Глава или огонь, пожирающий все на своем пути

      Жизнь — странная штука. Честное слово, чем дольше живёшь, тем больше в этом убеждаешься. Она любит испытывать нас на прочность, подкидывает такие задачки, что и не придумаешь специально, и при этом всегда, ну абсолютно всегда заканчивается. Точка. А мы, дураки, ходим и делаем вид, будто нам отпущена вечность. Строим планы, копим на что-то, ссоримся из-за ерунды, обижаемся — и всё это с таким видом, словно у нас в запасе ещё лет сто. А жизнь просто берёт и мешает всё в одной чашке: хорошее и плохое, светлое и тёмное, радость и горе. Не спрашивает, нравится нам или нет. Просто насыпает, перемешивает и подаёт. А ты сиди и расхлёбывай. И никогда не знаешь, где тебя поджидает ужас, а где — настоящее счастье. Где тот самый перекрёсток, который перевернёт всё с ног на голову. Если честно, та поездка на дачу стала для меня худшим решением в жизни. Даже не худшим — самым страшным. Тем, о котором думаешь потом ночами, когда не можешь уснуть, и сердце колотится где-то в горле, и кажется, что это никогда не закончится. Я там бывала редко, совсем редко. Глухая деревня всегда проигрывала городу — это же понятно. Там жизнь кипит, там люди, свет, движение, перспективы. А тут — тишина, огороды, старые дома, которые с каждым годом всё больше проседают в землю. Я уехала учиться, и мне казалось, что меня ждёт жизнь миллиардера. Ну, может, не миллиардера, но уж точно более яркая, более правильная, чем вот это всё. Очень жаль, что это было лишь «казалось». Жизнь быстро поставила меня на место, отвесила такую звонкую пощёчину, что я до сих пор прихожу в себя. Переезд в город — это вообще отдельная история. С одной стороны, я нашла там кучу друзей, с другой — и врагов тоже. Всем не угодишь, это я давно поняла. Кого-то ты раздражаешь просто тем, что существуешь, кто-то хочет от тебя чего-то, чего ты не можешь дать. Меня это всегда расстраивало, по правде сказать. Я по натуре человек неконфликтный, мне хочется, чтобы все были довольны, чтобы никто не злился и не обижался. Но что поделать — приходится с этим жить. Люди есть люди, и с этим ничего не сделаешь. Дача — это бывший дом моих бабушки и дедушки. Я остановилась перед калиткой и смотрела на него, а он смотрел на меня мутными окнами, и в этом взгляде не было ничего тёплого. Он встретил меня такой тишиной, что у меня мурашки побежали по спине. Знаете, когда вокруг ни звука, ни ветерка, ни птиц, и кажется, что сама земля затаила дыхание. Тишина была тяжёлая, плотная, как вата. Хотелось крикнуть: «Баба Мара!» — просто чтобы разогнать эту пустоту, чтобы хоть кто-то отозвался. Но бабушки нет. И не отзовётся никто. От чего она умерла — так толком и не поняли. Врачи что-то бормотали про возраст, родственники переглядывались и пожимали плечами. Сошлись на том, что от старости, и ладно. Дед ушёл ещё раньше, на три года опередил бабушку. Говорят, сердце не выдержало. А может, просто устал. Кто их разберёт, этих стариков. Я только прикусила губу, чтобы не раскисать, проглотила комок, который подкатил к горлу, и шагнула внутрь. Внутри всё осталось по-старому. Как будто время здесь остановилось и не хотело двигаться дальше. На полу всё тот же старый белый ковёр, который бабушка каждую весну выбивала во дворе, пока хватало сил. Он уже давно не белый, конечно, сероватый, вытертый, с тёмными пятнами у порога. Но он всё ещё здесь. А с порога на меня налетел знакомый запах. Знаете, такой непростой, тяжёлый, который не выветривается годами. Пахло остывшим кирпичом, старым деревом, которое за десятки лет пропиталось всем на свете — дымом, едой, людским теплом. И ещё чем-то сладким, будто когда-то в прошлом веке здесь пролили чай с вареньем и забыли вытереть стол. И этот запах въелся в стены навсегда. В прихожей полутемно. Свет с улицы еле пробивается сквозь запылённые окна, и всё тонет в сероватых сумерках. Огромный дубовый вешал, весь в сучках, тянет к потолку свои кривые рожки. Мне он всегда казался страшным, когда я была маленькой. Я боялась его в темноте — думала, что это чудище с руками-ветками