Глава или этот мир не так невинен

      Ночь стояла такая плотная, что её можно было бы резать ножом — и, наверное, даже ложкой, потому что нож показался бы слишком грубым инструментом для этого бархатисто-чернильного великолепия. Я сидела на холодноватой земле, жевала ягоды, которые за последние полчаса успели превратиться из «божественно, еда!» в «ещё одна штука, и меня вывернет наизнанку». Во рту стояла та самая мерзкая вяжущая терпкость, когда язык будто обернули наждачкой, а потом забыли его там на пару часов. К горлу тошнота подкатывала волнами, но, знаете, выбирать не приходилось — в этом странном месте с драконами и расщелинами меню, к сожалению, не предусмотрено. Моя челюсть двигалась сама собой, механически, как у терпеливой коровы на пастбище, которая уже сто раз пожалела, что встала сегодня утром, а взгляд был направлен куда-то вверх, в эту бесконечную чернильную бездну с редкими звёздами.       — Какой же ты привередливый! — сказала я, перекатывая на языке очередную кислую мякоть, которая явно решила, что мои вкусовые рецепторы — это отличная мишень для издевательств. — Стилгейл? Как тебе такое имя? В ответ тишину разорвал низкий, вибрирующий фырк. Дракон, лежащий в трёх шагах от меня, даже не потрудился открыть глаза. Его бока мерно вздымались, как огромные меха, а четыре крыла в полумраке выглядели так, будто какой-то безумный инженер собрал летательный аппарат, а потом сказал: «Да ну его, и так сойдёт». Я уже привыкла к тому, что он иногда опирается на нижние крылья, как на костыли, переставляя их с неуклюжей грацией краба, который вдруг решил, что он — балерина. Но сейчас он просто лежал, расслабленный и почти ручной, и от этого зрелище казалось совершенно сюрреалистичным.       — Сандерклап? Стормбрейкер... — продолжила я, нахмурившись так, словно от этого зависела судьба мира. — Нет, слишком длинно. Представляешь, как я буду кричать это через всю поляну, если ты вдруг решишь устроить забег? Сто-о-ормбрейке-е-ер! Нет, язык сломаешь. Стормфанг? — я эффектно выплюнула косточку (как заправская ковбойша в перерыве между перестрелками) и повернула голову. Дракон приоткрыл один глаз — янтарный, с вертикальной щелью зрачка. Он издал короткий урчащий звук, больше похожий на недовольное ворчание старого персидского кота, которому вместо рыбы подсунули огурец. Я хмыкнула и мысленно решила считать это за "да". Потому что когда твой собеседник — гора чешуи с крыльями, приходится интерпретировать его эмоции с археологической тщательностью.       — Ну я мастер выбирать имена, — объявила я самой себе с такой гордостью, будто только что спасла мир. — Правда, моего кота дома зовут Жорик, и он до сих пор носит это позорное имя с достоинством гордого льва, который неожиданно понял, что титул у него, конечно, смешной, но главное — содержимое миски. Так что это уже не важно. Главное, что теперь у дракона есть имя. И не абы какое, а Стормфанг! Звучит! Я пришла к этому странному диалогу из-за банального, щемящего одиночества, которое подкрадывается к тебе, когда ты меньше всего этого ждёшь. Болтать с драконом без имени — это казалось мне последней ступенью безумия, да и в целом как-то неправильно. Всё равно что общаться с начальником, у которого нет бейджика: вроде бы и человек, но статус неясен. А так… так у меня появлялась иллюзия собеседника. Пусть гордливого, пусть он смотрел на меня так, будто я забавное, но крайне бесполезное насекомое, которое случайно залетело в окно. Зато собеседник. Зато не одна. Я всегда ненавидела одиночество. Ещё с тех времён, когда в учебных корпусах после пар я часами сидела в библиотеке, потому что в столовой мне не хватало места за общим столом. Я сидела среди книг, делала вид, что усердно учусь, а на самом деле просто ждала, когда закончится этот шум и кто-нибудь подойдёт сказать: «Эй, идём с нами». Никто не подходил. Потом, кажется, я прибилась к какой-то компании. Они считали меня странной, но, по крайней мере, меня перестали зажимать в коридорах, перестали прятать мои вещи и смеяться над тем, как я дрожу, когда на меня повышают голос. Тогда я думала, что это и есть дружба. Сейчас я знаю, что это было просто затишье перед бурей, но тогда… тогда я была просто рада, что меня не трогают. Я не умела давать сдачи. Никогда. Во мне было столько страха, сколько, наверное, не поместилось бы и в десятерых обычных людей, а может, я просто преувеличиваю и во мне его было на троих. Я боялась монстров под кроватью, боялась теней в шкафу, даже резких звуков и темноты. Только благодаря бабушкиным рассказам о том, что кошки отгоняют злых духов, и толстому, наглому Жорику, который спал у меня на подушке и нагло отвоёвывал себе больше половины, я могла сомкнуть глаза по ночам. Жорик был моим маленьким пушистым рыцарем в мятой попоне. Сейчас Жорика не было. Вместо него рядом дышал монстр, который в три-четыре раза превосходил человека размерами и мог бы, теоретически, превратить меня в закуску одним движением челюсти. И я боялась. Боялась настолько сильно, что это чувство стало фоновым, как гул в ушах после взрыва — ты его уже не замечаешь, но он всё равно там, где-то глубоко. Мне хотелось свернуться калачиком, зажмуриться и замереть, притворившись маленьким невзрачным камешком. Но я не могла себе этого позволить. Поэтому я надеялась, что если буду смешной или хотя бы забавно-раздражающей, меня не сочтут за кусок мяса. Нужно смотреть страху в глаза, но