Оригинальный женский персонаж

Телефон превратился в бесполезный кирпич. Богдана нажимала кнопку раз за разом, держала до боли в пальце, грела экран в ладонях, дула на разъём, как на замёрзший замок. Чёрный прямоугольник не отзывался. Стекло отражало серое небо Биндюги и её собственное лицо, бледное и исхудавшее так, что она едва себя узнавала. Только что был шестьдесят один процент, он не мог разрядиться. Она сидела на корточках за плетнём, и её мелко колотило от груди к рукам. Только что кто-то с той стороны сказал ей «привет» — по имени, лично, зная, что она смотрит, — и тут же выключил свет. Как будто дал заглянуть в щёлку, и захлопнул дверь перед носом. Богдана прижала телефон к груди обеими руками. Он был холодный. Думать не получалось — мысль сорвалась совсем не туда, куда надо, и покатилась под гору. Если всё вокруг написано… то я? Нет. Я-то настоящая. Я про себя помню кучу всего! И, будто в ответ на вызов, память услужливо развернулась яркими, подробными воспоминаниями. Походы, комары, костёр под дождём, инструктор с суровым, обветренным лицом. Он ей даже тогда немного нравился, но до тех пор пока не оказалось, что за всю жизнь он ни одной книги не прочёл. Узлы — она и сейчас могла завязать восьмёрку с закрытыми глазами. Стрельба из лука, хоть она толком ничему и не научилась. Курс выживания — она знает всё самое важное и полезное. Огромные и очень подробные знания фандома Ведьмака. Богдана нахмурилась. А мама? Она потянулась за лицом матери, и упёрлась в стену. Не забытое лицо, которое вот-вот вспомнишь, а заглушка. Как будто там, где должна быть мама, кто-то оставил серый прямоугольник «загрузка не удалась». Какого цвета у неё глаза? Ничего. Первая собака была? Кот? Что я ела вчера — то есть тогда, до магазина? С кем я дружила в школе? Как звали… как звали хоть кого-нибудь? Пусто, пусто, пусто. Не подёрнутые дымкой забвения провалы в памяти, а как будто её никогда и не заполняли. Как будто всё, что в ней есть, положили туда с одной целью: чтобы героиня выжила в лесу, срезала капкан, намотала портянки… нет, портянки она как раз не умела. Это не входило в комплект. Ей было положено быть непутёвой? Богдану замутило. Она не была человеком с прошлым. Она была снаряжением под задачу. Кто-то собрал её, как она сама собрала рюкзак: покидал внутрь то, что пригодится в дороге, и обвязал верёвкой. Положил походы, телефон, даже неудавшийся универ. Маму не стал, зачем маме быть в сюжете про эльфов. Меня укомплектовали. Она сидела посреди незнакомого посёлка с мёртвым телефоном в руках, и впервые по-настоящему поняла, что имел в виду Седрик. Не «мир вокруг фальшивка». А — и ты тоже, милаха. И ты тоже. Богдана ждала отчаяния, а ощутила жгучую, ядовитую обиду. Потому что ладно бы — персонаж. Иорвет тоже персонаж, и Трисс персонаж, и весь этот лес придуман. Но Иорвета писали. У него есть история, о нём много фанфиков, у него характер, в нём есть множество деталей. Его придумывали всерьёз, годами, любили, спорили о нём. А её? Её сляпали за вечер. Она это знала теперь так же ясно, как знала узлы, — откуда-то из той же вложенной памяти сочилось понимание: не продумали. Даже писать по-человечески, и то поленились, спихнули какой-то…нейронке. Которая путает головной убор с покойным бойцом и лепит по десять абзацев в минуту. Все вокруг — герои. А она — Богдана в стране кривых нейрочудес. Иорвет/ОЖП. ОЖП — это она. Оригинальный женский персонаж. Три слова и три буквы: «Жэ», «О», «Пэ». Чтобы сложить вечность