Привет, Богдана, как тебе фанфик?

Было странно вот так спокойно идти по гудящему лагерю. Богдане казалось, что правда вот-вот вскроется — и последует наказание, возмездие, праведный гнев Иорвета. Но о ней будто забыли, и она тихонько отошла в сторону, вжав голову в плечи. Время от времени она нервно вздрагивала, ожидая, что стрела всё-таки прилетит в спину. Вдруг кто-то выкрикнул короткое слово — и хаос самоорганизовался, выкристаллизовался в идеальный порядок. По лагерю прокатилась слаженная волна движения: все знали, что им делать в этот момент. Богдана не знала. Иорвет был везде одновременно: от костра к палаткам, рваная команда одному, жест другому. Никто не издавал лишнего звука. И наконец до неё дошло: они уходят. Она кинулась к своему углу и начала хватать вещи — не понимая толком зачем, просто потому что все вокруг двигались, и стоять на месте казалось единственной по-настоящему опасной вещью. Собралась она неожиданно быстро: руки будто сами свернули все её нехитрые пожитки в одеяло и обвязали верёвкой. Получилось что-то вроде рюкзака. Перекинув его через плечо, она наконец выдохнула — и тут же накатила новая волна тревоги. Может, она должна быть где-то ещё? Помочь Гвен в лазарете? Или, наоборот, не мешаться под ногами? Богдана рванула через лагерь — и почти сразу врезалась во что-то тёплое и твёрдое. Рири поймал её за плечи, удерживая. — Ты куда? — К Гвен, помочь собрать— — Всё уже собрано — Он мотнул головой. — Уходим. Прямо сейчас. — Как — уже?.. — Роше знает, где мы, времени нет. Богдана оглянулась и осеклась. Лагеря больше не было, на его месте стоял отряд, готовый к походу. Ни палаток, ни тюков на земле, ни следов суеты: каждый занял своё место, как атом в кристаллической решётке, и решётка была идеальной. Лишним, чужеродным элементом в ней была только Богдана — посреди вытоптанной поляны, с одеялом на верёвке через плечо. — Идём, — тихо сказал Рири и, не дожидаясь, повёл её к хвосту колонны, уже уползающей в лес длинной, бесшумной змейкой.

***

Сколько они шли неизвестно. Было страшно и темно — Богдана то и дело спотыкалась в потёмках. Правая пятка горела огнём уже давно, Богдана морщилась при каждом шаге, но молчала всю дорогу. Она не собиралась быть единственной, кто ноет. К тому же пожаловаться она могла только Рири, который и без того помогал ей больше нужного: подхватывал под локоть на скользком спуске, отводил ветки, в какой-то момент молча снял с её плеча тюк и перекинул себе. Она даже возразить не успела. А потом решила, что и не хочет. Без него она бы давно отстала и потерялась в лесу. Наконец-то объявили привал, и теперь Рири отошёл за водой. Богдана воспользовалась моментом, и, сев на поваленное дерево, стянула правый ботинок. Шипя от боли, принялась отдирать портянку: ткань на пятке пропиталась кровью и прилипла к ранке. — Немудрено. Она вздрогнула. Киан возник, как всегда, беззвучно — стоял над ней и разглядывал её будто бы она телега, а её пятка — соскочившее колесо. С тех пор, как Трисс и Роше сбежали, она старалась даже не смотреть в его сторону. Не то чтобы ей было что-то видно в потемках, но всё же каким-то образом его присутствие ощущалось. Богдана просто знала — одна из этих спин впереди точно принадлежит Киану. Она вспомнила вдруг, как он беззвучно хватал ртом воздух, задыхаясь. Это ведь она привела к нему Трисс — она, с тем камнем и своим враньём. Ещё и кокетничала с ним, чтобы отвлечь. Она в жизни так не делала — другие девушки да, легко, играючи, а Богдана всегда понимала: у всего бывают последствия. И вот они, последствия, стоят над ней в полный рост, и она не может найти в себе сил