пришло меня забрать. Сейчас он просто старый, рассохшийся, никому не нужный. На нём пусто, только чей-то старый платок висит, выцвел до дымчатого цвета, и я даже не помню, чей он. Бабушкин? Тёткин? А может, мой, с какого-то давнего приезда? Пол под ногами скрипит. Каждая половица поёт по-своему, и это скрип — единственное, что нарушает тишину. Доски кое-где прогнулись, и такое ощущение, будто идёшь по волнам. Или по чему-то живому, что ещё помнит шаги, помнит, как здесь бегали дети, как тяжело ступал дед в своих валенках, как шаркала бабушка своими тапками. Обои на стенах уже и не разобрать: то ли цветы, то ли завитки, — они отклеились возле батарей и вздулись пузырями, словно дом дышит. Вздохнёт — и пузыри надуваются, выдохнет — опадают. И кажется, что у этого дома есть своя жизнь, своя память, своя душа. И он меня помнит. В углу, над этажеркой с книгами, тикают часы. Медленно, важно, как будто отсчитывают что-то очень значительное. Я не знаю, кто их заводит. Может, никто, и они уже сто лет тикают сами по себе, по инерции. Или это дом так дышит, отмеряя время, которое осталось и ему, и мне. Скажу честно: лучшей внучкой я не была. Это уж точно. Никогда не претендовала на звание любимицы, не лезла на колени с объятиями, не рассказывала, как прошёл день. У бабушки с дедом было много детей, а у тех — свои, так что нас, внуков, было — пруд пруди. Целая орда. Все шумные, все разные, все чего-то хотят. В такой толпе легко затеряться, и я, честно говоря, не особо и старалась быть на виду. Но дед... дед меня почему-то выделял. Может, потому что я была тихая, не лезла с вопросами, просто сидела рядом и смотрела, как он работает. Он меня обожал. Это я сейчас понимаю, а тогда казалось, что все деды такие. Бывало, посадит на быка — прямо на своей ферме, представляете? Я маленькая, а бык огромный, тёплый, пахнет сеном и чем-то парным. Дед подсадит меня, придержит за спину, а я сижу, вцепившись в шерсть, и визжу так, что куры без остановки несутся, а соседи крестятся и говорят: «Ну, Марьяна, ну, дед твой, совсем с ума сошёл». А дед только смеётся, зубы белые блестят на загорелом лице, и глаза добрые-добрые. Я закрыла глаза, прогоняя эти картинки. Слишком яркие они были, слишком живые. А потом навалилось другое — тяжёлое, липкое. Я редко их навещала, всё время училась в колледже, вечно была занята. То сессия, то подработка, то друзья, то какие-то свои дела, которые тогда казались такими важными. Закончила его совсем недавно и только тогда решила заехать проведать. А потом пришло известие о смерти, и сил приехать сюда я набралась только сейчас. Через полгода. Или больше. Я уже сбилась со счёта. Чувствовала ли я вину? Наверное. Да, чувствовала. В душе всегда теплилась мысль, что, может быть, если бы я была здесь чуть раньше, навещала их чаще, звонила не раз в месяц, а каждую неделю, может, ничего бы и не случилось? Может, они бы пожили подольше? Глупо, конечно. Старость не обманешь, и смерть не отзовёшь. Но эти мысли всё равно были. И никуда от них не деться. Я закашлялась, как только зашла на кухню. Сначала подумала — пыль. Здесь всё было в пыли, толстым слоем, как пеплом покрыто. Но потом поняла — нет, не пыль. В нос ударил резкий, удушливый запах газа. Знакомый такой, противный, от которого сразу начинает кружиться голова. Газ. Старые трубы, вечные проблемы, которые никто не решал годами. Где-то была утечка. И странно, что газ не отключили — тётя с дядей за коммуналку не платили уже неизвестно сколько. Я знала, они вечно тянули с оплатой, копили долги, а потом делали вид, что ничего не происходит. И вот результат. Зажав рот рукавом ярко-оранжевой кофты, я осторожно двинулась вперёд, стараясь дышать неглубоко, через ткань. Ноги скользили по старому линолеуму, глаза слезились, и я почти ничего не видела. Я сделала два шага, потом третий, потом четвёртый. И в этот момент в кармане завибрировал телефон. Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто почувствовала вибрацию — привычное, повседневное, то, что бывает сто раз на дню. И только потом, спустя секунду, в голове мелькнула мысль. Запоздалая, глупая, бесполезная. Учитель, Алексей Иванович, который вёл у нас в школе основы безопасности, что-то говорил об искре. О том, что телефон в помещении с утечкой газа — это бомба замедленного действия. Что экран может дать искру, даже простой звонок, даже вибрация. Он тогда долго и нудно объяснял, приводил примеры, а мы сидели на задних партах, переписывались в телефонах и не слушали. Кому это вообще нужно, думали мы. С нами-то не случится. Я покосилась вниз. На экране высветилось: «Теть Оля». Звук вызова разорвал тишину, громкий, резкий, неестественный в этом царстве пыли и молчания. И в следующую секунду мир взорвался. Я не знаю, как это описать. Это не как в кино — красиво, с медленным движением и музыкой. Это просто — бах. И всё. Меня подбросило, ударило, отшвырнуло назад. В ушах зазвенело так, что я перестала слышать что-либо вообще. Только этот звон, бесконечный, противный, на одной ноте. Трубы вспыхнули, розетки заискрили, выбрасывая снопы огня, как фейерверк, только страшный, дикий. Волна жара ударила в лицо, обожгла щёки, и я закашлялась ещё сильнее, уже не в силах ничего с этим сделать. Я сидела на полу. Я не помнила, как упала, просто вдруг поняла, что сижу на ковре, а передо мной горит штора. Старая, ситцевая, с цветочками, которую бабушка вешала ещё при царе Горохе. Она занялась мгновенно, как бумажная, и пламя побежало по ткани вверх, к потолку, жадно, быстро. Это было не красиво. Это было страшно. До ужаса страшно. Глаза слезились от дыма, я почти ничего не видела, только размытые оранжевые пятна. Пламя уже лизало ковёр, на котором я сидела, подбираясь всё ближе к моим кроссовкам. Я чувствовала жар, который становился всё сильнее, и запах палёной синтетики — это плавились мои кроссовки. Страх сковал горло. Я не могла крикнуть, не могла пошевелиться. Просто сидела и смотрела, как огонь подбирается ко мне. Я никогда не была храброй, это уж точно. Ни по жизни, ни по характеру. Когда в школе обижали мою старшую сестру, я убегала быстрее всех, боясь получить на орехи. Когда начиналась гроза, я залезала под одеяло с головой и сидела там, пока не кончится. Когда нужно было принимать важные решения, я тянула до последнего, надеясь, что всё рассосётся само. Я была трусихой. И сейчас я была самой настоящей трусихой, которая смотрит на огонь и ничего не может с собой поделать. Из моего горла вырвался только жалкий писк, когда огонь обжёг бок. Боль пришла острая, настоящая, такая, что на секунду потемнело в глазах. Это больнее, чем удариться мизинцем о дверь, больнее, чем порезаться бумагой. Огонь словно разъедал кожу медленно, мучительно, как кислота. Я вскрикнула, отшатнулась, но куда там — огонь был везде. Он пожирал комнату безжалостно, не пропуская ничего. Старый диван занялся ярким факелом, книги на полках задымились, обои почернели и скрутились в трубочки. И меня — тоже. Он уже добрался до моей руки, и я чувствовала, как плавятся волоски на коже, как трескается и краснеет кожа, как боль становится невыносимой. Где-то вдалеке, сквозь звон в ушах, я слышала вой сирен. Пожарные. Кто-то вызвал. Соседи, наверное, увидели дым. Но здесь, внутри, всё уже горело. Гостиная, комнаты, коридор — везде был огонь. Я понимала: всё, конец. Старая мебель только разжигала пожар, деревянные стены горели как спички. Я закрыла глаза, чувствуя, как тело охватывает мучительная боль. От бока огонь перекинулся на всё туловище, одежда загорелась, и я чувствовала, как тлеет кофта, как плавится синтетика, въедаясь в кожу.       — Я не хочу так умирать... — прошептала я. Или подумала. Я уже не различала. Губы не слушались, язык был чужим, тяжёлым. Тело наливалось свинцом, мысли путались, перескакивали с одного на другое, и ни на чём нельзя было задержаться. Я завалилась на бок, прижимая обожжённую руку к груди. — Умоляю... С потолка упала балка. Я услышала треск, потом грохот, и что-то тяжёлое рухнуло рядом, обдав меня снопом искр. Посыпались провода, всё заискрило, засверкало. Всё смешалось в одно — огонь, дым, искры, боль. Перед глазами был только огонь.