не хватило только буквы «А». Чем я хуже? Мысль была детская, обиженная, и Богдана сама это чувствовала — но не могла остановиться, и не хотела. Чем я хуже вас всех? Почему им — шрамы и истории, а мне — заглушка вместо матери и три похода по Карелии для галочки? Почему их пишут, а меня — генерируют? Почему на них не пожалели труда, а на меня пожалели даже нормального человека за клавиатурой? Ответа не было. Ответ, надо думать, сидел там же, за экраном, — и, наверное, опять отвлёкся. Может быть, бросил посреди предложения и пошёл искать новое увлечение. Ну и пожалуйста. Богдана медленно встала. Если её не потрудились прописать — она пропишет себя сама. Раз уж за неё взялись спустя рукава, придётся браться самой. Злость казалось ей настоящей, исходящей откуда-то из новообретённого сознания, и Богдана вцепилась в неё, как в перила. Не знаю, кто ты там. Не знаю, слышишь ли. Но я не буду никакой ЖПО. Абсурдный плюшевый мишутка грозит кулаком даже не небу, а нарисованному серому заднику. Раз уж её собрали функцией — что ж. Она станет функцией, которая ломает то, что ей велено чинить. Или чинит то, что велено ломать. Как пойдёт. Да я тебе весь сюжет разнесу. Она бросила взгляд на храпящего Седрика. И тут её догнала вторая мысль — уже ясная и деловая. А злость, оказывается, прочищала голову лучше любого успокоительного. Потому что Седрик ей просто-напросто соврал, и сам был живым тому доказательством. Богдана знала канон блестяще, и перебрала в голове все события как чётки. Мориль находят при штурме резиденции Лоредо. Штурм случается, когда Геральт с Роше идут к коменданту. А это — уже после того, как Лето принудил Трисс телепортироваться, именно там и гибнет Седрик. Значит, Мориль ЖИВА. Прямо сейчас. Богдана уже бежала. Бежала куда-то вглубь просыпающейся Биндюги, ловя на себе опасливые взгляды местных жителей. Плевать. Впервые она точно знала, что ей делать. Где живёт Сегерим, она не имела ни малейшего понятия. Зато она знала, как он выглядит. Молодой, темноволосый эльф, как и Иорвет — без одного глаза. Он был очень заметным, и носил наряд несколько вычурный для Биндюги, да и в целом для охотника. Богдане всегда было интересно, кем он вообще был и как тут оказался. Биндюга была не такой уж и большой, и она нашла его у сарая на окраине. Дом был одним из самых обветшавших, но заметно, что кто-то прилагал усилия по его починке. Сегерим колол дрова — с той злой, механической силой, с какой работают, чтобы не думать. Раз, раз, раз. И даже вполоборота, даже издали она узнала его сразу: высокий, жилистый, и справа, где должен быть глаз, — стянутый шрамом провал. Чёрной повязки не было, и наряда тоже, только не первой свежести рубаха. — Сегерим, — сказала она. Топор замер в воздухе. Он обернулся, посмотрел на неё единственным глазом. Лицо приняло удивленное выражение. Он сказал что-то короткое и вопросительное на всеобщем. — Меня прислал Седрик, — сказала Богдана. — Он видел. Про твою невесту, Мориль. Она лгала и глазом не моргнув, но времени на долгие объяснения у неё не было. Это сработало, хоть недоверие так и осталось на его лице, но поверх легло внимание. Он опустил топор. — Седрик, — повторил он. — Он никогда прежде не видел ничего о ней. Уже почти год. — Она жива! — Богдана шагнула ближе. — Её похитил Лоредо, и держит её у себя… Топор выпал из рук Сегерима, воткнулся в землю. Он стоял неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. — Живая, — прошептал он, уставившись на Богдану. Глаза у него