в моём случае — надо разговаривать со своим страхом. И давать ему имена. И, желательно, шутить. Потому что если я перестану шутить, то, кажется, просто рассыплюсь на мелкие кусочки. Я так и не поняла, зачем он меня спас. Это был точно он — Стормфанг. Умный, я это уже усвоила. Но есть ли у драконов милосердие? Или чувство вины? Или он просто хотел понять, что я за странное существо, которое не бежит от него в страхе, а вместо этого сидит и перебирает имена, как заботливая мамаша, выбирающая имя для новорождённого? Я не особенный человек, и надеяться на благородство было глупо. Но я хотела в это верить. Хотелось, чтобы во мне видели не просто еду. Я вздохнула и прикрыла глаза, массируя виски, которые начинали ныть от напряжения. Мы едва-едва, но начали ладить. Иногда мне казалось, что он чего-то от меня ждёт. Он замирал, склонив голову набок, и смотрел так пристально, что у меня мурашки ползли по спине, выписывая замысловатые узоры. Я либо не оправдывала его ожиданий, либо оправдывала, но не тем способом, и это сбивало его с толку. А ещё… мне казалось, что он пытается меня понять. Нелепо, неуклюже, как дворовой пёс, который впервые видит стеклянную дверь и никак не может поверить, что она — преграда. Сам идёт на контакт. Я не то чтобы рвалась к нему в душу — боюсь представить, как выглядит душа у дракона, наверное, там всё в чешуе и молниях, — но его присутствие под боком… это было странное чувство. Не хорошее и не плохое. Просто не одиноко. И не так скучно, как если бы я торчала здесь в полном одиночестве и разговаривала с камнями. Хотя, если честно, камни я тоже уже пробовала в качестве слушателей — они оказались совершенно неблагодарной публикой. Старая шуба, которая чудом уцелела в тот роковой день, когда я рухнула в эту расщелину, неприятно колола шею, но грела. Я накинула её на плечи и уставилась на склон. На отвесную, покрытую влажной глиной и склизкими корнями стену, которая смотрела на меня с немым вопросом: «Ну что, слабо?» Нужно было выбираться. Я нашла выступ, зацепилась пальцами. Камень тут же обжёг холодом, а руки начали скользить, словно я смазала их маслом перед ответственным мероприятием. Воздух здесь, внизу, был сырым и тяжёлым, он прилипал к лёгким, мешая дышать. Я рискнула взглянуть наверх — туда, где серело небо, такое далёкое и недосягаемое. Стормфанга нигде не было. Он просто исчез. Растворился. Сделал ноги, так сказать, и даже крыльями не хлопнул на прощание.       — Ну и пожалуйста, — прошипела я, вонзая ногти в мох с такой яростью, будто это он был виноват во всех моих бедах. — Мог бы и помочь, — но помощи ждать не приходилось. Драконы, видимо, не считают своим долгом страховать падающих в расщелины девушек. Я лезла. Медленно, с остановками, когда судорогой сводило пальцы и хотелось просто разжать их и позволить гравитации сделать своё дело. Колени, разодранные ещё вчера из-за лазанья по кустам, снова горели огнём, и я чувствовала, как по голени стекает что-то тёплое и липкое, рисуя на коже красные дорожки. Плечо ныло при каждом движении, словно там засела маленькая, но очень злобная фея с дрелью. Я боялась, что если сделаю резкий рывок, старая рана откроется, и тогда я просто истеку кровью прямо здесь, на этом холодном склоне, и моя история закончится так глупо и нелепо. Слишком много крови в моей жизни, спасибо, не надо добавки.       — Не сдаваться, — сказала я себе голосом, который дрожал, как осиновый лист на ветру. — Только не сдаваться. Ты же не хочешь, чтобы твоим надгробным камнем стал вот этот противный склизкий мох? Я вцепилась зубами в воротник шубы, чтобы не стучать зубами от напряжения, и рванула вверх. В глазах потемнело от боли, как будто кто-то выключил свет. Я застонала, захлебнулась этим стоном и закашлялась, чувствуя, как лёгкие разрываются от влажного, спёртого воздуха, который явно не собирался становиться свежее. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Пальцы нащупали толстую, узловатую лозу — такую спасительную, что я чуть не расцеловала её. Я повисла на ней, раскачиваясь, и, собрав остатки сил, которых, кажется, оставалось на донышке, перевалилась через край. Я лежала на плато, тяжело дыша, чувствуя, как земля под щекой пахнет прелыми листьями и свободой. Колени разодраны в клочья, руки трясутся так, будто я только что разгрузила вагон угля, а в горле стоит привкус желчи, смешанный с торжеством. Жива. Я всё-таки жива. Стормфанг ждал меня. Он сидел в нескольких метрах, опираясь на свои нижние крылья, и смотрел. В его взгляде не было ни раскаяния, ни смущения. Только спокойствие. Мол, ну, вылезла, и вылезла. Чего хочешь? Молодец, что ли? Или что ты там хочешь от меня услышать? Я подняла на него злой, полный недоумения взгляд. Только что я чуть не разбилась там. Я бы разбилась. Я была готова поклясться, что это он виноват — какой-то его неловкий удар, движение крыла, когда мы только оказались на краю. Я просто не удержалась и полетела вниз. Или... я просто глупо переваливала вину на бедное животное, потому что мне нужно было на кого-то злиться, а злиться на себя было страшно.       — Ты… — выдохнула я, но сил на ругань не было. Даже одно слово далось с трудом. Я перевела взгляд с его морды на свои разбитые колени, на грязные, содранные пальцы, которые выглядели так, будто участвовали в соревнованиях по скалолазанию и проиграли. А потом я посмотрела на него ещё раз. На его нижние крылья, которые он явно использовал для опоры чаще, чем хотел бы. На его могучие задние лапы и отсутствие передних. Я представила, каково это — быть таким огромным, сильным, но не иметь возможности даже почесать себе морду или схватить что-то перед собой. Представила, каково это — терять равновесие, когда не на что опереться спереди, и как страшно, наверное, каждый раз чувствовать, что мир уходит из-под лап. Хотя точной опоры у него были нижние крылья, две пары он иногда складывал так, словно у него одна пара крыльев, но довольно редко — видимо, когда хотел казаться меньше. Да и брюшная полость у него открыта, только если он не припадает корпусом к земле, а это значило, что он достаточно умный дракон и умело закрывает слабые стороны, но если на него напасть снизу… Я выдохнула. Злость ушла, оставив после себя только тупую, ноющую усталость и какое-то странное, неуместное сочувствие.       — Ладно, — прохрипела я, откидываясь на спину и глядя в небо, которое казалось теперь самым прекрасным зрелищем в мире. — Ладно, Стормфанг. Допустим, это была проверка. Ты хотел посмотреть, смогу ли я выбраться сама. Или… — я замолчала, вспомнив, как он иногда неуклюже переминается с крыла на крыло, как неловко поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Или не знаю. Может, ты просто не рассчитал. Бывает. Дракон фыркнул. Мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на извинение. Или на облегчение. Сложно сказать, когда твой собеседник — гора чешуи, когтей и две пары крыльев, которые, кстати, явно не вписываются в стандартные представления о драконьей аэродинамике.       — Новая пища для размышлений, — сказала я, закрывая глаза и чувствуя, как земля под спиной медленно, но верно возвращает меня к реальности. — С кем я только связалась… Стормфанг, скрипнув крылом по камню (звук был такой, будто кто-то медленно и с чувством провёл ногтями по доске), пододвинулся ближе. Теперь он нависал надо мной, загораживая холодный ветер, который уже начал пробираться под шубу.       — Но ты меня, главное, не ешь, — добавила я уже сонным, невнятным голосом. В который раз я это повторяю? Пора бы уже заучить как мантру. — Я жесткая. И невкусная. Жорик и то вкуснее, а он пушистый и глупый… И вообще, я не умею готовиться, а в сыром виде я, наверное, совсем не аппетитна. Спать нельзя было, это было глупо. Я вздохнула, собрала остатки воли в кулак и встала, решив осмотреть всю местность. Нужно выбраться из острова и найти хотя бы какую-то цивилизацию, вдруг, и деревня, поди, тут есть. Может, там будут люди с горячим чаем и нормальной едой, а не эти кислые ягоды, которые уже успели мне осточертеть. Авось, повезёт? Хотя я не была полностью уверена в этом, но надеждой тешилась, как тёплым пледом в холодную ночь. Но, для начала, нужно бы и обработать свои раны на коленях, которые уже начали напоминать мне, что я не супергерой, а всего лишь хрупкая человеческая особь. Наклонившись, стала рассматривать траву. Подорожника тут явно не будет — это было бы слишком просто для этого странного места. Но трава здесь довольно высокая и, я бы сказала, тягучая, с длинными упругими стеблями. На первое время хватит, чтобы обвязать ногу, но вскоре всё равно разойдётся. Но хоть что-то. Нашла кое-какую травку, более-менее подходящую, и принялась за дело. Обмотала одно колено, стараясь не слишком сильно затягивать, потому что и так больно, второй частью — второе. Раны защипали так, что я невольно скривилась, но это хотя бы означало, что я ещё жива и всё работает. Так, по крайней мере, раздражения и заражения не будет, наверное. Я припустила тунику и глянула на царапину у плеча. Та раскраснелась, кое-где выступала кровь — всё-таки руки не настолько сильные, да рана не так зажила, как мне казалось, поэтому тельце моё плохо перенесло моё скалолазское приключение. Но жить буду! Это я решила твёрдо. Буду жить назло всем обстоятельствам, кислым ягодам и драконам с чувством юмора. Я глянула на дракона. Тот внимательно следил за моими действиями, поворачивая голову то так, то эдак, словно пытался понять, что за странный ритуал я провожу. А потом рыкнул — не грозно, а как-то виновато, что ли — приблизил морду к ране и виновато потерся мордой об моё запястье. Это было так неожиданно, что я замерла. Чешуя оказалась не холодной, как я предполагала, а тёплой, гладкой, с едва уловимым рельефом, похожим на кору старого дерева. Я вздохнула и неловко протянула руку, не зная, чего ожидать. Стормфанг смотрел на ладонь, и мне показалось на мгновение, что он сейчас отстранится. Но он прижался носом к моей ладони — нос оказался удивительно мягким, почти бархатистым, с тёплым дыханием, которое обдало мою кожу. Я хмыкнула, чувствуя, как что-то тёплое и неожиданно нежное разливается в груди, сменяя усталость и обиду.       — Ты странный, Стормфанг, — сказала я тихо, с лёгкой усмешкой, чтобы скрыть это дурацкое умиление. — Но я не в обиде на тебя, честное слово. Правда. Я хмыкнула, чувствуя, как настроение потихоньку выравнивается, и развернулась, готовая идти дальше. Дракон смотрел на меня одним видящим глазом, в котором плясали отблески звёзд, а потом медленно пошёл следом, нюхая воздух и шевеля головой из стороны в сторону, словно большой, очень ответственный локатор. Значит, у него действительно хороший слух! Любопытно... Надо будет запомнить. Мало ли, пригодится, если вдруг решим устроить совместную охоту. Или если он снова решит меня испытать на прочность.

