Двое против автора

Люк она открывала с заготовленной речью. Речь была хорошая — про борьбу, про «мы одной крови», про то, что смерть его не освободит. — А, — сказал Седрик снизу, щурясь на свет. — Тюремщица. Ну что, спасла всех? Дай угадаю: никто не оценил. Речь рассыпалась, не начавшись. — Трисс ушла к Шеале, — сказала Богдана, слезая к нему в погреб. — Без тебя. Всё случится, как всегда, только тебя там не будет. Ты не умрёшь сегодня. Ты, кстати, думал, что Трисс ты там вообще не нужен? Она чародейка и видела и не такое. К тому же толку от тебя не было. — Поздравляю, — желчно сказал Седрик. — Украла у старика единственный выходной. Развязывай давай, чего уж теперь. — Развяжу. — Богдана села напротив него на корточки. — Но сначала выслушай. — А у меня есть выбор? Я связанный. — Нет, — согласилась Богдана. — Выбора нет. Седрик хмыкнул. — Я иду на барку, — сказала Богдана. — Сейчас. Эльфы отобьют её и уплывут вверх по Понтару, в Верген. И я с ними. — Она набрала воздуха. — И ты тоже. — Я? — Седрик расхохотался — искренне, до слёз, насколько позволяли верёвки. — Я?! На барку? К белкам? Коза, ты головой стукнулась, когда меня в погреб спускала? Я двести лет из этой дыры не вылезал. Я умереть собирался, у меня планы! — Планы отменились. — Так я новые построю! Делов-то — дождаться следующего раза… — Вся история — та, которую пишут, — она уплывает сегодня на этой барке, — сказала Богдана с невесть откуда взявшейся уверенностью и жесткостью. — Иорвет, Верген, война, дракон — всё там, вверх по реке. А Флотзам… — она обвела руками погреб, и жест получился больше, чем погреб: весь посёлок, частокол, вышку, реку. — Флотзам в этой истории заканчивается. Сюда больше не вернётся никто — ни герой, ни камера, ни автор. И я не знаю, что происходит с местом, когда о нём перестают писать. Ты сам говорил — декорация. Что бывает с декорацией, когда спектакль уезжает, а? Ты хочешь проверить это на себе? Сидеть на вышке и смотреть, как мир становится всё тоньше и тоньше, пока не останется один туман? И даже не умереть — потому что смерть, между прочим, тоже событие, а событий тут больше не выдают? — Я видел, что тут происходит уже не один раз, — сказал Седрик. Но голос был уже не совсем уверенным. — Не происходит ничего. — Может быть, — согласилась Богдана. — Но обычно ты ведь был мёртв? А сюжет я сегодня поломала: ты жив, и останешься здесь, а этого не было никогда. Мы за краем страницы, и там может быть что угодно. Седрик смотрел на неё, и что-то проворачивалось в его выцветших глазах — медленно, со скрипом, как колодезный ворот, который двести лет не крутили. А Богдану вдруг догнала мысль, которая всё это время шла за ней и наконец наступила на пятки. — Слушай, — сказала она. — А почему ты вообще говоришь по-русски? — О, — сказал Седрик. — Дошло наконец. Быстрее предыдущих, хвалю. — Нет, серьёзно. Я месяц эльфийский зубрила. А ты… — А я, милаха, тут не первый раз, забыла? — Он пошевелил связанными руками, устраиваясь. — За столько-то заходов чему хочешь выучишься. Русский, польский — на польском, кстати, изначальные истории писаны, он тут вроде праязыка. Английский немного, но на английском про меня скучно пишут как-то. А в некоторых историях русский вообще вместо Всеобщего идёт — авторам лень с этим возиться, вот все и шпарят по-вашему, и хоть бы кто заметил. — Он хмыкнул. — Ты вот не заметила сперва. Богдана молчала. Это было… чудовищно логично. И чудовищно грустно: старик выучил языки своих авторов. Сколько же раз для него всё повторилось? Считает ли он это за года вообще? — Ладно, — Седрик завозился. — Наговорились. Развязывай, и разошлись: ты — на свою барку, я — на свою вышку, как я уже сказал, ждать следующего раза. — А следующего раза не будет, — сказала Богдана ехидно и очень спокойно. Наверное, именно спокойствие его и зацепило. Седрик прищурился. — Это ещё почему? — Ты вот сидишь и ждёшь, что всё повторится, как всегда. — Она наклонилась ближе. — А ты оглянись, дед. Кто тебя сейчас пишет? Нейросеть. Автор, который делает это «ради лулзов». Фандому твоему — сто лет в обед, вторая игра вышла когда? Про Флотзам новые истории каждый день строчат, по-твоему? — Богдана выдержала паузу. — Ты жив, пока про тебя пишут, Седрик. А если это — последний вагон? Если после этой