посмотреть им в глаза. Я его чуть не убила. Я же его и спасла. Я с ним флиртовала. Я его терпеть не могу. Все четыре утверждения были правдой одновременно, и от этого в голове был такой ком, что она предпочла уставиться на грязную портянку. — Чего немудрено? Между прочим, ботинки отличные, — сказала она невпопад и слишком резко, бросая на него взгляды исподлобья. — Мягкие и… и разношенные. Я в них весь лес прошла. Дело не в ботинках. Она сама не поняла, почему бросилась их защищать — как будто, защищая подарок Рири, можно было отгородиться от Киана и всего, что между ними висело. Киан, как ни странно, не стал спорить. Наоборот — уголок его рта дрогнул, будто она сказала что-то приятное. — Ботинки хорошие, — легко согласился он. — А портянки наматывать ты не умеешь. Пятка сползла — вот и стёрла. — Он присел напротив на корточки, и теперь его лицо оказалось вровень с её. Слишком близко. — Показать? — Не надо. Разберусь. — Разберёшься, — кивнул он и, ничуть не смутившись, вытащил из сумки кусок мягкой светлой ткани. Следом — несколько широких листьев с прожилками. — Подорожник? — Богдана обрадовалась хоть чему-то знакомому. — Не знаю такого слова. Это к ране. — Он протянул лист на раскрытой ладони. Богдана взяла лист двумя пальцами, стараясь не коснуться кожи Киана, и по тому, как медленно Киан убрал руку, поняла: он заметил. Конечно, заметил, он всё замечал. Она прижала лист к пятке. Защипало, потом действительно стало легче. — Теперь ногу давай, — сказал Киан. — Что? — Ногу. Намотаю. — Я сама. — Ты не умеешь. — Значит, объясни словами. — Так ты намотаешь ком, — терпеливо сказал Киан, — ком собьётся через сто шагов, и к вечеру у тебя будет не пятка, а мясо. Нам ещё идти и идти. Давай ногу. — Слушай, я как-то дожила до своих лет без чужой помощи с обувью. — Это действительно чудо и невиданная щедрость богов, Dana, — он ухмыльнулся, кивнув на её пятку. Богдана открыла рот. Закрыла. Крыть было нечем, и это бесило. — Смотрю и запоминаю, — процедила она. — Вторую ногу сама. — Как скажешь. Она нехотя вытянула ногу. Киан взял её ступню в ладони спокойно, основательно, как берут вещь, которой намерены заняться всерьёз. Ладони были тёплые и жёсткие. Богдана уставилась на ближайшую сосну и принялась очень подробно изучать кору. Он молча расправил ткань, обернул наискось стопу, подхватил пятку — слой за слоем, туго и ровно, без единого лишнего движения. Это было бы совершенно буднично. Если бы не тишина, в которой она слышала собственное сердце, и не его склонённая голова слишком близко к ней. В его тёмных волосах застряла сосновая иголка, и Богдана с трудом поборола желание её убрать. Он чуть не умер той ночью. Из-за тебя. Может, проще было бы, если умер? Господи, ты почему такая кровожадная, Богдана?! — Слишком туго, — сказала она, лишь бы разбить тишину. — Нет. — Это моя нога, мне виднее. — Через час скажешь мне спасибо, — невозмутимо отозвался Киан. — Не дождёшься. — Я терпеливый, — сказал он с такой уверенностью, что спорить расхотелось. С ним вообще было бесполезно спорить: любое её слово он ловил и укладывал куда-то себе про запас как стрелу в колчан. Он заправил край ткани, придержал её пятку — как-то слишком долго. Богдана дёрнулась, потому что ладонь его поползла вверх. Неторопливо, по щиколотке, по голени — поверх штанины, но от этого было не легче, — и легла на колено, тяжело и уверенно. А Киан поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх, очень открыто. И ничего не сказал. У Богданы перехватило дыхание. Худшим было не то, что он это сделал. Худшим было то, что где-то внутри, глубоко, помимо её воли, что-то отозвалось — горячо