Глава или как выжить на необитаемом острове

      О том, что ждет человека по ту сторону, думают все. Одни с надеждой, другие — с ужасом, третьи — с каким-то даже профессиональным любопытством. Я, например, была свято убеждена, что самый реалистичный сценарий — это голоса, которые шепчут что-то из небытия, потом привычный туннель с пятном света на конце, и, может быть, если повезет, перерождение где-нибудь в виде персидской кошки в богатой семье. В рай или в ад я не верила категорически — слишком это было бы просто, слишком… похоже на наказание или поощрение, а жизнь меня научила, что вселенная равнодушна к наградам. Поэтому то место, где я открыла глаза, я окрестила «необитаемый остров имени моего везения». Оно, безусловно, тянуло на ад. Но не тот, где смола и сковородки, а тот, где тебя заперли в декорациях к историческому фестивалю с одной только целью — чтобы ты осознала, как же смехотворно мало ты умеешь выживать. Первые сутки я провела в пещере, отсиживаясь как нашкодивший котенок. Выходить было страшно. Нет, я не ждала маньяка с топором, я просто понятия не имела, куда мне идти и, честно говоря, была свято уверена, что если не двигаться, то, возможно, это все само рассосется. Может быть, я в коме, и санитары вот-вот придут делать мне укол. Но санитары не шли. Шло только время и, с утроенной силой, чувство голода, которое, как назло, не становилось менее навязчивым от того, что я его игнорировала. Вставать пришлось с молитвой. Мое тело слушалось плохо, словно я надевала чужой, плохо подогнанный костюм. Каждое движение левой рукой отдавалось в плече такой ноющей, тягучей болью, что хотелось сжать зубы и дышать через раз. Боль была не катастрофической — до крика не хватало, — но достаточной, чтобы напоминать о себе при каждой попытке сделать что-то шире, чем просто вздохнуть. Она сидела в мышцах, как заноза, которую не вытащить. Выйдя наружу, я замерла на пороге, щурясь от света. Красота вокруг была какой-то… неправильной. Редкие, но мощные деревья, аккуратные кусты, и водопад, который словно сошел с картинки в кабинете стоматолога — настолько идеальный, что хотелось проверить, не нарисован ли он. Я открыла рот, чтобы выдохнуть восхищение, и тут же захлопнула его от нахлынувшего абсурда. Ни пластиковой бутылки, валяющейся в кустах. Ни окурка. Ни обертки от чипсов, которую ветер занес бы даже на необитаемый остров, потому что природа ненавидит пустоту, а люди — убирать за собой. Абсолютная стерильность. С таким ландшафтом здесь по идее должен был быть толпы туристов, таблички «не сорить» и хотя бы один вендинговый автомат с кофе. Я присела на корточки у воды, чтобы зачерпнуть пригоршню, и тут же отшатнулась так резко, что едва не завалилась на бок. В отражении была не я. Мысли заметались в черепной коробке, как перепуганные мыши. Это сон. Это просто очень качественный, дурацкий сон. Я зажмурилась, сосчитала до трех, снова глянула. Длинные, волнистые волосы, цветом напоминающие светлый лен или солому, если бы солома была чуть более живой и шелковистой. Они лежали на плечах неряшливыми прядями, спутанные, сбитые ветром, в мелком мусоре и, кажется, слегка подпаленные на концах. Мои собственные волосы в прошлой жизни были черными, короткими и вечно торчали в разные стороны, за что я их нежно называла «мочалка индуса». Еще в пещере, в темноте, я тешила себя надеждой, что мне просто показалось, что это игра теней. Но теперь сомнений не осталось. Я хмыкнула, и этот звук получился каким-то нервным, срывающимся. Ладно. Светлые — так светлые. Хуже не будет. Цвет, кстати, точь-в-точь как у моей подруги Надьки, которая вечно жаловалась, что с такой шевелюрой она похожа на фарфоровую куклу. Только вот Надька умела с ними обращаться, а я даже расческу нормально держать не умела, сестра когда-то пыталась научить меня плести косы, но быстро махнула