***

      Свет от факелов дрожал, отбрасывая на дубовый стол длинные, шаткие тени, которые метались по карте, словно живые. Доски столешницы хранили память о многих таких же ночных сборах — царапины от когтей Беззубика, когда тот норовил улечься прямо на пергамент, круги от пролитой чернильницы, которую опрокинул Задирака, споря о преимуществах абордажного крюка перед сетью, и даже какие-то странные жирные пятна, о происхождении которых никто не решался спрашивать. Карта была испещрена пометками, стрелками и красными крестами, которые Иккинг выводил с таким ожесточением, будто это не отметки на пергаменте, а раны, которые он мечтал нанести врагу. Прохладный, колючий воздух тянулся из щелей между брёвнами, и даже пламя факелов вздрагивало, когда очередной порыв находил себе лазейку. Все, кто собрался в этом зале — люди и драконы — ёжились. Беззубик, пристроившийся у ног Иккинга, втянул голову в плечи и прижался к всаднику всем боком, тихо урча, словно ворчал на саму погоду. Сарделька, дракон Рыбьенога, вообще выглядела так, будто хотела не просто прижаться, а забраться на ноги хозяина и свернуться там клубком, но её внушительные размеры не позволяли. Она лишь тяжело вздыхала и тыкалась носом в локоть Рыбьенога, требуя утешения. Громгильда лежала у входа и даже не пыталась казаться независимой — она просто лежала и смотрела на огонь одним глазом. Люди же, в отличие от драконов, старались держаться с достоинством, хотя Забияка уже успела натянуть воротник туники почти до самого носа, а Задирака то и дело потирал ладони, создавая шорох, который раздражал Сморкалу.       — Иккинг, ты уверен, что корабли Вигго точно идут в ту сторону? — Астрид нахмурилась, и её палец замер над одним из красных крестов. Она провела ладонью по линии, которую Иккинг начертил углём, и подняла взгляд на парня. В её глазах читалось то, что она не говорила вслух: «Ты ведь помнишь, сколько раз он нас уже обвёл вокруг пальца?» Иккинг Кровожадный Карасик III не был уверен ни в чём, что касалось Вигго Гримборна. Более того, он подозревал, что даже если этот человек однажды скажет, что море мокрое, стоит сначала проверить — а не подменили ли воду чем-то более коварным. Это бесило Иккинга до глубины души, до той самой искренней, почти детской веры в то, что если ты поступаешь правильно, то и мир должен отвечать тем же. Но мир, увы, не читал наставлений по этикету, а Вигго, похоже, специально изучал каждую слабость своего противника, чтобы потом нажать именно на ту точку, где больнее всего. Иккинг прикрыл глаза, чувствуя, как в голове роятся десятки вариантов, сотни «а что, если», и все они переплетались в тугой узел, который невозможно распутать, можно только разрубить. Но рубить сплеча — это уже было не в его стиле. Или уже стоило?       — Вполне возможный ход, — подал голос Рыбьеног, и его слова прозвучали как глоток прохладной воды в душной комнате. Он сидел на скамье, привалившись спиной к боку Сардельки, которая, несмотря на неудобство, явно грела его своим теплом. — Но Йоханн говорил, что все корабли направляются в одну сторону. Никаких других судов замечено не было. Ни отставших, ни тех, что идут наперерез. — Рыбьеног помолчал, перебирая пальцами по чешуе своего дракона, и добавил тише: — Йоханн, конечно, тот ещё… продавец новостей, но в этот раз он выглядел убедительным. Сарделька согласно фыркнула и ткнулась мордой в плечо Рыбьенога, заставив его качнуться вперёд.       — Мне вообще кажется, что всё это ужасная идея! — Сморкала вскочил с места, едва не опрокинув табурет. Его ладони взметнулись вверх, словно он пытался остановить невидимую армию. — Ну идут и идут, бога ради! Йоханн так же упоминал, что клеток на кораблях не было обнаружено! Вообще! Ни одной! Вы слышите? Это значит — нет драконов! Нет цели! Нет ничего, кроме Вигго, который, может быть, просто решил устроить морскую прогулку! — Его голос сорвался на фальцет, и он развёл руками так широко, что чуть не заехал Забияке по голове. Та ловко увернулась, даже бровью не поведя, но Громгильда подняла голову и неодобрительно щёлкнула челюстями в сторону Сморкалы. Астрид бросила на него короткий, но весомый взгляд — такой, от которого обычно хотелось не то что замолчать, а вообще раствориться в воздухе. Сморкала, впрочем, к таким взглядам уже привык, поэтому лишь слегка сдулся и сел обратно, бормоча себе под нос что-то про «вечно меня никто не слушает».       — Моя голова говорит мне, что всё это неспроста! — раздался звучный голос Задираки, который до этого с самым таинственным видом рассматривал карту, перевёрнутую вверх ногами. Он резво вскочил, поставил одну ногу на стол с такой грацией, будто собирался взобраться на мачту корабля во время шторма, и воздел палец к потолку. — Доверьтесь мудрому Задираке! И внимайте моим речам! Сии корабли плывут не туда, куда кажутся! Они плывут туда, где их не ждут! Но ждут они нас! Потому что тот, кого ждут, никогда не ждёт, что его ждут, а если ждёт, то ждёт именно того, что его не ждут! В этом и есть замысел Вигго! Он ждёт, что мы подумаем, будто он не ждёт, а на самом деле…       — Заткнись! — рявкнула Забияка, одновременно с этим ловко поддев ногу брата, и тот, не удержав равновесия, рухнул со стола, едва не сбив при этом Рыбьенога. Сарделька возмущённо всхрапнула и переступила с лапы на лапу, отчего скамья под Рыбьеногом жалобно скрипнула.       — А по-моему, я прав! — заявил Задирака, поднимаясь с пола с видом оскорблённого достоинства. — Ты просто не доросла до понимания тонких стратегических материй, сестра!       — Твои «тонкие материи» — это бред сивой кобылы, которую вдобавок укусил шмель!       — Это ты у нас шмель! — парировал Задирака. — И вообще, шмели — самые тактически подкованные насекомые в мире! Они летают зигзагами! А зигзаги — это как непредсказуемость! А непредсказуемость — это то, чего Вигго не ждёт! Значит, нам надо лететь зигзагами! Я предлагаю лететь зигзагами к кораблям!       — Мы не шмели! — рявкнула Забияка, но в её голосе уже слышалась некоторая неуверенность, потому что аргументация брата, какой бы безумной она ни была, имела в себе ту странную логику, от которой иногда начинала болеть голова.       — А надо быть шмелями! — Задирака воодушевился ещё больше. — И тогда Вигго подумает: «А, это не наездники, это просто большие такие шмели с крыльями размером с дракона!» И пропустит нас! А мы — бац! И уже на корабле! Иккинг, который до этого момента сжимал и разжимал кулак, глядя на карту, наконец поднял голову. Ссора вот-вот грозила перерасти в нечто большее — Забияка уже схватила брата за шиворот, а Сморкала, пользуясь моментом, открыл рот, чтобы вставить что-то своё, явно не менее паническое. Беззубик, чувствуя напряжение всадника, встревожено уркнул и ткнулся мордой в бок Иккинга, заглядывая ему в лицо своими огромными зелеными глазами. В них читался немой вопрос: «Всё в порядке? Эти двое опять за своё?» Иккинг вздохнул, провёл рукой по гладкой чёрной голове Беззубика, чувствуя, как под пальцами вибрирует спокойное урчание дракона, и прочистил горло. Шум стих не сразу — Забияка всё-таки успела пару раз стукнуть брата по затылку, а Задирака — громко объявить, что «истина рождается в споре, но умирает от кулаков сестры», но в конце концов все замолчали.       — Я не отрицаю того, что это может быть ловушкой, — сказал Иккинг, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Вигго никогда не делает ничего без подтекста. Но это не значит, что мы можем сидеть сложа руки. Мы будем действовать непредсказуемо. Зная, что Вигго наверняка не ожидает этого…       — Пардон, — перебила Забияка, и в её голосе прозвучало столько скептицизма, сколько обычно хватает на целый совет старейшин. Она намотала выбившуюся из прически прядь на палец, разглядывая Иккинга с видом человека, который уже тысячу раз видел этот спектакль и знает все реплики заранее. — Но мне кажется, наша непредсказуемость и есть ему предсказуемость. Потому что мы всегда непредсказуемы одинаково. Мы всегда летим туда, где нас не ждут, но он знает, что мы летим туда, где нас не ждут, значит, он ждёт нас именно там…       — ...Именно поэтому, — голос Иккинга стал жёстче, и он посмотрел на Забияку с таким видом, от которого та невольно опустила руку и даже немного выпрямилась, — Рыбьеног, Задирака и Забияка остаются здесь. Наступила тишина. Та самая, которую можно было бы назвать звенящей, если бы не возмущённое сопение Сардельки и негромкое урчание Беззубика.       — Да вот, опять я с ними! — возмущение Рыбьенога было таким искренним, таким полным накопившейся усталости от бесконечных споров Задираки и Забияки, что даже Сморкала на мгновение перестал хмуриться и с уважением посмотрел на него. — Иккинг, я серьёзно, в прошлый раз они чуть не перессорились насмерть, потому что Задирака утверждал, что северная сторона — это там, где холоднее, а Забияка — что там, где растёт мох! Они спорили три часа, пока я не показал им компас!       — Мох — это надёжнее компаса! — парировала Забияка. — У компаса стрелка может врать, а мох всегда растёт на северной стороне!       — Кроме тех случаев, когда растёт на южной! — возразил Задирака. — Потому что если дерево стоит в тени, то мох растёт на той стороне, где тень, а тень может быть где угодно, значит, мох не указывает на север, а указывает на тень! А тень — это отсутствие солнца! А отсутствие солнца…       — Заткнитесь оба! — рявкнул Иккинг, и в его голосе прозвучало что-то от отца, что-то такое, от чего даже Беззубик на мгновение прижал уши. — Вы остаётесь здесь. Это не обсуждается.       — Я и Астрид полетим к кораблям, — продолжил Иккинг, уже спокойнее, переводя взгляд на Астрид. Та кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Мы выясним, что на самом деле задумали Вигго и Райкер. Если это ловушка — мы её увидим. Если нет — мы узнаем, куда идут эти корабли и что они везут.       — А мне что делать? — Сморкала скривил губы, сложив руки на груди. Его палец нервно выбивал дробь по предплечью. — Всегда одно и то же: Рыбьеног — умный, Астрид — сильная, Иккинг — главный, Задирака и Забияка — туда, где их никто не слышит, а я? Я что, просто так, для красоты?       — А ты, Сморкала, — Иккинг посмотрел на него, и в его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения, — летишь с нами. Но будешь наблюдать. Держишься выше, держишься в стороне. Если нас поймают — и я говорю «если», Сморкала, не когда — летишь за подмогой, как можно быстрее. Ясно? Сморкала открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыл. Открыл снова, набрал воздуха, но Астрид бросила на него тот самый взгляд, и он сдулся, как проколотый мешок.       — И опять я запасной… — пробормотал он, отворачиваясь и начиная разглядывать стену с таким видом, будто она была самым интересным зрелищем в его жизни. — Ну спасибо, Иккинг. Спасибо большое. Я, самый умный, красивый, честный. . . Ну да, я уж как-нибудь переживу это унижение. В который раз. В сотый, наверное. Я уже сбился со счёту.       — Сто первый, — меланхолично заметил Рыбьеног, но Сморкала его уже не слушал. Иккинг свернул карту, движения его были резкими, почти грубыми. Беззубик поднял голову, чувствуя, что наездник больше не вернётся к размышлениям — решение принято. Иккинг смотрел на сложенный пергамент, и в его голове одна за другой прокручивались мысли. Если Вигго нужно плыть в противоположную сторону от Северных Рынков, значит, там действительно есть что-то, стоящее его внимания. Что-то, ради чего он готов рисковать кораблями, временем, возможно — даже своей репутацией. И это «что-то» они должны обнаружить раньше него. Астрид подошла ближе, положила руку на плечо Иккинга, и тот на секунду прикрыл глаза, чувствуя тепло её ладони даже через одежду.       — Мы успеем, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он.       — Должны успеть, — ответил Иккинг, разворачиваясь к остальным. Задирака и Забияка уже успели забыть про ссору и теперь с одинаково вдохновлёнными лицами строили планы обороны деревни на тот случай, «если Вигго вдруг решит напасть отсюда, с той стороны, откуда его точно никто не ждёт, потому что если его ждут спереди, то он придёт сзади, а если ждут сзади…» Рыбьеног слушал их с видом человека, который уже смирился со своей судьбой, и гладил Сардельку, которая тихонько похрюкивала, наслаждаясь теплом. Сморкала, стоя у стены, смотрел в окно на тёмное небо и что-то бормотал себе под нос, явно переживая своё «сто первое» назначение запасным. Иккинг переглянулся с Астрид. Громгильда подняла голову, готовая к вылету. Беззубик тихо заурчал, ударяя хвостом по полу.       — Тогда не будем медлить, — сказал Иккинг, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Выступаем через четверть часа.