и совершенно недвусмысленно. Он был возмутительно хорош вот так, когда она смотрела него сверху — в кои-то веки! — и её тело проголосовало раньше, чем она успела созвать заседание. Злость на себя пришла сразу следом. Наигралась в соблазнительницу той ночью — впервые в жизни, между прочим! — и вот, пожалуйста: он решил, что можно. Она сама, своими руками, отправила ему это приглашение, а теперь сидит и не знает, как его отозвать. — Киан, — раздалось сбоку негромко. Рири стоял в трёх шагах, с флягой в руке. — Ты совсем берега потерял? — сказал он. Всё так же негромко, но что-то в его голосе было такое, ему совсем не свойственное, отчего у Богданы по спине пробежал холодок. — Не видишь — ей неприятно. Киан руку не убрал. Повернул голову медленно и смерил Рири взглядом, каким смотрят на щенка, вздумавшего рычать на борзую. — А тебя кто спрашивал, малой? — Ты, главное, её спроси. — Рири не двинулся с места. — Спрашивал уже, — Киан усмехнулся, и взгляд его на мгновение вернулся к Богдане — со значением, от которого у неё загорелись уши. — Ответ мне понравился. — Тогда я тебе отвечу по-другому, — сказал Рири. Голос у него дрогнул, и следующие слова он выпалил раньше, чем, кажется, успел подумать: — Она моя девушка. Понял? Так что руки убрал и отошёл. Стало очень тихо. Где-то наверху равнодушно скрипнула сосна. — Твоя девушка, — повторил Киан насмешливо. Потом посмотрел на Богдану долгим, внимательным взглядом, в котором вопрос был написан так ясно, что хоть вслух читай. Богдана молчала. Сказать «да» — соврать. Сказать «нет» — утопить Рири на месте. Секунда тянулась, как смола. Киан хмыкнул. Руку он убрал неторопливо, так, чтобы все видели, что он делает это сам, а не потому что велели. Поднялся, отряхнул колени. — Ботинки, кстати, хорошо сидят, — сказал он ей, будто ничего не произошло. — Я рад. На глаз трудно размер подобрать. Киан пошёл прочь лёгкой, пружинящей походкой. Богдана смотрела ему вслед и не могла сложить в голове то, что только что услышала. Когда она нашла ботинки, то отчего-то решила, что они от Иорвета. Конечно, она быстро осознала, что это глупость, и никому кроме Рири до её босых ног дела быть не может. Она вспомнила, как радовалась им в первый день. Как ей стало тепло от мысли, что кто-то в этом лагере о ней подумал. Как весь этот месяц она носила их и — теперь можно было признаться — каждый раз, зашнуровывая, вспоминала про Рири и думала: какой же он всё-таки хороший. А когда она его поблагодарила, он посмотрел на неё как-то странно. Теперь стало понятно, как именно странно. Богдана уставилась на свои ноги. Целый месяц. Каждый день. Она носила их и думала о Рири — а на самом деле в них была ладонь Киана, точно так же, как пять минут назад на её колене. — Слушай, — начал Рири. — Я это сказал… ну. — Что я твоя девушка? Он покраснел до ушей. Даже в предрассветной серости было видно. — Я не имел в виду, что… я просто хотел, чтобы он отстал от тебя. — Всё хорошо, я так и подумала, — сказала Богдана и вдруг поймала себя на том, что улыбается. — Спасибо. За то, что вступился. Рири выдохнул, как будто с него что-то сняли. — Богдана. Они оба вздрогнули. Киаран стоял в двух шагах — возник, как и Киан из ниоткуда, как будто эльфов в этом лесу лепили прямо из тумана. — Бери свои вещи, — сказал он. — Пойдёшь со мной. Богдана подхватила узел и уже сделала шаг за Киараном, когда Рири окликнул: — Dana. Она обернулась. Он стоял с флягой в руке, и лицо у него было такое, будто он собирался сказать что-то длинное. Но рядом ждал Киаран, и Рири только протянул ей флягу: — Возьми. У тебя пустая. — Спасибо, — сказала Богдана, забирая.