рукой, сказав, что это как учить рыбу летать. Я потянулась было рукой, чтобы потрогать эту чужую красоту, но плечо тут же дернуло протестующей болью, и я, шипя сквозь зубы, убрала руку. Волосы на ощупь были гладкими, но… жирными. Грязными, пропитанными гарью и тем специфическим запахом, который бывает у вещей, долго пролежавших в сыром месте. Глаза в отражении оказались большими, зеленоватыми, с каким-то испуганным и одновременно наглым выражением. В прошлой жизни я была жутко близорукой и носила линзы, а здесь, судя по всему, зрение было идеальным. Эта девчонка, чье тело я заняла, была моей полной противоположностью. Худая до жути, с выступающими ключицами и острыми локтями. Я, будучи коренастой и крепкой, всегда гордилась тем, что меня не сдует первым же порывом ветра. А эту, судя по всему, сдувало с ног от легкого чиха. В целом, из нее вышла бы довольно изящная дама, если бы не корочка запекшейся крови на виске и разводы грязи по щекам. Я тяжело вздохнула и, зачерпнув ледяной воды, начала умываться. Заодно, решив не откладывать, оттянула ворот туники и заглянула на плечо. Три рваные полосы. Не такие глубокие, как я себе надумала в пещерной темноте — мышц не видно, слава всем богам, которые меня ненавидят, — но достаточно противные, с припухшими краями и неприятным чувством жара. Жаль, что я не послушала брата, который год уговаривал меня поступать на медицинский. Сейчас бы я точно знала, чем это все замазать, а не сидела бы с умным видом, вспоминая, что зеленкой такие штуки мажут, зеленки, правда, у меня не было. Только сейчас, уже на свету, я обратила внимание на одежду. В пещере, в темноте, я решила, что это просто тряпки, в которых удобно спать. Но нет. Слишком исторично. Северное что-то, из тех мультиков, где герои постоянно мерзнут и едят вяленое мясо. Длинная туника из плотной, грубоватой ткани цвета землистого серо-коричневого, рукава длинные, прямые. Ворот и манжеты украшала вышивка — темно-бордовые, почти черные линии, складывающиеся в какой-то замысловатый узор, напоминающий морозные окна. Глубокий V-образный вырез, который, вероятно, зашнуровывался, но шнуровка болталась, словно хозяйка завязывала ее на бегу. На талии — широкий кожаный пояс с огромной, неудобной пряжкой, к которой был приторочен нож. Маленький, самодельный, с деревянной рукояткой, обмотанной какой-то веревкой. Я вытащила его, покрутила в руках. Зачем он мне? И зачем он был нужен той, кто здесь жила до меня? Может, она была косплеершей? Девушкой, которая любила историческую реконструкцию и ушла в лес на фотосессию. Эта мысль показалась мне почти спасительной, пока я не посмотрела на небо, потом на водопад, потом на свои руки, которые явно никогда не красили ногти и не держали смартфон. Логика давала трещину, и мозг, не выдерживая напряжения, издавал звук перегретого процессора. На ногах — кожаные сапоги, мягкие, с мехом внутри, так что щиколотки утопали в тепле. Север, значит. Мех не для красоты, а для того, чтобы не отморозить конечности. Туника доходила до колен, создавая подобие платья. Практично, удобно, если не считать, что в таком наборе я чувствовала себя героиней компьютерной игры, у которой украли интерфейс и кнопку «сохраниться». Я вздохнула, села на теплый камень и уставилась на воду. Рыба в ручье плескалась, наглая, жирная, и мои внутренности скрутило от голода. Я скривилась. И этой водой я только что умывалась… Ну и ладно. Лицо чистое, хоть и в ссадинах, а спина ныла от удара, напоминая, что я вообще-то в очень плохой форме. Живот заурчал так громко, что рыба испуганно ушла на глубину. Я перевела взгляд на кусты. Ягоды. Фиолетовые, похожие на мелкую смородину, но собранные в плотные кисти. Я протянула руку, сорвала горсть, долго вертела на ладони, вспоминая все, что знала о выживании. Если честно, я знала только то, что волчьи ягоды есть нельзя, а все остальное — на свой страх и риск.       — Ну, — сказала я вслух, чтобы хоть как-то нарушить тишину. — Если это отрава, то хоть недолго мучиться буду. Я сунула ягоды в рот и зажмурилась. Кисло. До скрежета в зубах. Но терпимо. И на вкус — что-то среднее между черникой и той кислой смородиной, что росла у бабушки в огороде. Ничего ядовитого. Значит, какое-то время я не сдохну с голоду. Успокоив желудок, я снова взялась за нож, разглядывая его уже внимательнее. Рукоятка была неровной, лезвие — с мелкими зазубринами. Это явно делал не профессионал. Я знала, как выглядят работы новичков, потому что в школе, когда надо мной издевались, я пыталась вырезать из дерева фигурки, чтобы отвлечься. Получалось так же: криво, с душой, но остро. Кто-то пытался сделать идеальный клинок, но, вероятно, его постоянно отвлекали, или он торопился. Первая работа. Я наклонилась к ручью, чтобы смыть с пальцев липкий ягодный сок, и в этот момент в гладкой поверхности воды, прямо за моим отражением, проступило что-то еще. Крупное. Темное. С синеватым отливом. Я увидела морду.       — Ой, твою мать! — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить. Я развернулась так резко, что мир перед глазами качнулся, и я рухнула на спину, тут же взвыв от боли — гематома на спине ответила с новой силой, словно решила, что я недостаточно остро чувствую свою никчемность. Нож я все еще судорожно сжимала в руке, выставив его перед собой как оборонительный артефакт. Дракон смотрел на меня. Спокойно. Так смотрят на муравья, который пытается угрожать палкой. Его черные вертикальные зрачки расширились, насколько это вообще возможно, словно он хотел вобрать в себя весь мой испуг. Из-под верхней губы виднелись клыки — белые, острые, явно не для вегетарианского меню. Я нервно улыбнулась, чувствуя, как губы немеют. Морда у него была приплюснутая, почти кошачья, с мягкими кожистыми отростками вокруг пасти, которые подрагивали в такт его дыханию. Но главное — голова. Ее венчала «корона» из четырех массивных костяных гребней, похожих на раскрытые веера бабочки или на окаменевшие ветви. Они были испещрены мелкими бороздками, словно кора старого дуба.       — Ну и ну, — прошептала я, понимая, что сейчас меня, скорее всего, съедят, а я тут внешность разглядываю. Он был весь в темных, почти черных тонах, с синим отливом на перепонках крыльев. Ночью его бы просто не было видно — слился бы с темнотой. Верхние крылья он сложил вдоль тела, как гигантский плащ, а вот нижними впился в землю по обе стороны от моей головы. Я оказалась в ловушке. Его голова опустилась так низко, что я чувствовала запах — тепло, сухая пыль и что-то металлическое. И тут я заметила. У него не было одного глаза. Вместо него — старый, затянувшийся рубец, тянущийся от лба до скулы.       — Слушай, — мой голос прозвучал тонко и жалко, я сама себя не слышала из-за стука крови в ушах. — Я тебе второй выколю! Дракон медленно поднял голову, и мне показалось, или в его оставшемся глазу мелькнуло что-то, похожее на насмешку? Он коротко, почти лениво, рыкнул — и в этом звуке не было агрессии, было скорее: «Давай, попробуй». А затем просто толкнул головой мой нож, и тот вылетел из руки, с металлическим звоном ударившись о камни где-то в кустах. Я сглотнула. Зрачок дракона сузился до вертикальной щелочки. Он ждал.       — Ну, — сказала я, чувствуя, что земля под спиной становится невероятно твердой. — Ну, дружок… Я… Назвать свое настоящее имя? Нет. Не хотелось. Словно если я произнесу его здесь, то окончательно потеряю связь с тем, что было раньше. Я лихорадочно перебирала в голове варианты. Ник в «Доте». Тот, который мне дал старший брат Олег, когда я впервые села за компьютер, чтобы не мешаться под ногами.       — Сив, — выдохнула я. — Меня зовут Сив. А что насчет тебя? Я понятия не имела, зачем я это говорю. Может быть, чтобы услышать звук собственного голоса. Может быть, потому что если уж умирать, то с достоинством, а не в тупом молчании. Дракон смотрел на меня еще секунду, которая растянулась в вечность. А затем он расслабился. Это было видно по тому, как опустились его гребни, как он убрал нижнее крыло от моего лица, освобождая пространство. Он сделал шаг назад, взрыхлив когтистыми лапами землю. Я лежала, глядя в небо, и чувствовала, как дрожь в коленях постепенно отпускает. На нижних крыльях у него было по одному когтю. Крупному, изогнутому. Я почему-то запомнила эту деталь. Сив. Я назвалась Сив. Дракон стоял в трех метрах, склонив голову набок, и его одинокий глаз изучал меня с выражением, которое я не могла прочитать. Но, по крайней мере, он не пытался меня сожрать. Пока.       — Ладно, — сказала я, все еще не решаясь сесть. — Я Сив. Ты — дракон, который не умеет говорить. И мы оба в какой-то заднице. Он коротко фыркнул, выпустив облачко пара из ноздрей, и этот звук показался мне почти одобрительным.

***

      Как вы справляетесь с ситуациями, которые должны были бы сломать вас? Когда реальность трещит по швам, а страх застревает в горле комом, который невозможно проглотить? Я, например, использую метод, который открыла еще в прошлой жизни, когда надо было сдать экзамен, к которому я не готовилась, или объяснить начальнице, почему я опоздала на два часа. Я начинаю говорить. Громко, связно, выстраивая логические цепочки, которые на поверку оказываются полной ерундой, но создают иллюзию контроля. Я анализирую, систематизирую, проговариваю вслух — и страх отступает, потому что, пока ты строишь предложения, у тебя просто нет времени на истерику. В моем распоряжении сейчас был дракон, который, судя по всему, не намеревался уходить. Вообще. Он висел на ветке вниз головой, цепляясь задними лапами за сук, и напоминал мне огромную летучую мышь, только в сотню раз больше и с явно более злыми намерениями. Четыре крыла — верхние, сложенные вдоль туловища, и нижние, которыми он иногда опирался о землю, словно дополнительными конечностями, — делали его силуэт не таким, как в книгах про рыцарей. Будто кто-то собрал существо из запчастей и забыл приделать передние лапы. И теперь этот неправильный зверь смотрел на меня одним глазом, покачиваясь на ветке, и, кажется, ждал, когда я начну нести очередную околесицу.       — Что мы имеем, — сказала я, обращаясь к костру, потому что смотреть на дракона было одновременно страшно и неловко. Я разворошила палкой угли и принялась чертить на земле карту — три дня я пыталась запомнить, куда ходила, и результат был удручающим. Тонкая линия ручья, несколько деревьев, которые я пометила для себя как ориентиры, и огромное пятно в центре — пещера, в которой я проснулась.       — Я нахожусь где-то в середине ущелья, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Потому что водопады, если верить моим скудным знаниям из фильмов Discovery, редко бывают в начале или конце. Они обычно где-то в глубине. Вокруг — скалы, деревья, кусты с кислыми ягодами, которые, надеюсь, не убьют меня в долгосрочной перспективе. Надо выбраться отсюда. Но это потом. Сначала — пережить ночь. Я замолчала, переваривая собственные слова.       — Я в чужом теле. Джекпот не словила. Никаких магических способностей, невидимости, полета или суперсилы, которые решили бы все мои проблемы. Красотой, судя по отражению в воде, тоже не блещу — худая, бледная, с этими царапинами. В секай не попала, гарем мне никто не обещал, и вообще, это даже не попаданческий роман, потому что у меня нет ни плана, ни лора. Я застонала сквозь стиснутые зубы, и этот звук получился таким жалобным и громким, что дракон на ветке дернулся, перестал раскачиваться и мгновенно спрыгнул на землю. Нижние крылья уперлись в траву, приподнимая его туловище, и он замер, вытянув шею, поводя головой из стороны в сторону, высматривая угрозу.       — Не обижают меня, — сказала я, чувствуя, как от этого его движения внутри все сжимается от умиления пополам со страхом. — Все нормально, дракоша. Или ты боишься громких звуков? Он фыркнул, выпустив струйку пара, и с таким выражением, которое я могла описать только как «ты меня оскорбила своим предположением», развернулся, лег на траву и накрыл морду верхними крыльями, словно закрываясь от меня и от мира.       — Так, продолжим, — сказала я, глядя на его вздымающиеся бока. — Чисто теоретически. Я попала сюда из-за огня. Это тело тоже было в огне. Значит, хозяйка этого тела… умерла. Но я тоже умерла. Вопрос: зачем я здесь? Это нелогично. Все вроде бы как у нас — деревья, вода, боль, — но если я здесь, значит ли это, что владелица этого тела сейчас в моем? В моем мире? В моем теле? Я вздохнула и прикрыла глаза. Голова шла кругом от этих рассуждений. Так можно было сойти с ума за пару дней, а мне еще выбираться отсюда. Разумным показалось одно: сначала выбраться из ущелья. А потом уже разбираться в метафизике. На это ушло три дня. Три дня, которые растянулись в вечность, и каждый из них был похож на предыдущий, но при этом был полон маленьких, унизительных открытий о том, как мало я знаю о выживании. Первый день я посвятила разведке. Я обошла ущелье по периметру, насколько хватило сил, и поняла, что единственный выход — это пологий, но жутко скользкий склон, поросший мхом и какими-то корявыми кустами. Скалолазаньем я не занималась никогда. В прошлой жизни мои спортивные достижения ограничивались тем, что я один раз сходила в фитнес-клуб по пригласительному и там порвала лосины, пытаясь сделать выпад. Сейчас же я смотрела на этот склон, смотрела на свои руки, дрожащие от голода и напряжения, и понимала, что единственное, что я могу сделать — это отложить восхождение на потом. Дракон наблюдал. Он всегда наблюдал. Сидел на скальном выступе, свесив хвост, и его единственный глаз следил за каждым моим шагом. Иногда, когда я подходила слишком близко к краю обрыва, он издавал низкий горловой звук. Я вздрагивала, отступала, и он снова замирал, превращаясь в статую. Я пыталась найти еду. Ягоды, которые я нашла в первый день, росли на двух кустах у ручья, и я собирала их с осторожностью человека, который читал в интернете, что даже съедобные ягоды могут вызвать расстройство желудка, если съесть их слишком много. У меня не было выбора. Я ела их горстями, запивая водой из ручья, и каждый раз после этого прислушивалась к себе: не начинается ли тошнота, не кружится ли голова сильнее обычного. Пока обходилось. На второй день я попыталась поймать рыбу. Это была катастрофа. Я стояла по колено в ледяной воде, сжимая в руке заостренную палку, которую я полтора часа пыталась сделать из ветки, и чувствовала себя пещерным человеком, пропустившим эволюцию. Рыба плескалась у моих ног, наглая, жирная, и уворачивалась от моих тычков с такой грацией, что я начала подозревать, что надо мной просто издеваются. Я промахивалась раз за разом, поскользнулась на камнях, упала, вымокла до нитки и в итоге сидела на берегу, стуча зубами, и с ненавистью смотрела на ручей. Дракон, который все это время лежал на траве в двадцати метрах, приподнял голову, посмотрел на меня, потом на воду, и насмешливо глядел. Я метнула в него свою палку. Он даже не шевельнулся. Палка упала в трех метрах от его морды, и он медленно перевел взгляд на нее, потом на меня, и в его глазе читалось что-то вроде: «Серьезно?» В тот день я снова ела ягоды и мечтала о хлебе. На третий день я сдалась и признала, что без помощи я не справлюсь. Помощи, разумеется, не было. Дракон не помогал. Он вообще, казалось, получал удовольствие от того, что просто был рядом, создавая фоновое напряжение, которое не отпускало ни на секунду. Он пугал меня. Постоянно. То