кривой, косой, нейросеточной истории — всё? Тишина? Никто больше не откроет Флотзам, никогда. И не будет ни следующего захода, ни твоей смерти-отпуска, ни-че-го. Просто перестанут. — И фиг с ним! — рявкнул Седрик. — Ты меня чем пугать вздумала?! Да я только этого и хочу — чтобы прекратилось! Чтобы кончилось! Насовсем! Это ж не угроза, коза, это ж мечта! Он сказал это зло, громко — и слишком громко. Так громко говорят то, что повторяли себе много раз. Чтобы ложь звучала убедительней, в неё надо хотя бы верить самому. Нужно верить очень сильно, если лжёшь самому себе. Богдана не стала спорить. Она сидела напротив него на соломе и смотрела — и видела вдруг очень ясно, потому что смотрела теперь не снаружи, а изнутри. Персонаж на персонажа. — Не ври мне, — сказала она тихо. — Мне — не ври. Я теперь знаю, каково это. — Чего ты там знаешь, пигалица… — Я знаю, что я — даже не человек, — сказала Богдана. — Меня собрали за вечер. Мне не прописали маму, Седрик. Я давеча хотела вспоминать её лицо — а там дырка. Не потратились на маму, понимаешь? Незачем, в сюжете не пригодится. — Голос у неё сел, но она продолжала. — И я весь день думаю: почему им — всё, а мне — огрызок? Чем больше о тебе пишут, тем больше о тебе известно. Не отвертишься, придётся писать персонажу те или иные черты. И знаешь, чего мне хочется? Не домой даже. Мне хочется, чтобы меня кто-нибудь написал по-настоящему. Не сгенерировал. Написал. Чтобы в меня вложили время. Подумали обо мне дольше одного вечера. Седрик молчал, и молчал очень вдумчиво. Они делили эту тишину на двоих, и Богдана чувствовала — он понимает. — И тебе того же хочется, — сказала Богдана. — Только ты хочешь так давно, что уже не веришь. Ты не смерти ждёшь, старый. Ты ждёшь, чтобы кончилось вот это: когда тебя пишут в полтора абзаца, наливают тебе флягу, ставят на вышку и забывают. Роль без предыстории. Двести лет на подтанцовке. Смерть — это просто единственное, что тебе выдают лично. — А ты все истории читала? — сказал Седрик ядовито. — Про меня вообще-то тоже есть парочка, в основном недописанные, так что помолчи, не знаешь ты ничего. — Пойдём со мной. — Богдана придвинулась. — Не просто на барку — дальше, в историю. Вдвоём. Ты и я — два персонажа, которые знают, что они персонажи. Такого ещё не было, Седрик, ни в одном твоём заходе — сам говорил: все предсказуемые, все по списку. А мы будем непредсказуемые. Мы будем бодаться с автором на каждой странице. Заставим её работать. Думать хотя бы немножко. — Она усмехнулась. — Ты хотел в мой мир? А вдруг это дорога туда. Вдруг история заведёт — кто ж знает, она теперь и сама не знает. А не заведёт — так, может, кто-то прочтёт про сварливого деда, который послал судьбу и уплыл на барке, и вдохновится. И напишет тебе свою историю. Получше этой. Богдана понизила голос, как будто выкладывала последний козырь. А она его и выкладывала: — Может, кто-то напишет тебе целую предысторию, Седрик. Кем ты был до Флотзама. Двести лет, которые сейчас — просто цифра. Про них же никто никогда… а вдруг напишут? Но только если ты будешь персонажем, про которого хочется. В погребе было тихо. Сверху, сквозь щели люка, сочился серый свет и доносилась Биндюга — кудахтанье кур, чья-то ругань. Декорация жила своей нарисованной жизнью. — Предысторию, значит, — повторил Седрик с сомнением. — Предысторию, — подтвердила Богдана. И прибавила, давясь смехом: — ну а ещё, в Вергене будет Меригольд. Седрик долго смотрел мимо неё, в стену погреба, и глаза у него были совсем старые. А потом он сморгнул, набрал воздуха и проворчал — воинственно, с прежней желчью, но желчь уже была тоньше на просвет: — Развязывай, зараза. Пока я не передумал. И имей в виду: я еду не за предысторией и не за бабой! — Конечно, — сказала Богдана, берясь за узлы. — Я еду посмотреть, как ты обломаешься со своей затеей! — Разумеется. — И на барке тебе от меня не отделаться. Ты пожалеешь. — Очень рассчитываю, — сказала Богдана. — Ты единственный, с кем тут можно поговорить по-настоящему. Седрик, растирая запястья, глянул на неё исподлобья. — Двое против автора, значит, — буркнул он, поднимаясь и кряхтя. — Умный дед и коза. — Он нашарил в углу флягу, взвесил в руке, остался доволен. — Ладно. Показывай, где твоя барка. И если меня там пристрелят — учти: полностью твоя вина.