были очень светлыми. — У этого… — и осёкся, потому что понял. Он был неглуп, и он знал, что такое Лоредо и зачем комендант держит у себя молодую эльфку почти год. Лицо у него стало страшным. — Сегерим, — сказала Богдана быстро, пока он не сорвался. — Слушай меня. Это ещё не всё, и это тяжело. Ты выдержишь? Он посмотрел на неё. Кивнул. — Она беременна, — сказала Богдана. Сегерим закрыл глаза. Долго стоял так. Богдана не торопила — тут торопить было нельзя. Она видела, как в нём это проворачивается: год неизвестности, потом «жива», потом «у Лоредо», потом это. Слишком много за одну минуту, и всё — ножом по сердцу. Когда он открыл глаза, Богдана не знала, что там будет. Могло быть что угодно. Но там было простое, тяжёлое и мужское. — Ребёнок не виноват, — сказал Сегерим хрипло. — И она не виновата. — Он сглотнул. — Она моя. И ребёнок будет мой. Если она жива — мне всё равно, чей он. Слышишь? Всё равно. У Богданы защипало в глазах — некстати, не вовремя. Вот, значит, какой ты. А в игре ты был три строчки диалога. — Её спасут, — сказала она. — Скоро. Придёт ведьмак, белые волосы, вытащит её. Но… — Но? — Но это будет ещё тяжелее. — Богдана осторожно подбирала слова, прыгая через них как по камням через реку. — Она сразу же родит. И она… она может не захотеть жить. После всего. Понимаешь? Сдастся и уйдёт. — Она посмотрела ему в глаз. — И только ты сможешь её удержать. Быть рядом. Дать ей причину остаться. Не я, не ведьмак — ты. Сегерим слушал, и лицо у него было такое, будто ему вручили одновременно спасение и приговор. — Скажи мне где она, — сказал он твёрдо. — Где я должен быть? — Я не могу ничего обещать, — сказала Богдана, и голос дрогнул. — Я не знаю, как всё пойдёт. Может, мы не успеем. Может, что-то сорвётся. Я не всесильная, я… — я даже не человек, — я просто знаю кусочек того, что должно быть. Кусочек. Остальное — как ляжет. Сегерим долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, серьёзно. — Что делать сейчас? — спросил он ещё раз. И вот тут в горле у Богданы стало кисло. — Сейчас, — сказала она, — мне нужна твоя помощь. С одним делом. Прямо сейчас, и быстро. — С Мориль? — Нет. — Она заставила себя не отвести взгляд. — С Седриком. Сегерим нахмурился. — Его надо связать, — сказала Богдана. — И спрятать. До вечера. Он посмотрел на неё так, что Богдана забеспокоилась — не сказала ли она какую бессмыслицу? — Ты сказала, он тебя прислал. — Прислал, — соврала Богдана, голос не дрогнул. — И он же не хочет, чтобы я это сделала. — Она перевела дух. — Слушай. Если я его не остановлю, он сегодня пойдёт и умрёт. Пойдёт туда, где его убьют, потому что так… так всегда бывает. А я хочу, чтобы в этот раз — было иначе. — Она стиснула кулаки. — Он будет вырываться. Будет ругаться. Скажет, что я лезу не в своё дело и отнимаю у него то, чего он ждал. И будет прав. Но я всё равно это сделаю. Поможешь? Пожа-а-алуйста! Сегерим смотрел на неё очень долго. — Провидец видит свою смерть, — сказал он наконец тихо. — Кто мы, чтобы ему мешать? — Он видит смерть Мориль тоже, но не хочет этому мешать. Если мы вправе помочь ей, то вправе помочь и ему. Сегерим выдернул топор из земли, отёр о штанину, воткнул в колоду. Потом коротко кивнул. *** Обратно шли быстро, и всю дорогу Богдану грызло. Мы тратим время Мориль. Она одёргивала себя — Мориль спасёт ведьмак, для этого не нужно ничего делать сейчас, только чтобы Сегерим был на месте, а до штурма ещё далеко ведь. Если за Седриком пока не пришла Трисс, значит Геральт