё один протокол. Он был через неделю после смерти Иеримии. Они называли это «проверкой стабильности при нестандартных стрессовых факторах» Начало 1984 года, Подземный комплекс «Лазарь», изолированный бокс. Уровень D4. Ее не готовили. Не объясняли протокол. В камеру вошли трое охранников. Самых крупных. Тех, чьи прикосновения она научилась терпеть во время «протоколов стабильности». Но в их глазах было нечто новое не служебный долг, а личная, грязная заинтересованность. — Новый приказ, 07. Проверка на прочность в условиях физического подавления. Ваша задача сохранять нейтралитет. Не оказывать сопротивления. Любая агрессия будет расценена как сбой и повлечет за собой коррекцию.— сказал один из мужчин с оскалом.  Первый удар кулаком в живот был настолько неожиданным и лишенным всякой «научной» цели, что вышиб из нее воздух и саму мысль о сопротивлении. Пока она задыхалась, скрючившись на полу, двое других схватили ее. Они не связывали ее. Им нужно было, чтобы она повиновалась и,  по собственной воле, не сопротивлялась. Она не сломалась. Даже когда костяшки повредили ей ребро, даже когда ее лицо ударилось о кафель, она царапалась, кусалась, вырывалась. Ее крик разносился по всей комнате. В эти минуты она не была инструментом. Девушка была диким животным, которое пытаются приручить, ломая ему кости. Именно это и разозлило мужчин. Научный интерес сменился звериной злобой и похотью. Они делали то, что выходило за рамки даже их уставов. Они использовали ее не как объект эксперимента, а как объект для вымещения своей власти. Это было грубо, примитивно и по-человечески ужасно. Их руки были повсюду. Грубые, исследующие, кощунственные. Каждое прикосновение было не для боли, а для унижения, стирания границ, доказательства, что ее тело больше ей не принадлежит. Один из них прижал ее к стене, его дыхание было горячим и липким, а слова, откровением о том, какую именно «прочность» они проверяют, отдавало в голове как кувалдой. Она боролась с яростным рыком, вырываясь, пока мускулы не начинали гореть огнем. Они хотели сломать ее, заставить подчиниться, но добились, обратного. Каждое их вторжение, каждый грязный шепот лишь раскаляли сталь ее воли докрасна. Они думали, что оскверняют ее, а на деле сами навсегда становились для нее чудовищами, которых нужно уничтожать. Когда охранники ушли, оставив ее на полу в синяках и с разорванной одеждой, она не плакала. Она лежала, чувствуя на коже отпечаток их грязи, и смотрела в потолок пустыми глазами, в которых бушевала одна лишь чистая, всепоглощающая ненависть. Дверь открылась. В дверях появился молодой врач Мило Карвер. Все эти годы он старался быть рядом. Помогать хоть немного облегчить ей жизнь. Он увидел ее, беззащитную, в синяках и ссадинах, что покрывали её тело,  и его лицо исказилось не жалостью, а таким же бессильным гневом.  — Они... они вышли за все рамки, — прохрипел  он, не в силах сказать что-то ещё.  Она медленно подняла на него взгляд: — Нет, — ее голос был хриплым, но твердым, как обсидиан. — Они показали мне, кто они. И кто я.   И тот момент, она поняла: ей надо бежать.  Это случилось через неделю после «проверки на прочность». Ей сказали, что ее ждет «финальная серия тестов для оптимизации метаболического выброса». Ее собираются разобрать на запчасти, доведя до предела, за которым уже нет возврата. И тогда она будет готова. Аделина сидела на койке, когда дверь открылась. Вошел Мило Карвер. Тот кто был с ней рядом на протяжении всего времени. Но не в своем обычном халате, а в темной униформе техника с бейджем службы безопасности. Его лицо было маской спокойствия, но глаза выдавали дикий страх. — Санитарная обработка, — отрывисто бросил он, глядя куда-то за ее спину. — Подъем. Следуйте за мной. Его тон не допускал возражений. Она