***

Из Биндюги Седрик вышел другим. Богдана ждала его у хибары, пока он «соберётся в дорогу», и готовилась увидеть его обвешенным флягами. Вместо этого дверь распахнулась, и на пороге встал кто-то незнакомый: прямая спина, кожаный доспех — потёртый, но сидящий как влитой, — и меч на перевязи. Меч был старый, без украшений, с рукоятью, отполированной ладонью до костяного блеска. — Чего уставилась? — буркнул Седрик, запирая дверь на палку. — Ты… — Богдана немного растерялась. — Ты в доспехе. — Нет, я в исподнем, — сказал Седрик. — Пошли. И рот закрой, ворона влетит. Он даже двигался иначе. Вот что было страшнее доспеха: походка. Исчезла стариковская шаркающая расхлябанность — Седрик шёл мягко, вкрадчиво, перекатом, и глаза его, не переставая, работали: тень, куст, тропа, тыл. Оказалось, боевой опыт не пропьёшь. — Ты воевал, — сказала Богдана полувопросом. — Все воевали, — отрезал Седрик. И добавил, не оборачиваясь: — Может, про это и напишут когда. В предыстории. А пока — не лезь. Тюремная барка стояла у причала, и, похоже, её не сильно-то усердно охраняли. У сходни маялся часовой: здоровенный детина в неопрятной одежде, скучающий настолько, что чуть ли не ковырял в носу древком алебарды. На палубе торчали ещё двое — играли в кости на бочке. — Трое, — шепнула Богдана. — Основной конвой придёт с Иорветом. Ты уверен, что барка пустая? — Пустая, — проворчал Седрик, разглядывая барку из-под ладони. — Уже неделю комендант порядок наводит, к приезду высоких гостей. Так что заключённых всех перевешали. Каков план, стрекоза? — Я повышена до стрекозы? — Богдана задрала брови. А затем выдала совершенно спокойно: — Убить их всех. Ты же сможешь? Их всего трое. Седрик уставился на неё ошарашенно. — Это твой гениальный план? — он закатил глаза. — Ладно, того у сходней я сниму тихо. Но двое на палубе — это проблема. Барка просматривается с пристани, их увидят. Он был прав. Двое на палубе сидели прямо посередине, на самом открытом месте. Барка стояла у причала как на ладони: слева тракт, справа берег, а на пригорке — караулка комендатуры, откуда всё видно. — Тогда тех двоих я выманю… За вон те бочки! — она кивнула в сторону барки. — Чем? — прищурился Седрик. — Ты по-ихнему двух слов не свяжешь. — Это не важно, — сказала Богдана. Она сказала это ровно, и внутри у неё сделалось холодно и гадко, потому что она уже придумала — и придумала быстро, вот что было хуже всего.