может быть ещё даже не скрестил мечи с Лето. Седрик — это полчаса, край. Логика была убедительная. А под логикой скреблось гадкое: а если я ошиблась в расчётах? Если, пока я вожусь со стариком, который сам хочет в могилу, часы уйдут, и я упущу живую женщину? Ради того, кто умоляет его не спасать? Ты расставляешь приоритеты, — сказала она себе холодно. — Ты спасаешь Седрика ради себя. Он единственный, кто знает об этом мире правду. Нельзя дать ему умереть. И ты используешь Сегерима. От этой мысли затошнило. Но она только припустила быстрее к окраине. Не потому, что так правильнее. Потому что так нужно ей. Вот, значит, как это работает, — думала Богдана, шагая через просыпающуюся Биндюгу. — Вот, значит, как быстро. Седрик спал ровно там, где Богдана его оставила. Голова свесилась на грудь, кружка валялась в траве, фляга — под рукой. Он безмятежно посапывал. Богдана присела рядом на корточки. Посмотрела на его загорелое лицо, на тёмные круги под впалыми глазами. — Прости, — сказала она тихо, по-русски. — Ты не хочешь. Я знаю. Но ты мне нужен. И повернулась к Сегериму: — Давай верёвку. Как вязать узлы она знала. Седрик даже не проснулся толком — забормотал что-то, обозвал кого-то «сучьим выменем», попытался повернуться на другой бок и обнаружил, что бока у него больше не поворачиваются. К этому моменту Богдана уже затягивала последний добротный узел. Курсы по выживанию действительно спасают жизнь, только кто бы мог подумать, что этому эльфийскому деду. — Ты!.. — Седрик разлепил один глаз и уставился на Богдану. — Ты что творишь, коза?! — Спасаю тебя, — сказала Богдана. — Да чтоб тебя переписали! — выкрикнул он со злобой. — Уже, — кивнула Богдана. Дальше было много слов, и все — на удивление трезвые и цветистые. Седрик изругал её, Сегерима, верёвку, Биндюгу, судьбу, автора («бездарь!») и отдельно, с чувством, — «милосердие». А потом, когда его уже волокли к погребу, он вдруг сменил тактику. — Стой, — сказал он почти мирно. — Стой, коза, послушай. Ты же не всё знаешь. У меня сегодня, между прочим, встреча. — Знаю я, какая у тебя встреча, — буркнула Богдана, пыхтя от тяжести ноши. Сегерим тащил его подхватив за подмышки, а она за ноги. — Ничего ты не знаешь! — оскорбился Седрик. — У меня с Меригольд… — он выдержал паузу, полную достоинства, насколько это возможно для связанного эльфа. — …кое-что намечалось. Богдана чуть его не уронила. — Что?! — То, — с удовольствием сказал Седрик. — Рыжая, умная, отчаянная. Заглядывалась она на меня, а потом просит о помощи всегда убедительно. Или ты думаешь я просто так с ней хожу? Единственное светлое пятно во всей этой паскудной бутафории — и ты у меня его отнимаешь. За такое и помереть не жалко, между прочим. Ты вообще знаешь, сколько лет я без женщины? — Не хочу знать! — Двести… — начал Седрик. — НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ. — …семьдесят, — с достоинством закончил он в закрывающийся люк. — И все по твоей милости теперь, помяни моё слово! Богдана захлопнула крышку и посидела на ней сверху, приходя в себя. Сегерим стоял рядом с выражением лица, которое не расшифровал бы и провидец. — Врёт? — спросила Богдана. — Не знаю, — честно сказал Сегерим. — С ним никогда не знаешь. Снизу, из-под крышки, глухо и мстительно донеслось: — А вот теперь и не узнает никто! Богдана подумала немного, и положила сверху мешок с картошкой для шумоизоляции. Надо было всё-таки кляп ему соорудить. Это было жестоко. Она знала, что это жестоко. Она отняла у старика