***

Богдана шла за Киараном, и лес вокруг редел, или ей так казалось. Киаран шёл быстро и легко — ровный шаг, прямая осанка, ни следа хромоты. А ведь совсем ещё недавно он был истощён, обескровлен и избит так, что казалось не выживет. — Ты хорошо восстановился, — сказала она в спину. — Ты хорошо меняла повязки, — не оборачиваясь, ответил Киаран. Это была, кажется, самая длинная любезность, которую она от него слышала. Богдана даже улыбнулась. И только потом заметила, что вокруг стало тихо. Она больше не ощущала присутствие отряда, особую тишину полную шагов и дыхания. Теперь они с Киараном были по-настоящему одни. Вокруг ни шороха. — А где… — она обернулась. Лес. Одинаковый во все стороны. — Где все? — Ушли. — А мы куда? — Дальше, — сказал Киаран, тоже останавливаясь. Внутри у неё что-то ухнуло. Она вдруг с полной ясностью поняла: она не найдёт их. Никогда, ни за что. Она не знала, куда они шли, не запомнила дорогу даже сюда — она всю ночь просто смотрела Рири в спину. Отряд растворился в лесу, как соль в воде, и вместе с ним растворилось всё: Гвен, лазарет, костёр, Рири, её место у этого костра, которое она с таким трудом… — Тихо, — сказал Киаран. Оказывается, она дышала слишком часто и громко. — Ты просила устроить встречу с Седриком, — сказал он ровно. — Я поговорил с Иорветом. Он разрешил. Седрик в Биндюге, и я веду тебя к нему. Богдана вцепилась в лямку своего узла. — А потом? Киаран не ответил. Просто пошёл дальше, и ей ничего не оставалось, кроме как идти следом. Накатывало отчаяние — его спина была единственным знакомым маячком. Лес кончился неожиданно, и под ногами обнаружилась тропа — широкая и вполне себе утоптанная, петляющая вверх и вниз по холмам. Вдалеке, в сером утреннем свете, виднелся частокол, дымки над крышами, вышка. — Иди вперёд, — сказал Киаран. — Не сворачивай. Придёшь к воротам — Седрик будет на вышке. — А ты? Она обернулась. За её спиной был только лес, поглотивший Киарана, и сомкнувшийся, как вода за брошенным камнем. Ни звука, ни движения. Как будто она сама придумала себе провожатого. — Эй, — сказала Богдана тихо. Лес молчал. Она постояла ещё немного, чувствуя, как холод поднимается откуда-то из живота. Вот и всё, — подумалось непрошено. — Вот так это и выглядит. Никто не скажет тебе «мы тебя бросили». Просто однажды всё кончится. Но он же не попрощался, — возразила она себе. — Ушёл, не прощаясь. Значит, вернётся. Так же не прощаются, когда насовсем… правда? Правда же? Лес не ответил и на это. Богдана поправила узел на плече, и пошла вниз по тропе — а что ей ещё оставалось? Седрик увидел её издалека. Он стоял на вышке над воротами Биндюги — точнее, сидел, свесив ногу через перила и привалившись спиной к столбу, — и смотрел, как она поднимается по склону. Богдане показалось, что смотрит он несколько надменно, словно ему уже всё про неё рассказали, и ничего из сказанного ему не понравилось. — О, — сказал он, когда она подошла достаточно близко. — Новенькая. Богдана задрала голову. — Вы Седрик? — Смотря кто спрашивает, — ответил он со смешком, который почему-то напомнил Богдане о её деде. — Если кредиторы — то нет. Он спустился — не слишком твёрдо, отметила Богдана, — и вблизи оказался именно старым. И кто сказал, что эльфы не стареют? Нет, не в привычном, человеческом понимании, без явных морщин и седых висков. Но его кожа явно видела много солнца, и само лицо чем-то так сильно отличалось от эльфов в отряде Иорвета. Да даже от самого Иорвета, хотя Богдана подозревала, что и он был далеко не молод. Но больше всего лет было в седриковых выцветших глазах, а энтузиазма напротив очень мало. — Ну идём, — вздохнул он так, будто ему предстояло вскапывать