***

      К полудню, когда солнце наконец-то выползло из-за серых туч и неуверенно заглянуло в расщелину, я более-менее прилично обследовала местность. Ходить было всё ещё неприятно — колени ныли при каждом шаге, а плечо отзывалось тупой, ноющей болью, стоило мне сделать лишнее движение. Но адреналин, смешанный с природным любопытством, гнал меня вперёд. Не сидеть же мне на одном месте, в самом деле, сложа лапки и дожидаясь, пока кто-то меня найдёт. Или не найдёт. В общем, надо было двигаться. И я нашла. Пещеру. Точнее, скорее расщелину в скале, которая расширялась внутрь, образуя нечто вроде естественного грота. Вход был узким, заросшим какими-то жёсткими, цепкими кустами, которые явно не хотели пускать внутрь непрошенных гостей. Я всё же протиснулась, оставив на ветках пару клочков от шубы и, кажется, немного собственной кожи. И там, внутри, в полумраке, я увидела кости. Кости лежали в дальнем углу, и первое, что меня поразило — они были сложены. Не как попало, не грудой, не там, где человек упал и умер. Их аккуратно, даже бережно уложили: череп — сверху, руки — крест-накрест на груди, рёбра — ровными дугами. Кто-то потратил время, силы и, наверное, последние крупицы собственного спокойствия на то, чтобы сохранить остатки человеческого достоинства даже после смерти. В тусклом свете, пробивавшемся из входа, череп смотрел прямо на меня провалившимися глазницами, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни укора. Рядом валялась истлевшая сумка, ржавый нож, пустая фляга — всё, что осталось от человека, который когда-то, как и я, оказался здесь. Я замерла у входа, не решаясь сделать ни шагу дальше. Дыхание перехватило, и не потому, что я испугалась — просто что-то сжалось в груди. Я смотрела на эти кости, на эти тонкие фаланги пальцев, сложенные на рёбрах, и думала: кто он был? Торговец, заблудившийся в горах? Беглец, скрывающийся от погони? Охотник, который зашёл слишком далеко и не смог вернуться? А может, кто-то вроде меня, кто свалился сюда с обрыва и просто не успел выбраться? Стормфангу это место категорически не нравилось. Он замер у входа, принюхался и издал такой низкий, протяжный рык, что у меня мурашки побежали по спине. Его крылья напряглись, хвост заметался из стороны в сторону, а янтарный глаз сверкнул в полумраке. Дракон явно давал понять, что ему здесь всё не нравится. Но он не уходил. Просто стоял и смотрел, будто охранял меня, пока я разглядываю эту мрачную находку. Я вышла на свет. На холодный, утренний воздух, который после затхлой сырости пещеры показался мне самым вкусным, что я когда-либо вдыхала. Долго стояла, глядя в никуда, пытаясь унять дрожь в руках. Пыталась убедить себя, что этот человек умер от старости, от болезни, от чего угодно, только не от того, что его съели. Кости были целы, без следов зубов — значит, не дракон. Просто не повезло. Или повезло меньше, чем мне. Я обернулась, чтобы позвать Стормфанга — просто чтобы убедиться, что я не одна, чтобы услышать его фырканье или увидеть эту огромную тушу, которая загораживает ветер и делает мир чуть менее страшным. Его нигде не было. Я даже рот открыла, чтобы крикнуть, но замерла. Дракон, который обычно передвигается с таким грохотом, будто в горах обвал устроили, исчез бесшумно. Это было… странно. И немного обидно. Я уже привыкла, что он где-то рядом, что я слышу его тяжёлую поступь или шум крыльев. А тут — тишина. Только ветер шуршит по камням. Значит, он может быть тихим, когда хочет. Очень любопытное открытие. И, если честно, немного пугающее. Потому что если дракон может быть тихим, значит, он может быть незаметным. А если он может быть незаметным, значит… не буду об этом думать. Ладно. Значит, буду сама исследовать пещеру. Наперекор всем своим омерзениям, страхам и внутреннему голосу, который кричал: «Ты что, с ума сошла? Там мёртвый человек! Там кости! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?» Понимала. Но любопытство оказалось сильнее. Я вернулась внутрь, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этот сладковатый, тошнотворный запах, который смешивался с сыростью и старым пеплом. Ноги сами несли меня в дальний угол, к истлевшей сумке. Пальцы дрожали, когда я откинула край почти рассыпавшейся ткани. И там, в глубине, среди какого-то хлама, который уже невозможно было разобрать, лежала она. Книга. Точнее, не книга даже, а дневник, но какой! Переплёт из толстой, добротной кожи глубокого шоколадного цвета — дорогой, основательный, такой, который делают на века. Время и бесконечные путешествия оставили на ней свои следы: кожа местами поистёрлась до светлых пятен, покрылась мелкими царапинами и заломами, но книгу это не портило. Наоборот, делало её ещё более внушительной, будто каждая царапина была историей, каждое пятно — памятью о пройденном пути. В верхнем углу обложки я разглядела какой-то символ — трикветр, вроде бы, или что-то похожее. Я в этих вещах не разбираюсь, но выглядело красиво. Вместо сложных металлических замков, которые бы давно уже заржавели в этой сырости, дневник был просто и надёжно перетянут грубой пеньковой бечёвкой. Несколько витков светлой верёвки удерживали пухлые страницы вместе, не давая им растрепаться на ветру. Я осторожно развязала узел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дневник открылся, и я… удивилась. Страницы были девственно чисты. Ни одной строчки, ни одного слова. Только