единственное свидание, которого он ждал, и заперла его в яме — ради собственных планов, в которых он значился как «ценный ресурс». Совесть скреблась, но Богдана уже научилась главному фокусу этого мира: скребущаяся совесть не сильно тяжелее рюкзака. — В город, — сказала она Сегериму. — Быстро. *** Флотзам встретил их вонью, гвалтом и обыденностью. Богдана искала глазами признаки праздника — гирлянды? столы? виселицу, вокруг которой в игре собиралась толпа? — и не находит. Город жил обычным утром: торговки орали, стражники скучали, у позорных столбов маялись какие-то бедолаги. Никакого праздника. Значит, Геральт ещё дерётся с Лето — или вот-вот будет. Иорвет ещё не схвачен. Часы идут. Лютик нашёлся на удивление быстро, здесь же на площади. Богдана попросила Сегерима выяснить у того, где Геральт. — Ведьмака здесь нет, — сказал Сегерим, возвращаясь. — Ушёл. С комендантскими и с этим… Вернон Роше. — Тогда нам в одно место, — сказала Богдана. — Тут недалеко. Пошли, и, эм… — она замялась. — Это бордель. Сегерим посмотрел на неё с выражением, которое она уже начала опознавать как «эта странная женщина и её странный план». — Зачем? — Там комната чародейки Шеалы. Возле неё скоро начнёт происходить всё самое важное. — И там я узнаю, где Трисс. Если Трисс ещё не была у мегаскопа — у нас есть время. Если была… — Пошли, по дороге объясню. Ну, попробую. *** У борделя не было никакого названия, но найти его всё равно было несложно. Вокруг пахло розовой водой так сильно, будто они полы ей мыли. Внутри однако стало понятно — прикрыть чем-то совершенно другой запах было производственной необходимостью. В этот час бордель стоял полупустой и полусонный. Первой, кого Богдана увидела в общей зале, была эльфка. Рыжеватая, тонкая, в шёлковом халате не по погоде, она сидела на подоконнике и читала книгу. Неужели это Дэрэ? Она видела её в игре мельком — и видела то, что с ней происходит во время погрома. Её было ужасно жалко. Это было так несправедливо, сколько среди убийц было её постоянных клиентов? Но сейчас Дэрэ сидела на подоконнике, живая, тёплая, скучающая, и свет из окна лежал на её волосах. Её никто не тронет. Она будет жить и не узнает никогда, что где-то её убивали десятки раз. Богдана не успела подумать, что делает. Ноги сами пронесли её через залу, и она обняла совершенно незнакомую эльфку — крепко, обеими руками, уткнувшись куда-то в шёлковое плечо. Дэрэ издала удивлённый звук, но — к чести заведения и её профессии — не отпрянула и не завизжала. Наоборот: мягкие руки легли Богдане на спину, а над ухом раздался смешок. — Ну-ну, — промурлыкала Дэрэ. — Какая горячая. Только обычно сначала платят, солнце. Богдана отскочила, как ошпаренная. Лицо горело. — Прости. Прости, я… ты просто… я обозналась! — Жаль, — сказала Дэрэ, оглядывая её с ленивым, насмешливым интересом — сверху вниз и обратно, и от этого взгляда Богдана покраснела ещё гуще. — Обозналась бы ещё разок, м? Ты мне нравишься. Растрёпанная только. — Она протянула руку и поправила Богдане прядь у виска, легко, как будто имела на это полное право. — Заходи вечером, причешу со скидкой. — И она подмигнула. Сзади кашлянул Сегерим. Дэрэ глянула на него, на его шрам, на его мрачную решительность — и вздохнула: — Так вы не за услугами? — Чародейка, — сказала Богдана, кое-как собрав себя обратно. — Рыжая… — она показала руками что-то, что должно было изобразить причёску Трисс. — Трисс Меригольд. Она здесь? Была здесь? — Была, — Дэрэ пожала плечиком. — Заходила, спрашивала