***

Часовой был оглушён, не успев даже удивиться. Богдана была готова к этому, но всё равно вздрогнула от неожиданности, зажав рот рукой. Седрик же уже скидывал обмякшее тело с причала в воду. Плеск был тихим. Они пробрались вдоль борта, пригнувшись, и залегли за ящиками у мачты. — Здесь нельзя, — выдохнул Седрик ей в ухо. — Хоть тихо, хоть как. Уводи, актриса, твой выход. И не оборачивайся, а то они всё поймут. Она растрепала немного волосы, ущипнула себя за щёчки для румянца, и пошла в сторону бочки, виляя всем, чем могла. Увальни были столь увлечены игрой, что даже не заметили. — Ой, — сказала Богдана растерянно, глупо прижав ладони к груди, — и вложила в это «ой» всё, что помнила из подходящих женских ролей, которые когда-либо видела. Испуг пополам с любопытством. Заблудилась. Не знаю, где я. И вообще я тут одна. Двое переглянулись — и медленно, очень медленно поднялись. Старший что-то спросил. — Я не понимаю, — Богдана мотнула головой, широко улыбнулась и развела руками. — Не по-ни-ма-ю. Ой, какие мы большие, а? Голос вышел выше на полтона, кокетливее, чем она умела, — и, к её ужасу, это сработало моментально. Младший заулыбался в ответ, что-то сказал старшему, и оба сделали шаг вперёд. Так. Хорошо. Идите. Она отступила на шаг к намеченным бочкам. Они шагнули следом. Ещё шаг. Ещё. Богдана пятилась, лопоча по-русски какую-то нежную чепуху про погоду и лодочки, улыбаясь так, что сводило щёки, и молилась, чтобы никто из них не оглянулся и не задумался, откуда на охраняемой барке взялась девка. Задумываться они не собирались. Они шли за ней, и в глазах у них было ровно то, что она видела у Киана в самые нехорошие его минуты. Голод, простой, как хлеб. Вот только выглядели они в разы страшнее Киана. Она выглянула из-за бочек, приподняла брови и хихикнула — сама себя не узнавая: — Ну? Сейчас. Седрик, ну. Ничего. Она отступила ещё, обошла бочку, поманила рукой — глупейший жест, но им хватало и глупейших. Младший засмеялся и пошёл прямо на неё. Седрик. Тишина. Только вода за бортом. Он оказался слишком близко. Богдана уперлась поясницей в бочку — дальше было некуда, и в этот момент правая ладонь солдата легла ей на бедро, а левая полезла к вороту. Она дёрнулась. Он засмеялся — не зло даже, весело, как смеются, когда добыча трепыхается для приличия. Второй за его спиной сказал что-то и заржал, и от этого смеха внутри у Богданы всё разом опрокинулось: страх, унижение, ярость и жуткое, ледяное осознание, что она сама, своими ногами, зашла в какой-то закуток с двумя мужиками и никто во всём этом мире, картонном или нет, не придёт. Ненастоящее, — билось в голове. — Всё ненастоящее. Ненастоящий мир, ненастоящая я. Даже не человек. Рука сжалась на бедре. Больно. Настоящее. Пальцы полезли под ворот. И тут — сзади и справа — мягко, почти нежно, кто-то положил старшему ладонь на рот и повёл клинком поперёк горла. Никакого крика, Богдана услышала хлюпающий, влажный звук, а затем лёгкий шорох: Седрик придержал его и уложил на пол бесшумно, как спящего. Младший ничего не заметил. Он был занят тем, что присосался к Богданиной шее, и шарил пальцами по её бедру. Для верности Богдана застонала и промямлила что-то, на её взгляд, эротичное. Он отстранился от неё и потянулся за поцелуем. Дыхание пахло чесноком и гниющим мясом. Богдану тошнило. Он всё ещё улыбался, когда за его плечом Богдана увидела сосредоточенное лицо Седрика, и в следующую секунду рука на её бедре разжалась. Снова тот же хлюпающий влажный звук. Богдана