***

      А потом огонь исчез. Нет, не так. Он остался — я чувствовала его жар, слышала его треск, но он больше не пожирал меня. Он был вокруг, со всех сторон, но не касался. Словно кто-то невидимый отодвинул пламя, оставив меня в самом центре, в тихой слепящей люльке из света и дыма. Я не понимала, где нахожусь. Не понимала, жива ли я ещё или это уже то самое место, о котором говорят, что там нет боли. Но боль была. Она пришла не сразу — сначала просто тяжесть, давящая на грудь, на руки, на каждую косточку. А потом рванула, ударила по вискам, скрутила позвоночник, будто кто-то взял меня за ноги и за плечи и попытался сложить пополам. Я хотела закричать, но из горла вырвался только хрип — чужой, низкий, не мой. Или мой, но другой. Словно кто-то другой дышал моими лёгкими, кто-то другой сжимал челюсти, пытаясь выдавить из себя звук. Я заставила себя открыть глаза. Это было сложно — веки словно налились свинцом, они не слушались, дрожали, но я всё-таки распахнула их, широко, жадно, в надежде увидеть хоть что-то, кроме этого бесконечного оранжевого марева. Передо мной был потолок. Не тот потолок, что на даче — побеленная известка, которую бабушка каждую весну обновляла, пока могла поднимать руки. Нет. Этот был тёмным, неровным, сложенным из грубых камней, кое-где поросших чем-то зеленоватым, похожим на мох. С него свисали длинные чёрные корни или трещины — я не могла разобрать. Глаза слезились, картинка расплывалась, и каждый вдох давался с трудом, будто я дышала не воздухом, а раскалённым песком. Хотя я дышала дымом. Или тем, что осталось от воздуха. Я попыталась повернуть голову, и в этот момент поняла, что лежу на чём-то мягком. Что-то пушистое касалось моей щеки, и пахло от этого чего-то старостью, пылью и... зверем. Я скосила глаза. Под моими пальцами, сжатыми в кулаки, была шкура. Белая шкура. С длинным ворсом, местами вытертая, местами запачканная чем-то тёмным. Медвежья. Я узнала бы её где угодно — на этой шкуре бабушка всегда сидела у печи, и дед ворчал, что медведя жалко, а бабушка отмахивалась и говорила, что медведь уже давно согревает ей старые кости. Шкура была здесь. Но это была не та комната. Я попыталась сесть, и тут же новая волна боли обрушилась на меня, на этот раз сосредоточенная в плече, растянула. Острая, режущая, будто кто-то вонзил в мясо раскалённую спицу. Я зашипела, прижимая руку к груди, и только тогда заметила, что рука — не моя. Или моя, но? Мои волосы всегда были чёрными. Чёрными как вороново крыло, как та смородина, что бабушка называла «ночка». Моя гордость и моя боль — сестра вечно завидовала, говорила, что я крашусь, хотя я не красилась никогда. Ей не повезло с цветом волос, она всегда это утверждала, я же считала странным: у неё были красивые русые волосы, они мне всегда нравились. Теперь на мои плечи падали пряди цвета спелой пшеницы. Светлые. Совершенно чужие, с золотистым отливом, который танцевал в свете огня, отражаясь бликами. Они были длиннее моих, намного длиннее — доставали до пояса, путались в пальцах, когда я поднесла руку к лицу. И рука была чужой. Тонкие, длинные пальцы, маленькая ладонь, кожа бледная, почти прозрачная, с голубоватыми венами, проступающими сквозь неё. Мои руки были шире в кости, с короткими крепкими пальцами. Руки человека, который привык работать, который не боялся грязи и мозолей. А эти — нежные, холёные. Это были не мои руки. Я хотела закричать. Я открыла рот, но из него вырвался не крик, а кашель — глухой, мучительный, выворачивающий лёгкие. Дым ел глаза, ел горло, ел изнутри. Слёзы хлынули градом, застилая всё вокруг, превращая мир в размытое оранжевое пятно. Я кашляла и плакала одновременно, не понимая, где нахожусь, что происходит, почему у меня чужие волосы, чужие руки, чужое тело, которое болит, горит, отказывается слушаться. Вокруг был огонь. Опять, снова, другое тело, но та же самая ситуация... Я видела его сквозь пелену слёз — языки пламени лизали камни, ползли по полу, пожирали что-то в углах. Где-то трещало, шипело, падало. Жар стоял такой, что трудно было дышать, воздух стал плотным, тяжёлым, он давил на грудную клетку, не пуская кислород внутрь. Я задыхалась. Я понимала, что если не выберусь отсюда, то умру. Снова умру. Или в первый раз — я уже не понимала, жива ли я вообще. Возможно, это кошмар и на самом деле я лежу в больничной койке и рядом сидит Аня, моя сестрёнка, держит меня за руку и говорит, что всё будет хорошо. Я попыталась встать. Ноги не слушались. Они были слабыми, дрожали, когда я пыталась опереться на них. Я упала на четвереньки, обжигая ладони о горячие камни, и замерла, чувствуя, как сознание начинает уплывать, как темнота подкрадывается с краёв, сворачивая картинку в трубу. Я не хочу умирать. Не опять. Эта мысль вспыхнула где-то глубоко, не в голове даже — в груди, в том месте, где ещё теплилось что-то, что отказывалось сдаваться. Я не знала, чьё это тело, не знала, как я здесь оказалась, но я хотела жить. Я так хотела жить, что готова была ползти, карабкаться, раздирать пальцы в кровь, лишь бы выбраться из этого ада. Я сделала вдох. Ещё один. Подняла голову, пытаясь сквозь слёзы разглядеть хоть что-то — выход, просвет, щель, любую возможность. И тогда я увидела его. Сквозь дым, сквозь слёзы, сквозь оранжевое марево я увидела силуэт. Огромный. Он закрывал собой полнеба — того куска неба, что виднелся в проломе потолка. Четыре крыла, распахнутых навстречу огню, длинная шея, голова, увенчанная костяными наростами, и глаза — два тёмных солнца, горящих в темноте, смотрящих прямо на меня. Я не могла понять, что это. Сознание отказывалось принимать эту картинку, складывать её во что-то знакомое, объяснимое. Драконы существуют только в сказках. В книгах. В фильмах. Их не бывает в заброшенных дачах, в телах с чужими волосами, в пылающих комнатах, которых не должно здесь быть. Но он был здесь. Он смотрел на меня. И в его взгляде не было жалости. Он смотрел так, будто решал — убить или пощадить, взвешивал что-то, — если драконы вообще способны думать, — что я не могла видеть, не могла понять. Его голова чуть склонилась набок — этот жест был почти птичьим, но от этого не становилось менее страшно. Из его ноздрей вырывались струйки дыма, смешиваясь с тем, что уже заполнял комнату. Когти на передних лапах — на крыльях, я видела теперь, что это крылья, сложенные так, будто он опирается на них, как на руки — впивались в каменный пол, оставляя глубокие борозды. Он был красив. В том смысле, в каком красива смерть — величественно, пугающе, неумолимо. По-философски красивым и по жизни страшен. Я смотрела на него, и сердце билось где-то в горле, и слёзы всё ещё текли по щекам, и я могла понять — это конец. Он шагнул вперёд, а я замерла, как перед удавом. Его лапа — задняя, огромная, с когтями, каждый из которых был длиннее моей ладошки — поднялась над землёй. Я видела, как дракон заносит лапу для удара. Ударил бы меня передними крыльями с такими же когтями, но не мог