слегка пожелтевшая бумага, только лёгкий запах старого пергамента. Человек таскал с собой эту тяжеленную книгу невесть сколько, а потом умер, так и не написав в ней ни слова? Или написал, но что-то стёрло эти записи? Или это просто был подарок, который он берёг для чего-то важного, а важное так и не случилось? Я решила, что заберу его себе. В конце концов, мёртвому он уже не нужен, а мне, живой и очень нуждающейся в том, чтобы хоть как-то структурировать этот безумный мир, — самое то. Я перекинула через плечо мешок, в котором лежала книга, и тут же обнаружила ещё один сюрприз: рядом с костями, под слоем пыли и какого-то мусора, лежал небольшой мешочек. Кожаный, с потёртыми завязками. Я развязала его, и у меня округлились глаза. Монеты. Медные, серебряные, золотые. Самые разные, с непонятными мне символами. Местная валюта, надо полагать. Не сумасшедшее богатство, но на первое время хватит, если я всё-таки доберусь до цивилизации. Я ссыпала монеты в тот же мешок, чувствуя себя при этом ужасно неловко. Ворую у мертвеца. С другой стороны, ему-то они уже не нужны, а у меня, простите, нет ни куска хлеба, ни тёплого угла. Я перекрестилась, как учила бабушка, и прошептала что-то вроде: «Прости, добрый человек. Я не со зла. И спасибо тебе. Если есть там что-то, куда души после смерти попадают, надеюсь, тебе там хорошо». Вышла на свежий воздух с таким чувством, будто совершила что-то нехорошее, но необходимое. Присела на валун, достала дневник и… задумалась. Надо было чем-то писать. Ручки шариковой у меня, к сожалению, в кармане не оказалось. Чернильницы и пера — тоже. Зато вокруг было много камней, а в костре, который мы со Стормфангом жгли накануне, осталось много хорошего, жирного угля. Я набрала пару кусков, подышала на них для тепла — и начала писать. Первым делом, чисто для разгона, я нарисовала Стормфанга. Получилось, мягко говоря, не очень. Дракон на рисунке больше напоминал ленивую ящерицу, которая объелась мухоморов и теперь не может вспомнить, зачем вообще вылезла из-под камня. Но я старалась. Вывела его имя крупными буквами в углу, а ниже, подумав, дописала: «вид: неизвестно». И чуть ниже, уже чисто для себя: «похож на виверну, но какая-то… поломанная, что ли». Это, конечно, не научный термин, но очень точный. А потом меня понесло. Я писала всё, что заметила за эти дни. Внутренний биолог во мне ликовал — наконец-то у меня была возможность не просто наблюдать, а систематизировать, анализировать, записывать. Руки перепачкались углём вплоть до локтей, лицо, наверное, тоже было в чёрных разводах, но я не замечала. Только страница за страницей.       «Стормфанг. Примерный размер: в размахе крыльев — около 15 метров, длина тела — примерно 12-14, хвост — ещё 4-5. Вес — огромный (надо придумать систему измерений).»       «Особенности поведения: любит висеть вниз головой на выступах скал (зачем? неясно. возможно, для лучшего обзора или просто потому что удобно). Имеет привычки совы — поворачивает голову почти на 90 градусов. Шея гибкая, неожиданно гибкая для такого крупного создания.»       «Слух: очень чувствительный. Это одновременно и преимущество, и слабость. Слышит меня за километр, но шугается громких звуков. Если подкрасться сзади — невозможно, он поворачивает голову раньше, чем ты сделаешь второй шаг. Если только он спит? Надо проверить.»       «Крылья: четыре, но нижнюю пару использует как опору при ходьбе. Летает в основном на верхней паре. Нижние крылья выглядят… Неясно.»       «Характер: настороженный, умный, любопытный. Склонен к проверкам на прочность (см. инцидент с расщелиной). Проявляет признаки привязанности — трётся мордой о руки. Но не стоит обольщаться, скорее всего, это просто тактильное исследование.»       «Слабые стороны: незащищённая брюшная полость (прижимается к земле, когда чувствует угрозу), шумный (но может быть тихим, что я только что выяснила — очень важное дополнение!). Возможно, имеет проблемы с равновесием из-за отсутствия передних лап.» Я так увлеклась, что не заметила, как на небе появились облака, как ветер переменился и стал холоднее. Четыре страницы были исписаны мелким, корявым, но очень подробным почерком. Я с гордостью захлопнула дневник, сунула его в мешок к монетам, и только тогда услышала. Шум. Не тот, к которому я привыкла. Не тяжёлая поступь Стормфанга, не шорох его крыльев по камням. Это был другой звук — далёкий, но отчётливый. Скрип дерева. Хлопок паруса. И голоса. Много голосов. Я обернулась и увидела их. Корабли. Шесть, нет, семь судов, которые медленно, но уверенно двигались вдоль берега. Не пиратские — я видела достаточно пиратских кораблей в книгах и на картинках, чтобы отличить. Эти были… другими. Чёткими, строгими, с какими-то эмблемами на парусах. Но Стормфанг метался надо мной, издавая низкие, тревожные звуки, и я поняла: плохие. Раз дракон, который обычно смотрит на всё с царственным спокойствием, вдруг начал нервничать — значит, эти люди несут с собой что-то недоброе.             — Стормфанг? — я вскинула голову, пытаясь понять, что происходит. — Что случилось? Дракон сделал круг надо мной, ещё один. Его крылья резали воздух с таким свистом, что у меня заложило уши. А потом он спикировал вниз, приземлился рядом и одним движением головы подтолкнул меня, рыкнув. Что ж, значит, пришло время выяснить, кто эти люди и почему Стормфанг готов превратиться в живую катапульту при одном их виде.