огород. Богдана заметила флягу в его руке. — Раз уж положено. — Что положено? — На всех нас положено. — Ну вот опять этот дедовский смешок! — С прибором. Они устроились у его хибары на окраине посёлка. Седрик вынес ей чурбак, сам сел на порог, водрузил на бочку между ними флягу, две кружки и хлеб, такой засохший, что мог бы достаться Седрику в наследство. — Мне нужно с вами поговорить, — начала Богдана. — Это очень важно. — Конечно, важно, — согласился Седрик, разливая. — У вас всегда важно. — У кого — у нас? — Пей давай. — Я не пить пришла! — И это вы всегда говорите, — кивнул Седрик и опустошил залпом свою кружку. Богдана набрала воздуха и решила не отвлекаться. — Во Флотзаме будет погром. Скоро. Будут убивать нелюдей — здесь, в Биндюге, тоже. Нужно всех предупредить, в борделе работает эльфка, кажется, Дэрэ, её убьют, а ещё… — Угу, — сказал Седрик. Пауза. — Что «угу»?! Вы поняли, что я сказала? Погром! — Понял, понял. Погром. — Он поболтал флягой, оценивая остаток. — Слушай, а в твоём мире хмель крепче? Чисто для сравнения спрашиваю. — При чём тут… — Богдана осеклась. — В моём мире? — Ой, только не изображай непонимание, — поморщился Седрик. — Сначала «с чего вы взяли», потом «откуда вы знаете», ручки к груди, глазки круглые. Богдана медленно опустила руки, которые действительно уже прижимала к груди. —С чего вы знаете? — невпопад сказала она, не сообразив, нужно ли ей что-нибудь отрицать. — Милаха ты. — Седрик наклонился вперёд с видом человека, сообщающего страшную тайну. — Но ты не первая. — …Что? — Не пер-ва-я, — повторил он по слогам и откинулся обратно на косяк. — Вас сюда носит, как гусей по осени. Девица, глаза горят, список наготове: этого спаси, того предупреди, тут погром, там отрава. — Он снова наполнил кружку и отпил. — Хоть бы одна догадалась принести нормальной выпивки. Богдана сидела оглушённая. — А… где они? Остальные? — Хороший вопрос, — одобрил Седрик. — Правильный. Задай его Иорвету как-нибудь. — В смысле?! — Да ни в каком, — отмахнулся он. — Может, ушли домой. Может, не ушли. Он вас каждый раз забывает, и всё крутится заново — он ведь, бедолага, тоже не сам по себе. Тут никто не сам по себе. — Седрик обвёл флягой Биндюгу, частокол, светлеющее небо. — Всё это, знаешь, что такое? Декорация. Задник. Причём в последнее время нарисованный всё хуже и хуже. Он сумасшедший, — подумала Богдана. — Просто старый, пьяный, сумасшедший эльф. — Вот-вот, — сказал Седрик, глядя ей в лицо. — Конечно сумасшедший, но вовсе не настолько пьяный, насколько хотелось бы. Богдана вздрогнула. — Вы читаете мысли? — Нет. Просто ты предсказуемая. Вы все предсказуемые. Раньше хоть повороты случались, а теперь… — он скривился, как от зубной боли. — Теперь вас, говорят, вообще не люди пишут. — Не люди… пишут? — Ну. Штука такая, неживая. Слова складывает. Скажешь ей: «напиши, как девица попала к эльфам» — она и пишет. Быстро и много. — Он мрачно уставился в кружку. — Ты вот достань, что у тебя там в кармане припрятано, наверняка что-то такое там отыщешь. Богдана открыла рот. Закрыла. Где-то на краю сознания заскреблось что-то очень неуютное, и она твёрдо решила туда не смотреть. — Так, — сказала она, цепляясь за остатки повестки. — Погром. Вы предупредите нелюдей? — Нет. — Что значит — нет?! — То и значит. — Седрик отпил, глядя на неё поверх кружки. — Некого предупреждать. Не будет никакого погрома. — Будет! Я знаю! Я… — Видела, — закончил за неё Седрик. — Знаю. Вот только скажи мне, спасательница. — Он поставил кружку и посмотрел на неё в упор, и взгляд был очень неприятным. — Погром — он у тебя там сам по себе случался? Как дождик? Или, может, был выбор? Выбор был. Всегда был. Она