зажмурилась, по её лицу, шее и одежде текло что-то очень тёплое. Пахло кровью. Седрик, недолго думая, содрал рубашку с одного из убитых, бросил её Богдане: — Вытри кровь, — приказал он буднично. — Да не с себя, дура! С пола, чтоб никто не заметил. Он подхватил старшего под мышки, поволок к борту. — Стой! — Богдана дёрнулась. — Стой, погоди. Оружие. Седрик остановился. Посмотрел на неё с чем-то новым во взгляде — вроде бы одобрительно. — Ишь ты, — сказал он. — Собираешь… этот, как его… Лут! Руки у неё дрожали, и унять дрожь никак не получалось. Младший лежал с открытыми глазами и всё ещё будто улыбался, и от него всё ещё пахло чесноком, и на её шее ещё не высохла его слюна. Богдана скривилась от приступа тошноты. Она с трудом расстегнула его пояс — пряжка не поддавалась, пришлось повозиться, — и сняла ножны с длинным ножом. Это для неё. У второго трупа на поясе обнаружился приличный клинок. Богдана отстегнула перевязь целиком и перекинула её себе через голову наискось. Меч оказался тяжелее, чем она думала, и лёг поперёк спины неудобно, чужеродно. Когда она поднялась, рукоять слегка стукнула её по затылку. Седрик наблюдал за этим с интересом. — Вооружилась до зубов, — сказал он. — Теперь я за конвой спокоен. — Это для Иорвета вообще-то, — огрызнулась Богдана, поправляя перевязь. — Он будет безоружен. — А, ну да. — Седрик покивал с непроницаемым лицом. — Подарочек, романтично. Может ещё цветочков нарвём? — Заткнись и тащи, — процедила Богдана сквозь зубы. Они скинули оба тела с палубы. В этот раз плеск был очень громким. Богдана стояла, вжавшись в бочку. Ноги тряслись. Кровь была даже на её ботинках. Тех самых, из-за которых сегодня утром был скандал на привале. Каким бесконечно далеким это теперь казалось. — Ты. — Голос вышел сиплым. — Ты чего ждал?! — Момента, — сказал Седрик. — Он меня лапал! — Лапал, — согласился Седрик, протягивая ей руку. — Пока он тебя лапал, он стоял ко мне спиной, а второй смотрел на вас и лез себе в штаны. Вот это и есть момент. Ударь я на полминуты раньше — он бы обернулся, заорал, и с пригорка сюда прибежало бы двадцать человек. И были бы у нас на барке ты, я и двадцать человек. И все двадцать тебя бы уже не только лапали. Ну, ты же читала разные истории, знаешь, что бывает? — Ты специально. — Нехотя, но Богдана всё же ухватилась за его руку. Она была тёплая, жилистая, в чужой крови до запястья. — Ты специально ждал. Седрик посмотрел на неё сверху вниз, и лицо у него было совершенно нечитаемое. — Может, и специально, — сказал он спокойно. — Может, из вредности. Может, чтобы ты запомнила, чем твои планы пахнут вблизи. А может, я просто ждал, чтобы второй не поднял крик. Выбирай, что тебе больше нравится. Он врёт или нет? С ним никогда не знаешь. — Дыши ртом, — сказал Седрик. — И не думай об этом слишком много. Впрочем, ты уже думаешь. — Он вздохнул. — Слушай, коза. Ну ты серьёзно думала, твой план будет идеально чистым, и без издержек для тебя? Ты радоваться должна бы, всё идёт как по маслу. Богдана стояла и трясущимися руками поправляла ворот за который только что лезли чьи-то пальцы. Ткань не хотела ложиться ровно. Она думала о том, что всё это какая-то матрица, дурная симуляция. И о том, что синяки на бедре у неё будут самые настоящие, и о том, что она вся вымазана в крови, и что кто-то, возможно, напишет об этом два абзаца, не задумываясь, — а она будет помнить всегда. — Ладно, — сказала она наконец. — Прячемся. Скоро конвой. — Вот это по-нашему, — одобрил Седрик.