встала, сердце заколотилось в предчувствии ловушки. Он грубо взял ее за локоть и вывел в коридор. Его пальцы сжали ее руку так сильно, что было больно, это невыносимо живое, человеческое прикосновение после стольких лет безразличных манипуляций. Они шли по бесконечным белым коридорам. Он вел ее не к медблокам, а вглубь, в техническую зону, где пахло озоном, маслом и пылью. В ушах стоял оглушительный гул вентиляции. — Камера слева, — сквозь зубы прошипел он, толкая ее в узкую, темную щель между двумя огромными серверными стойками. — Жди. Старайся дышать как можно реже и не издавай звуков. Мило исчез. Она прижалась спиной к холодному металлу, вся дрожа. Где-то хлопнула дверь, послышались голоса, быстрые шаги. Сирены завыли, по громкой связи объявили код, который она знала «Событие уровня 4». Потеря актива. Ее искали. Она слышала, как ее имя,  ее номер, передают по рациям. «07-Лазарус. Немедленный поиск и задержание». Шаги приближались. Она зажмурилась, готовясь к тому, что ее вытащат за волосы, но внезапно свет погас. Весь комплекс погрузился в кромешную тьму, нарушаемую лишь аварийными красными лампами и воем сирены. Где-то тревожно запищал датчик. Это был его план. Саботаж. Из темноты возникла его рука, снова схватила ее и потащила за собой. Они бежали по черному как смоль лабиринту, спотыкаясь о кабели. Он вел ее по памяти. В нос ударил резкий запах гари.  «Он что-то поджег, чтобы создать хаос».— подумала девушка. Они ворвались в крошечное помещение. Это был машинный зал старой системы вентиляции. В стене зиял открытый технический лаз, едва заметный за паутиной труб. — Ползи. Прямо и ни в коем случае не оглядывайся. Вот — он сунул ей что-то в руки, то был потрепанный рюкзак— Здесь документы, деньги на первое время. И банковские реквизиты, на твое новое имя. Я обнулил твой депозит в их системе. Все те миллионы, что твои дорогие родители получали все эти годы. Они продали тебя, а теперь ты  забрала у них то, что по праву принадлежит тебе. Не останавливайся! — Почему? — снова выдохнула она, цепляясь за последнюю ниточку реальности. Его лицо в красном свете аварийки было искажено агонией. — Потому что я стал тем, кого должен был остановить. Беги, пока я не передумал. Пока они не нашли нас обоих. Она пролезла в лаз. Труба была ледяной и тесной. Она ползла, царапая колени и локти, слыша за спиной нарастающий гул голосов и крик Мило: «Я видел её рядом с отсеком B! Проверяйте восточное крыло!». Она не остановилась и выползла на свободу. Не через парадные ворота, а через ржавую решетку в сточной канаве на окраине секретного периметра. Она была в грязи, в крови, дрожала от холода и адреналина, но была снаружи. И это был не тихий уход. Это было бегство из ада, оплаченное чьей-то совестью и, возможно, чьей-то жизнью. Она была идеальным инструментом. «Проект Лазарь» позаботился об этом. Два года скитаний доказали это с жестокой иронией. Деньги на счету, к которому её привязал Мило, были её воздухом. А  единственными настоящими навыками были те, что вбили в неё в подземном аду. Умение водить, отточенное на машинах, спасало, когда нужно было умчаться из города, где она почуяла опасность. Заученные социальные скрипты:  «Добрый день», «Спасибо», «Как пройти?», позволяли покупать еду и бензин, не привлекая лишнего внимания. Она была похожа на робота, запрограммированного на выживание, который пытается имитировать человека, сверяясь с внутренней базой данных, составленной из отрывков фильмов и протоколов лаборатории. Она покупала самые дешевые мотели наличными, всегда у окна, всегда с запасным выходом. Меняла машины, имидж, города. Она пыталась «выжить». Но в какой-то момент решила, что пора учиться не просто существовать, как кукла, а учиться заново шаг за шагом нормальной жизни. Тогда Аделина