просто… она всегда выбирала Иорвета. Каждое прохождение, с самого первого. Путь Роше она глянула один раз, мельком, чисто из любопытства — и вернулась обратно, потому что ну как можно не выбрать Иорвета? И там, на пути Иорвета, всегда был погром. И Мориль тоже Геральт спасает только вместе с Бьянкой. — Дэрэ, — проговорила она онемевшими губами. — Во время погрома убивают Дэрэ. И потом Лоредо сжигает эльфок. Но если… — Если что? — почти ласково спросил Седрик. — Если выбрать Роше, — прошептала Богдана. — Во-о-от. — Седрик откинулся на косяк с видом учителя, дождавшегося правильного ответа от безнадёжного ученика. — Раз за разом, девочка. Ты раз за разом выбирала эти погромы. Своими руками. Сидела там у себя, в тепле, с пряником — и выбирала, чтобы здесь горело. Потому что одноглазый красиво стреляет и складно говорит. — Он хмыкнул. — И вот ты приходишь сюда со своим списком, чтоб и белки сыты, и эльфки целы? Не смешно? Мне смешно. — Это нечестно, — выдавила Богдана. — Я же не знала, что вы… что это всё… — Настоящее? — Седрик пожал плечами. — А теперь знаешь. И что изменилось? Ты всё там же. При Иорвете. — Он наклонился ближе. — Ты мне вот что объясни. С чего он тебе вообще сдался? Ты хоть понимаешь, что нелюди тут страдают не от людишек — а от него? От того, что он в лесу окопался со своими стрелами? Не было бы белок под Флотзамом — не было бы ни виселиц, ни облав, ни костров. Каждая его засада — и кто-то из мирных здесь повешен. Он воюет — а горим мы. — Седрик отпил и закончил почти буднично: — Но его вы почему-то любите и спасаете. Все вы. Каждая. Богдана сидела не шевелясь. В голове, медленно проворачиваясь, вставало на место что-то огромное и очень холодное. Не будет погрома. Погром — это путь Иорвета. Если погрома не будет, значит, сюжет идёт другой дорогой. А другая дорога только одна. Путь Роше. Мориль спасёт Геральт — там, на пути Роше, он вытаскивает её из резиденции вместе с Бьянкой. Эльфки уцелеют. Дэрэ будет жить. Всё будет хорошо, у всех, кроме… На пути Роше страдают эльфы Иорвета. — Его схватят, — сказала Богдана вслух. Голос прозвучал чужим. — Роше его схватит. Седрик посмотрел на неё долгим взглядом. И ничего не ответил — только поднял кружку, точно за упокой, и шумно выдохнув, осушил. — Вы поможете Мориль? — быстро спросила она, стараясь не терять ткань нормальности до последнего. — Некого уже спасать, ей помогли. — сказал Седрик. — Без нас с тобой. — Тогда… — Богдана сглотнула. — Тогда последнее. Про вас. Вы умрёте. Я думала — во время погрома, но раз погрома не будет… — Умру, умру, — покивал Седрик, будто разговор был о погоде. — Это, милаха, у меня при любом раскладе. Единственная стабильная вещь в этом балагане, чем и дорожу. — И вас это не… — Устраивает, — сказал он. — Более чем. Пойми, девочка: смерть — не самое страшное, что тут есть. Самое страшное — что потом всё начинается заново. Опять Флотзам. Опять Лоредо. Опять какая-нибудь ты, с горящими глазами и списком. — Он тяжело вздохнул. — Я свою смерть жду, как отпуск. А мне его каждый раз переносят. — Это же ужасно. — Не то слово. — Он вдруг оживился и ткнул в её сторону пальцем. — Слушай. Давай махнёмся? — Чем? — Местами. Ты — сюда, на вышку: пророчествовать и спиваться. А я — к вам. Я согласен даже цветами торговать, я неприхотливый. Посижу в твоей лавке, потыкаю в твои кнопочки. Хоть узнаю, каково это — жить там, где твою судьбу никто не пишет. — Он помолчал и добавил с сомнением: — С другой стороны, ты ведь тоже сюда как-то попала, значит ты такая же, как и мы? Как думаешь, может быть, ты не настоящая? Может быть, твой мир тоже? Богдана нервно рассмеялась, потому что не смеяться было уже невозможно. — Так