***

В трюме было темно, сыро и пусто. Слишком пусто. Вдоль бортов тянулись кольца с обрывками цепей, на настиле темнели пятна, которые Богдана предпочла не разглядывать. Свалявшаяся солома гнила. — Заключённые, — сказала она тихо. — Здесь их держали. — Держали, — согласился Седрик, оглядывая кольца. — И всех освободили на веки вечные. Так что тесно нам тут не будет. Богдану передёрнуло. Они собирались прятаться в тюрьме, из которой всех вывели вешать, — и ждали сюда нового узника, ради которого всё и затевалось. Они забились в дальний угол, за какие-то ящики. В щель просматривался почти весь трюм. Седрик устроился по-хозяйски: сел, вытянул ногу, пристроил меч под руку, флягу — под другую, и вид у него сделался такой, будто он всю жизнь только и делал, что сидел в засадах, а вышка была временным недоразумением. Стало тихо. Только вода лизала борт да поскрипывали канаты. — Ну что, — сказал Седрик вполголоса, и по голосу было слышно, что он ухмыляется. — Сидим, ждём твоего ненаглядного. — Он не мой ненаглядный. — Ага. — Он не мой ненаглядный, — с нажимом повторила Богдана. — Да я разве спорю, — покладисто сказал Седрик и отхлебнул. — Просто ты же шапку видела, милаха. Иорвет и ОЖП. Через слэш-палочку, всё как у людей. — Он пожевал губами. — Знаешь, сколько раз я эту палочку видел? Она у вас, у баб, вместо обручального кольца. — Замолчи. — Молчу. — Он помолчал пару секунд. — Просто прикидываю: сейчас его привезут — битого, окровавленного, в цепях. А тут ты. Из темноты. «Иорвет, это я, я пришла». — Седрик изобразил тонким голосом, отвратительно похоже. — Он тебе: «Dh'oine, как ты здесь?..» — и слабеет, и ты его подхватываешь, и голова у него на твоих коленях, и ты ему рану бинтуешь, оторвав ткань от подола… — Я тебя сейчас стукну. — Да, от подола, — с наслаждением повторил Седрик. — Он потом обязательно смотрит на твои оголённые коленки. А, ты в штанах же, дьявол. Богдана уткнулась лбом в колени. — Я сюда не за этим пришла. — Конечно, не за этим. Ты пришла его спасать, — согласился Седрик. — Совершенно бескорыстно. Из чистого сострадания к одноглазому. Кстати, а чего это ты всё «спасать, спасать»? Мне помнится, его при любом раскладе в Верген отправляют, белки и без тебя справятся. Или есть у тебя какая корысть, а? — Ты невыносимый. — Двести семьдесят лет и ни одной жалобы, — сказал Седрик. — Ладно, ладно. Молчу. — Он помолчал, но недолго. — Только скажи мне вот что, как старому читателю. Тебе он правда нравится? — Не твоё дело. — Не моё, — легко согласился Седрик. — А ты сама-то знаешь? Богдана подняла голову. — В смысле? — В прямом. — Он развернулся к ней, и в темноте блеснули глаза. — Вот тебе задачка. Ты — ОЖП. Он — по замыслу твой. Значит, тебе положено. Тебе руки в сюжет вложили, а в грудь — вот это самое. — Седрик глухо постучал себя по нагруднику. — И теперь ты сидишь тут, в чужой крови, ждёшь его в темноте — и не знаешь: это ты его хочешь? Или это тебя за верёвочку дёрнули и сказали «хоти»? Богдана молчала. В этом был смысл, но это было слишком для неё. Слишком для одного дня. — То-то же, — сказал Седрик. — Вот это, милаха, я понимаю — трагедия. Не то, что у вас там обычно: «ах, он эльф, ах, я человек, ах, он меня не замечает». — Он меня действительно не замечает, — мрачно сказала Богдана. — Ну вот видишь, всё по классике. — Седрик покивал. — Не замечает-не замечает, а потом как заметит. Обычно на середине. Ты, главное, поближе к концу подстрахуйся: тоже рану получи какую-нибудь. Не смертельную, а такую, красивую. В плечо хорошо заходит. — Господи. — Или в бок. — Он подумал. — Хотя в бок муторно, там кишки. — СЕДРИК. — Тише ты, — невозмутимо сказал он. — Услышат ещё. Богдана глубоко вдохнула, посчитала до пяти и посмотрела в потолок трюма. — Знаешь, — сказала она, — а хорошо, что фанфик не про тебя. — Господи, да, — с чувством отозвался Седрик. — Ты представь на минутку: Седрик/ОЖП. Явилась бы такая же, как ты, и пошло-поехало: «его выцветшие глаза хранили вековую боль», «она была единственной, кто увидел в нём мужчину»… — Он передёрнулся всем телом. — Тьфу. И ведь непременно спасала бы от пьянства через