первый раз зашла в обычный супермаркет, с мыслями, что сегодня она попробует вести себя как обычный человек, она  простояла десять минут у полки с хлопьями, не в силах выбрать, потому что на  неё это давило. Потом ее вырвало в туалете от перегрузки. Она попробовала устроиться официанткой в забегаловке, чтобы хоть как-то занять себя от мысли что все это сон и она ещё находится там, под землей. Ее взяли, но на второй день пьяный клиент схватил ее за запястье. Она рефлекторно вывернулась, сломав ему палец. Ее выгнали без оплаты и почти без скандала. Пробовала заново учится коммуницировать с людьми, и даже один раз сходила на свидание, но после неприятного инцидента с молодым человеком, решила бросить эти попытки. Она пыталась. Каждый день. Просто дышать. Училась жить как Аделина Паркер, а не лабораторный эксперимент.  Но ее кожа помнила прикосновение ремней. Ее нервы помнили чужую боль. Ее сердце помнило, что оно инструмент, а не часть человека.  И в какой-то момент, она поняла, что так больше не может. Что нужно где-то остепениться и начать все с чистого листа. В один из дней, она заходит в закусочную рядом с автобусной остановкой, пьет кофе и видит стойку с бесплатными газетами. Взяв её от скуки, ее взгляд цепляется за рубрику «Продажа домов. Индиана». Она машинально листает страницы... и находит Хоукинс. Маленький городок в штате Индианы.   «Туда, где никто не ищет ответов», — вспомнила она слова Мило.  Она вышла из забегаловки и направилась в сторону вокзала, чтобы дозвониться до арендодателя и купить билет в один конец.  1986 год. Хоукинс Аделина  обернулась к ним, и теперь они видели не просто жертву, а  солдата, измотанного войной, которую та  вела с самого детства в одиночку. Девушка стояла в центре своего уютного дома, а вокруг нее витал призрачный, но неумолимый запах антисептика и отчаяния. — И теперь… теперь эта штука, эти монстры… они чувствуются так же. Как та боль. Та же самая, чужая, насильственная агония. И я не знаю, смогу ли я снова это вынести. Ее признание, тяжелое и уродливое, повисло в воздухе ее мирной гостиной, задевая каждую подобранную вещь, оскверняя ее убежище. Она ждала. Ждала, что они уйдут. Что они увидят в ней то же самое, что видели ученые: угрозу, аномалию, монстра. Первой заговорила Джойс. Ее голос дрожал, пробиваясь сквозь слезы, но в нем была сталь, отточенная материнской болью. — Ни один ребенок… — она начала, снова вытирая щеку, — ни один человек… не заслуживает такого. Никто. Она сделала шаг вперед, не для объятия, а чтобы сократить дистанцию, чтобы Аделина почувствовала: ее не отталкивают. — Ты не инструмент, — Джойс говорила тихо, но так, что каждое слово было слышно в гробовой тишине. — И не монстр. Ты выжила и теперь здесь. С нами. Ты в безопасности.  Уилл медленно поднялся с кресла. Он был бледен, но его глаза горели знакомым пламени, тем, кто сам смотрел в лицо неземному ужасу и нашел в себе силы сражаться. — Мы… мы тоже видели странные вещи, — его голос был тихим, но твердым. — И нам тоже никто не верил. Пока не стало слишком поздно. Мы…рядом. Тебе не нужно больше бояться. Мы не уйдем. Аделина смотрела на них, и ее защитная скорлупа, годы выстроенных стен, дала трещину. Она сглотнула ком в горле, ощущая, как по щекам катятся предательски горячие слезы. Она не плакала с тех пор, как умер Иеремия. И тогда заговорил Хоппер. Он не сказал слова утешения. Он прошелся по комнате, его тяжелые ботинки глухо стучали по полу, нарушая хрупкую тишину. Джим не смотрел на нее, его взгляд был устремлен в невидимую точку на ковре, будто он выстраивал план обороны, расставляя мысленные патрули. — «Проект Лазарь»… — его голос был хриплым, он прочистил горло. — У них есть филиалы? Контакты в правительстве? Военные?  — Я… не знаю. Думаю, да. Они были вездесущи.