поместиться полностью в помещении, заметила я, что нахожусь в деревне и везде драконы, огонь и крики людей, что оглушали. Он хотел убить меня. Я не могла пошевелиться. Страх сковал это чужое тело ещё сильнее, превратив его в камень. Я только смотрела, как эта лапа нависает надо мной, как когти, загнутые, острые, блестящие в свете огня, готовятся опуститься, разорвать меня, прикончить то, что огонь не успел дожечь. В последний момент он замер. Когда когти были уже в волосе от моего лица, когда я чувствовала их холод метафорически — странный, ледяной контраст с обжигающим воздухом вокруг — он остановился. Его голова дёрнулась, как от удара. Нос двигался, как у кроликов, втягивая воздух, запах, что-то, чего я не чувствовала, не понимала. Его зрачки — вертикальные, как у змеи — расширились, потом сузились, потом снова расширились, словно он пытался разглядеть во мне что-то, что ускользало от его понимания. Я не знала, что он ищет. Я не знала, что он видит, но что-то изменилось. Я видела это по его телу — напряжение спало не до конца, но стало другим. Он больше не был охотником, заносящим лапу над жертвой. Он был... я не знала. Не знала этого слова и не понимала. А потом его лапа опустилась всё же опустилась, но не для удара. Когти сомкнулись на моих плечах. Боль пришла мгновенно, острая, белая, выжигающая все остальные мысли. Я почувствовала, как когти вонзаются в плоть, прорывают кожу, входят в мясо. Это было не глубоко — я поняла это позже, когда смогла думать, — но тогда мне казалось, что меня пронзили насквозь. Я открыла рот, пытаясь закричать, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Он поднял меня. Мир перевернулся. Каменный пол ушёл из-под ног, огонь метнулся вниз, потолок — вверх, а потом всё смешалось, потому что он взлетел. Я висела в его лапах, чувствуя, как кровь течёт по плечам, заливает шубу — на мне была шуба? Когда я успела надеть шубу? — и капает вниз, в огонь, который оставался всё дальше и дальше. Я не видела ничего. Слёзы застилали глаза, ветер — холодный, неожиданный, дикий — бил в лицо, путал эти чужие светлые волосы, залеплял рот, нос, не давал дышать. Я чувствовала только боль в плечах, тяжесть в теле и жуткий, леденящий душу скрежет, хотя, может, мне просто казалось. Не знаю, сколько это длилось. Минуты. Часы. Вечность. Я потеряла счёт времени. А потом меня бросили. Я не видела, куда. Я не чувствовала, как падаю. Только глухой удар — кажется, я ударилась спиной о что-то твёрдое — и скрежет. Этот скрежет был везде, он окружал меня, он был внутри меня, он разрывал тишину на куски. Я попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Попыталась пошевелиться, но тело отказывало. Я лежала и слушала этот скрежет — когти по камню, тяжёлые шаги, дыхание.       — Зачем... — губы не слушались, язык был чужим, тяжёлым, неповоротливым. Скрежет приблизился. Я почувствовала тепло — не то, обжигающее, от которого хотелось бежать, а другое, ровное, глубокое. Оно шло откуда-то сверху, накрывало меня, как одеяло. Я хотела открыть глаза, но не смогла. Сознание ускользало, проваливаясь в темноту, мягкую, вязкую, обещающую забвение. Я слышала, как он дышит — ровно, тяжело, как кузнечные меха. Чувствовала, как воздух колышется от его дыхания. Скрежет прекратился. Наступила тишина. И в этой тишине я провалилась во тьму, унося с собой только одно — боль в плечах, запах дыма. Я надеялась, что проснусь в больничной койке и окажусь в объятиях сестры. А всё это сон.