не бывает. Я мыслю, а значит существую! — Здесь вообще много чего бывает из того, что не бывает, — философски заметил Седрик. — Ладно. Скажу тебе одну дельную вещь. Одну, зато честную. — Он наклонился ближе; пахнуло перегаром и почему-то хвоей. — Хочешь по-настоящему помочь — не Мориль спасай и не меня. Вернись домой и найди того, кто это всё устроил. Кто тебя сюда закинул. Мы-то отсюда никуда не денемся. А у тебя вроде как дверь была. Записочка. Была ведь записочка, а? — Была, — прошептала Богдана. — Конверт. — Во-от. — Седрик удовлетворённо откинулся. — Конверт. Классика жанра. Найдёшь отправителя — найдёшь выход. А списки свои брось. От них тут одни погромы. — В смысле — «от них погромы»?! Но Седрик уже смотрел сквозь неё. Взгляд у него поплыл, и говорил он всё медленнее: — Скажи ей там… этой, которая пишет… пусть вычитывает хотя бы за своей нежитью… и Шаперона пусть вернут… хороший был боец… — Какого Шаперона? Ответа не было. Седрик спал — сидя на пороге собственного дома, привалившись к косяку, с кружкой в руке, которая даже не наклонилась. Богдана посидела ещё немного. Подумав, всё же отпила из кружки можжевеловый самогон, морщась. Вокруг просыпалась Биндюга — чужие хибары, чужие запахи, где-то заплакал ребёнок и тут же затих. В голове было гулко и пусто, как в выпитой кружке. Значит, погрома не будет, и Дэрэ будет жить, и эльфки Лоредо уцелеют. Хорошие новости, прекрасные новости — если бы не одно «но». На этом пути под ударом оказывались все, кого она знала. Весь отряд. Иорвет — тот, кажется, при любом раскладе добирался до Вергена, игра не давала ему умереть во Флотзаме… наверное… а вот остальные. Эльфы из отряда, которых в игре просто не существовало. Гвен, Рири… и Киан. А Мориль… Богдана вцепилась зубами в ноготь. «Ей уже помогли». Если всё идёт как по писаному, то Мориль могла уже умереть. Спасённая, вытащенная, освобождённая — и всё равно мёртвая. Оставался только ребёнок. Богдана посмотрела на спящего Седрика. От него толку больше не было — а даже если бы и был, она уже не знала, какой именно. И тут её накрыло простой, практической мыслью, от которой стало невыносимо тоскливо: Сегерим был нужен ей не только из-за Мориль. Он был нужен ей потому, что она не знала Всеобщего. Во всей Биндюге — во всём Флотзаме — эльф был единственным существом, с которым она могла хотя бы объясниться. И вот тут её осенило второй мыслью. Седрик говорил со мной по-русски. Она замерла. Прокрутила в голове весь разговор — от «новенькой» до Шаперона. Ни одной запинки, ни одного эльфийского слова, которое ей пришлось бы переспрашивать. «Гуси по осени». «Задник». «Отпуск». Она месяц продиралась через Старшую Речь, как через бурелом, радуясь каждому понятому предложению, — а тут просидела час и понимала всё. Всё до последнего слова. Так не бывает. Богдана медленно обвела взглядом Биндюгу. Кривые хибары и реденький плетень. В сером утреннем свете всё это вдруг показалось… плоским. Ненастоящим. Как декорация к спектаклю, на который не выделили бюджета. Вот же — доски на ближайшей избе прибиты кое-как, щели с палец, и стоит она чуть косо, будто её поставили вчера и не выровняли. Ткни пальцем — повалится назад вся стена целиком, картонная, а за ней окажутся строительные леса, софиты и скучающий мужик с термосом. Может, и нет никакого другого мира? Может, это розыгрыш — чудовищный, дорогой, необъяснимый, но розыгрыш? Шоу со скрытой камерой. А Седрик — актёр-пьянчуга, которому выдали текст: напугать девушку, наговорить загадочного бреда про «не первую» и «декорации»… Богдана даже сделала полшага к избе — проверить. Но так не бывает! Потому что в шоу со скрытой камерой не бывает эльфа, у которого