— прерывисто, пытаясь успокоиться, сказала Аделина.  — А этот… Мило. Ты доверяешь ему? Считаешь, он не мог их предупредить? Выдать тебя? — Нет. — она замотала головой, вытирая тыльной стороной слезы, что так и лились из глаз, в ее голосе впервые прозвучала уверенность. — Он… он рисковал всем. Он сказал, что некоторые вещи важнее карьеры. Что я… что я заслуживаю шанса. Хоппер наконец поднял на нее взгляд. И в его глазах Аделина увидела не жалость, а нечто иное. Холодную, отточенную ярость. Ярость защитника, увидевшего новую угрозу своим детям. В его взгляде была вся мощь, которую он когда-то обрушил на русских в подземном бункере. — Значит, так, — его голос прозвучал как скрежет стали, рвущейся под давлением. — Пока ты в моем городе, под моим присмотром, никто не посмеет к тебе прикоснуться. Ни эти уроды из лаборатории, ни эти…монстры. Понятно? И…— он замолчал, потупив взгляд.— Прости, что накинулся на тебя с предъявами.  Она лишь кивнула, понимая начало этих подозрений. Она его не винила, он просто старался защитить то, что ему очень дорого. В глубине души, ей бы очень хотелось иметь такого человека в своей жизни. Того, кто будет бороться за неё, за кем она сможет быть, как за каменной стеной. Аделина была рада,  что у Уилла были такие люди рядом.  Он подошел к ней и тяжелой, мозолистой рукой взял ее за плечо. Она инстинктивно дернулась, так будто ее ошпарили горячим прутом. Хоппер чуть поднял руку, вспоминая, что перед ним раненый до глубины души человек. Его ладонь чуть поднялась с плеча, совсем невесомо, но так чтобы она почувствовала, что не одна, и тихо продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Но с этого момента, никакой самодеятельности. Мы команда. Если чуешь что-то, если тебя тянет к их боли, если снова слышишь этот… шепот, говори мне. Сразу, мы разберемся с этим вместе. Мы уже однажды победили то, что было сильнее нас. Значит победим и это. Для Аделины, знавшей только боль от прикосновений, это значило больше всех слов на свете. Это была не жалость. Это была верность. Официальное принятие ее под свое крыло. Джойс подошла с другой стороны и, не говоря ни слова, просто положила свою теплую маленькую ладонь так же как рука Хоппера. Ее прикосновение было мягким, материнским. Образовалось кольцо: шериф, мать, солдат и юный воин, видевший изнанку мира. Уилл смотрел на них, и на его лице застыло решительное выражение, сметающее последние следы детства. — Значит… охота начинается? — тихо спросил он. Хоппер хрипло усмехнулся, убирая руку. Он потянулся к пачке сигарет в кармане, но, бросив взгляд на Джойс, передумал. — Охота начинается, — подтвердил он. — Но сначала нужно отдохнуть. Завтра рано вставать. Тебе, — он ткнул пальцем в сторону Аделины, — лучше сегодня лечь на диване. А вы, — он кивнул на Джойс и Уилла, — дождитесь меня здесь, я скоро прийду.   Он повернулся и вышел на крыльцо, в ночь, оставив дверь приоткрытой. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить, какого дьявола он только что впустил в свою жизнь, в свой город и в свою семью. Он закурил, вдыхая прохладный ночной воздух, и с удивлением понял, что не чувствует тяжести. Он чувствовал… ясность. Старую, знакомую ярость и новую, железную цель. А в гостиной Джойс уже укладывала Аделину на диван, говоря что-то тихим, убаюкивающим голосом, поправляя плед. Уилл устроился в кресле, решив не оставлять их одних. Паркер лежала, ощущая под собой мягкость дивана. Слышала ровное дыхание Байерса младшего и шепот Джойс. Она смотрела на приоткрытую дверь, за которой виднелась широкая спина Хоппера, освещенная луной. И впервые за долгие-долгие годы тишина в ее голове не была зловещей. Она была… мирной. Исповедь закончилась. Пришло время войны, но впервые за всю свою жизнь у нее был тыл.