постель. — Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ. — А я не хочу это проживать, но кто ж меня спрашивает, — резонно заметил Седрик. — Нет уж, спасибо. Пусть про одноглазого пишут, у него профиль подходящий и трагизьм. — Он снова отхлебнул и добавил задумчиво, почти сочувственно: — Бедный Иорвет, кстати. Вот кому не позавидуешь. — Это ещё почему? — Как почему? — искренне удивился Седрик. — Ты подумай: сколько вас таких тут было. Каждая — «единственная, кто его понял». Каждая со своим пенициллином. И каждый раз бедолага начинает с нуля: «кто ты такая, dh'oine», «убирайся, dh'oine», а к концу уже, значит, мурчит как кот… — Седрик сокрушённо покачал головой. — И ведь ничего не помнит, заметь. Ни одной. Столько раз влюбляли — и столько же раз вычистили. Хоть бы кто спросил его самого, чего он хочет. Богдана хотела огрызнуться, но она вдруг поняла, что так устала, что и слов нет. — Ты гадкий, — сказала она тихо. — Я честный, — сказал Седрик. — Разница есть, но не всегда. Богдана замолчала. Седрик тоже — то ли выдохся, то ли решил дать ей передышку, — и в трюме стало по-настоящему тихо. И вот тут её наконец накрыло всё разом, оптом, как счёт в конце вечера. Кровь на лице подсыхала. Это было нестерпимо: она стягивала кожу коркой, тянула у виска и на скуле, и от неё чесалось. Богдана сначала не трогала, потом всё-таки поскребла ногтем — и под ногтем осталась бурая кайма. Шея была липкая. Там, где младший к ней присосался, кожа саднила, будто натёртая, и слюна давно высохла, но ощущение осталось — мокрое, тёплое, чужое, и жгло её будто изнутри. Она знала, что не отмоет это никаким мылом. Ворот стоял колом. Штанина на бедре прилипла к ноге, и когда Богдана пошевелилась, под тканью отчётливо заныл синяк. Она знала, что по форме он будет четырёхпалый. От неё пахло каким-то мужиком. Потом, чесноком, железом. Её замутило так, что пришлось замереть и медленно дышать носом. Она вспомнила совет Седрика и задышала ртом. Руки не переставали трястись с самого утра. Это было отдельное открытие сегодняшнего дня: оказывается, руки могут трястись часами. Мелко, противно, безостановочно, и ты ничего не можешь с этим сделать, только смотреть, как пляшут пальцы. У неё дрожали руки, когда она вязала Седрика. Когда она врала Сегериму. Когда она обшаривала пояс покойника. Они дрожат и сейчас — вот они, на коленях, ходят ходуном. Господи. Что за день. Она попыталась вспомнить, было ли в её жизни — в той, вложенной, ненастоящей жизни — хоть что-нибудь подобное. Экзамены? Тот раз, когда она заблудилась в лесу под Кемью и провела ночь одна? Тот раз, когда пьяный мужик прицепился к ней в вагоне метро и она вышла на две станции раньше? Смешно. Вот это действительно смешно. Она ощутила, что воспоминаний в голове как будто бы стало больше. Это я. Это всё за сегодня сделала я. И — вот что было самое странное, — она справилась. Её тошнило, у неё тряслись руки, она чуть не завыла в голос за плетнём. Но каждый раз, когда надо было что-то сделать, она вставала и делала. Каким-то образом внутри неё, за всей этой дрожью, обнаружилась вторая Богдана — холодная, деловая, считающая часы и ходы. Та, которая произносила «убить их всех» ровным голосом. Та, которая сказала «стой, оружие», глядя на ещё тёплого мертвеца. Она опустила взгляд. Обычно в такие минуты она грызла ногти. Или сдирала кожу вокруг них, до заусенцев, до крови — привычка, за которую в детстве… нет, никакого детства. Ладно. Привычка и привычка. Сейчас её правая рука лежала на рукояти ножа. Богдана даже не заметила, когда успела за него взяться. Рука цепко сжалась вокруг шершавой обмотки. И дрожи в этой руке не было. Она понятия не имела, сумеет ли пустить его в ход. Скорее всего, нет. Скорее всего, она замешкается, и его отберут, и им же её и… но это было потом, а сейчас в ладони была тяжёлая, надёжная, очень настоящая вещь. Оказывается, оружие успокаивает. Просто фактом своего существования. Вот и ещё кое-что новое про меня. Снаружи, издалека, со стороны тракта, послышался звук: мерный топот многих ног, скрип досок, окрики. Конвой. — По местам, актриса, — шепнул Седрик, и глаза его снова стали ясными и пустыми. — Занавес.