на её глазах за месяц зажила смертельная рана. Не бывает Трисс, висящей в воздухе. Не бывает удушья на расстоянии, порталов, двимерита, и длинных ушей — она видела эти уши близко, трогать не трогала, но видела: не накладные. Тут много чего бывает, из того, что не бывает. «Ты не первая». «Он вас каждый раз забывает». «Всё начинается заново». «Вернись домой и найди того, кто это устроил». Она стояла посреди просыпающейся Биндюги, между картонной избой и спящим пророком, и впервые за всё время ей было страшно не потому, что вокруг чужой мир. А потому, что этот мир, кажется, был устроен намного хуже, чем она думала. В нём кто-то писал. В нём кто-то выбирал. Она сама — сидя у экрана и попивая чай — выбирала, и здесь после её выборов кого-то вешали. Хватит, — оборвала она себя. — Об этом будешь думать, когда будет время сойти с ума. Сейчас — Сегерим. Найти его. Объясниться. Рассказать про Мориль и ребёнка. Сделать хоть одну маленькую вещь по плану… «Ты вот достань, что у тебя там в кармане припрятано». Богдана остановилась, не сделав и трёх шагов. Телефон лежал во внутреннем кармане куртки — она чувствовала его угол через ткань, как чувствовала весь этот месяц. Она берегла его. Доставала редко, включала ещё реже, экономила заряд для… она сама не знала для чего. Для важного. Для какого-то момента, когда он по-настоящему понадобится. Наверняка что-то такое там отыщешь. — Нет, — сказала она вслух. — Это бред. Он пьяный. Что там может быть, я же знаю всё, что там есть. Ролики про выживание. Фотографии. Книги, полезные и любимые. Фанфики и арты. Она знала этот телефон наизусть, он был единственным осколком её мира, и в нём не могло быть ничего, чего она туда не загрузила. Богдана пошла дальше. Прошла шагов десять. Остановилась снова. Если там ничего нет — я просто проверю и успокоюсь. Потрачу минуту заряда. А если не проверю — буду думать об этом всегда. Она свернула с тропинки за ближайший плетень, села на корточки, спиной к посёлку — как будто собиралась сделать что-то постыдное. Достала телефон. Он был холодный и привычно тяжёлый, стекло экрана — чужеродно гладкое для этого мира. Палец завис над кнопкой. Ну что там может быть. Ну правда. Она нажала. Логотип. Вибрация — такая знакомая, что защипало в носу. Экран загорелся: заставка, фото из Карелии, озеро и сосны. Заряд — шестьдесят один процент. Сети нет. Всё как всегда. Богдана выдохнула и почти рассмеялась над собой: сидит за плетнём, проверяет телефон по наводке пьяного эльфа… Уведомление упало сверху, серый прямоугольник поверх карельского озера. Этого не может быть. Сети же нет. «Фикбук: обновление в читаемом» Она смотрела на него, не двигаясь. Приложение, в котором она читала фанфик про Аннетту — тогда, в магазине, тысячу лет назад. Оно не могло ничего получить. Здесь не было ни сети, ни вышек, ни спутников — здесь вообще не было слова «интернет». Экран мигнул и фанфик загрузился так же шустренько как дома. Знакомая коричневая шапка. Только это была не «Аннетта». Название она видела впервые: «Руководство по выживанию не найдено» Пэйринг: Иорвет/ОЖП. Статус: в процессе. Богдана начала читать описание и перестала дышать. «Богдана уверена, что знает, как построить цивилизацию — пенициллин, порох, железная дорога и холодильник…» Пальцы у неё стали ледяными. Она пролистнула вниз, к списку глав. Последняя добавлена — она посмотрела на дату, и та совпала с датой на телефоне. Добавлена только что. Последняя глава называлась: «Привет, Богдана, как тебе фанфик?» И оканчивалась ровно на той строчке, где Богдана, сидя за плетнём на окраине Биндюги, читала её название. Богдана нажала на кнопку следующей главы. Телефон завис и отключился.