спускался слишком близко, когда я пыталась разжечь костер, и я от неожиданности роняла кремень в траву и потом полчаса его искала. То выскакивал из кустов, когда я возвращалась с очередной неудачной рыбалки, и я вскрикивала и отшатывалась, больно ударяясь спиной о дерево. То зависал прямо над моей пещерой ночью, хлопая крыльями, и я просыпалась в холодном поту, уверенная, что сейчас меня схватят и утащат в темноту. Я боялась его. Боялась по-настоящему, до дрожи в коленях, до того состояния, когда горло сжимается и невозможно сделать вдох. И при этом я не могла не замечать странностей. Он копировал меня. Сначала я подумала, что мне кажется. Но на второй день, когда я сидела на камне и, скучая, чесала за ухом, он, лежа в отдалении, поднял заднюю лапу и точно таким же движением почесал свою морду. Выглядело это нелепо — огромная тварь с четырьмя крыльями, пытающаяся повторить жест перепуганной девчонки. Я замерла. Он замер. Я опустила руку. Он опустил лапу. Мы смотрели друг на друга, и у меня внутри смешивались паника и какое-то дурацкое, совершенно неуместное умиление. Потом он стал копировать другие движения. Когда я наклонялась к ручью, чтобы напиться, он опускал морду к воде, но тут же фыркал и отворачивался, словно вода была не для него. Когда я перешагивала через упавшее дерево, он перешагивал через него следом, хотя мог бы просто пройти другим путем. Когда я, обессиленная после очередной попытки взобраться на склон, падала на траву и смотрела в небо, он ложился неподалеку, складывал крылья и тоже смотрел вверх, и его единственный глаз был устремлен в ту же точку, что и мой. Это было странно. Это было неправильно. Это было единственное, что не давало мне окончательно провалиться в отчаяние. На третий день, когда я сидела у костра, который мне разжег дракон, я наконец решилась спросить вслух то, что вертелось на языке все это время.       — Ты… — я запнулась, подбирая слова. — Ты вообще кто? На виверну не похож. Дракон, висящий на ветке вниз головой (эта привычка у него была особенно жуткой, потому что в таком положении он напоминал что-то из фильмов ужасов), медленно моргнул.       — Ты меня не съешь? — продолжила я, чувствуя, как голос срывается на фальцет. — Потому что если ты меня сейчас не съешь, это было бы… удобно. Для меня. Он не ответил. Разумеется. Драконы не умели говорить, я это уже усвоила. Но он спрыгнул с ветки, прошелся на своих нижних крыльях, переставляя их, как ноги, и лег у костра, положив морду на сложенные верхние крылья. Звук, который он издал, был похож на урчание, но мягче. Успокаивающее. Я сидела, глядя на огонь, и думала о том, что три дня назад я боялась даже выйти из пещеры. Теперь я сижу у костра, который разжег дракон, и пытаюсь понять, почему он до сих пор не превратил меня в ужин.       — Знаешь, — сказала я, глядя на его закрытый глаз. — Ты ужасно выглядишь, когда висишь вниз головой. Я каждый раз думаю, что ты сейчас упадешь и придавишь меня. Это стресс, дракоша. Мне и без того страшно. Он открыл глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде читалось: «Тебе страшно? Ты видела себя? Ты спишь в пещере, ешь ягоды и разговариваешь с драконом. Ты или очень смелая, или очень глупая». Я выбрала второй вариант.       — Ладно, — вздохнула я. — Завтра я попробую снова забраться на этот проклятый склон. И если я сорвусь и сломаю себе шею, ты хотя бы не смей меня есть. Договорились? Дракон фыркнул, выпустив облачко пара, и закрыл глаз. Я сидела у костра, смотрела на огонь, на его огромную темную тушу, на свое худое, грязное отражение в воде ручья, и думала о том, что три дня выживания научили меня одной простой вещи: страх не уходит. Он живет где-то в груди, сжимается по ночам, заставляет вздрагивать от любого резкого звука.       — Дожили.. — отвлеклась я от размышлений, — болтаю с драконом.