другую — ну, ту, что наверху комнату держит, Шеалу. А потом ушла. — Куда? — В Биндюгу, кажется. — Дэрэ намотала прядь на палец. — Она до этого спрашивала про Седрика. У Богданы по спине прокатился холод — и тут же схлынул, сменившись почти истерическим облегчением. Пусть ищет. Ищи, Трисс, ищи. Он в погребе, под замком, и единственный, кто знает где — стоит рядом со мной. И ровно в этот момент дверь борделя открылась, и вошла Трисс. *** Она была в дорожном — то самое, знакомое по игре: полосатая рубашка, кожаный несимметричный не-то-плащ-не-то-рукав. Богдана отметила, что наряд она починила так, что ни следа от стрел и крови не осталось. Чуть запылённая, с плотно сжатым ртом, в её лице читалось — не сошлось. Богдана выдохнула так, что, кажется, качнулись свечи. Трисс скользнула взглядом по комнате и увидела её. Секунда, вторая. Что-то мелькнуло в глазах чародейки: узнавание, быстрый расчёт, и — Богдана могла поклясться — короткая досада, тут же спрятанная под гладкую, тёплую улыбку. — Надо же, — сказала Трисс, подходя. На Старшей Речи, сразу — запомнила. — Маленькая помощница скоя’таэлей. Далеко от леса. — Привет, Трисс, — сказала Богдана ровно. Внутри же у неё боролись два позыва. Вот стоит женщина, которую через час-другой Лето принудит открыть портал. Ей заломят руки — фигурально, а может, и нет, — заставят телепортироваться неизвестно куда. Она сломает ногу и попадёт к троллю, не говоря уже о том, что произойдёт с ней дальше. Богдана знала это и могла сказать: не ходи к Шеале. Не поднимайся в ту комнату. Спрячься, уплыви, исчезни — и с тобой ничего не случится. Слова уже стояли в горле. А потом она вспомнила ночь, дерево и то, как Киан завалился на бок, беззвучно разевая рот. Как ногти рвали ворот, и как темнело его лицо. Трисс тогда даже не посмотрела на него — она рисовала портал, и параллельно, между делом, душила живого разумного эльфа, как прихлопывают комара. Ты выберешься, — подумала Богдана, глядя в красивое, милое, усталое лицо. — Ты всегда выбираешься. Из Вергена, из плена, отовсюду. Ты из тех, кто выживает. А я не обязана подкладывать соломку всем подряд. Достаточно того, что старик не ляжет за тебя под меч. — Ты что-то хотела? — спросила Трисс, чуть склонив голову. — Нет, — сказала Богдана. — Просто зашла попрощаться с одним человеком. Уже попрощалась. Трисс посмотрела на неё внимательно — слишком внимательно, будто взвешивала, что эта странная девочка знает и почём. Потом кивнула, улыбнулась одними губами и пошла к лестнице наверх. Времени оставалось мало. — Сегерим, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Теперь слушай. Для тебя всё начинается сейчас. Найди ведьмака. Белые волосы, два меча, с ним темерцы в синем. Они пойдут к Лоредо — сегодня, скорее всего к ночи. Держись рядом, как хочешь: наймись, прибейся, ползи следом. Когда они войдут внутрь — будь там. Мориль будет наверху. — Она наконец повернулась к нему. — Дальше ты сам. Помнишь, что главное? Сегерим молча кивнул. — Да. — Богдана сглотнула. — Удачи. И… спасибо. — Седрик будет тебе благодарен, — сказал он на прощанье. — Седрик считает меня козой. — Седрик всех считает козлами, — сказал Сегерим со слабой тенью улыбки. Остался список из одного пункта. Иорвет будет на барке. Там же должна быть и она. И обязательно один очень сердитый на неё старик. Богдана вздохнула и со всех ног побежала обратно в Биндюгу — доставать из погреба своё главное спасённое сокровище и держать перед ним речь всей своей жизни.