Затишье

Только забрезжил холодный, серый рассвет, Витя уже завёл машину. Двигатель ворчал, как и его собственные мысли. Он не спал всю ночь — сидел на кухне, курил одну за другой, пил терпкий коньяк и пытался собрать в голове хоть какие-то слова для Даши. Но выходило только одно: он облажался. Опять. И хуже всего — он это понимал. Пепельница была доверху забита бычками. Стук часов на стене выводил из себя. Каждый удар — как напоминание: она уехала. Она снова ушла из-за тебя. Он знал, что тогда — в беседке, когда стоял на коленях перед ней, когда клялся, — он уже врал. Но врал, как ему казалось, во благо. Чтобы хоть немного дать ей спокойствия. Витя прекрасно видел каждую её дрожь, когда он поднимал голос по телефону. Видел, как она вздрагивает, когда слышит что-то о «разборках». Как стискивает руки, когда он снова орёт «решайте по-другому, если не понимают». Он хотел, чтобы она жила не в страхе, а рядом с ним. И как же глупо вышло. Теперь, глядя на снежную дорогу, которая вела в посёлок к бабушке Оли, он только крепче стискивал руль. На его пути мелькнула знакомая улица, та самая, где стояла дача Царёвых. Где когда-то, подростками, он впервые поцеловал Дашу — и началась их история. И их любовь, и их пацанские приключения, и всё то, что сегодня едва не разрушило её доверие окончательно. Он притормозил у деревянного забора, вышел из машины. Морозный воздух обжёг лицо. Он поднялся по ступенькам и твёрдо постучал. Дверь открылась — на пороге стояла Елизавета Андреевна, бабушка Оли. Маленькая, сухонькая, но взгляд — как будто сразу видит человека насквозь. Витя попытался улыбнуться: — Здравствуйте, Елизавета Андреевна. Позовите Дашу. Бабушка поджала губы — так, будто уже знала, зачем он пришёл, и заранее не одобряла. — Я знаю, что она у вас, — добавил Витя, опуская взгляд. Из-за плеча бабки появилась Оля. — Ба, иди в дом. — Она мягко подтолкнула бабушку назад. Та ещё раз смерила Витю тяжёлым взглядом и ушла, громко вздохнув. Оля вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь и, скрестив руки на груди, уставилась на Витю так, будто он провинился перед всей страной. — Так, Пчёлкин, слушай сюда, — начала она строго. — Я вчера как только могла ей в уши лила, что ты, прям, святой. На слове «святой» у Вити непроизвольно дёрнулся уголок губ. Даже сейчас — смешно. — Только попробуй мне облажаться, — продолжила Оля. — Я тебе клянусь, я сама тебя в лес отвезу и заставлю копать. Витя тяжело выдохнул. — Оль… устал я. И от себя уже устал. — Это я вижу, — тихо сказала она. — Иди. Она наверху. Я еле заставила её под утро лечь. Только… не кричи. И не ври ей больше. Витя кивнул. Пальцы дрожали. Он шагнул к двери, и сердце забилось так, будто он снова тот пацан из беседки, что впервые признался в любви. Ему предстояло самое сложное: снова стать честным перед той, ради которой он когда-то хотел изменить всю свою жизнь. В доме пахло жареными оладьями и теплом — так пахнет только утро в деревне. Едва Витя дошёл до кухни, как услышал детский смех — такой звонкий, что что-то внутри болезненно сжалось и тут же растаяло. За столом сидела его Анечка, уткнувшись в тарелку с оладьями, и хохотала над шутками Ваньки, сына Саши и Оли. Мальчишка гримасничал, изображая усатого дедулю, и Аня смеялась так, что аж щёки розовели. Витя, стоя в дверях, невольно улыбнулся. На миг показалось, будто никакой грязи в их жизни и нет — только дети, утро и тёплая кухня. Анечка, словно почувствовав его взгляд, обернулась и радостно протянула к нему ручки. Витя не раздумывал ни секунды — подхватил её на руки, прижал к себе, поцеловал в макушку. Маленькое тёплое тельце, запах муки и малины, смешной хохоток — всё это разрывала его изнутри любовью и виной одновременно. Он осторожно усадил её обратно, провёл по щеке и вышел из кухни, оставив детей под присмотром бабушки. Деревянная лестница жалобно скрипнула, когда он поднимался наверх. Дверь в комнату была приоткрыта. Витя вдохнул, будто перед прыжком, и тихо вошёл. Даша спала, свернувшись клубочком на диване, обняв себя за колени. Ресницы дрожали — будто в сне она всё ещё чего-то боялась. Витя присел рядом, долго смотрел, а затем едва-едва провёл пальцами по её щеке. Она вздрогнула — сон оборвался резко. Даша распахнула глаза, увидела его и будто закрылась. — Это всего лишь я… — тихо сказал Витя, виновато улыбаясь. Даша села, отодвинулась чуть назад и холодно спросила: — Зачем приехал? Витя опустил голову ей на колени — так, как делал только в самые трудные моменты — и глухо произнёс: — Прости меня. Я… да, я облажался. По-дурацки. Но, Даш… мы не могли оставить его живым. Он Валеру едва не убил. Даша устало вздохнула и резко встала, будто воздух рядом с ним давил. Подошла к окну, проговорила тихо, но каждое слово — как нож: — Как же вы мне дороги… Ты понимаешь, что творите? Ты понимаешь, что вчера ты мог не вернуться? Что вас не просто так заставили копать себе яму? Эта фраза ударила по нему, как плеть — «копать себе яму». Он сам едва пережил тот момент, но в её голосе прозвучал настоящий страх, тот, что она не показала при всех. — Понимаю, — сказал он, встал и подошёл к ней сзади. — Мы со всем разберёмся, Даша. Честно. — он осторожно обнял её за плечи. — Дай мне ещё шанс. Последний. Если я облажаюсь… можешь сама меня прибить. Она повернулась, смотря прямо в него — уставшая, красноглазая, но сильная. — Какой это шанс, Вить?.. Пятый? Десятый? И всё одно и то же. — В этот раз по-другому будет, — тихо ответил он. — Санька выиграет выборы и всё, мы легальные. Я на себе всё сейчас тащу, свою долю, Санькину, Валерину. А на Космоса рассчитывать бессмысленно. Он… ну ты знаешь. — он выдохнул. — Просто… я стараюсь, Даш. Ради нас. Ради Аньки. Она закрыла глаза, опустила голову, будто взвешивая все его слова, все прошлые клятвы, все его промахи. Витя наклонился и поцеловал её в висок: — Даш… поехали домой. Она подняла взгляд — уставший, но уже не такой отстранённый. — Не дай бог, Пчёлкин… ещё раз. — Она покачала головой. — Я за себя не ручаюсь. Витя тихо рассмеялся, облегчённо, почти мальчишески, и осторожно поцеловал её. Он знал: сегодня она ещё не простила. Но дала ему шанс. Тот самый, последний. И он поклялся себе — на этот раз не просрать его. Всю дорогу из посёлка до города в машине стояла мягкая, почти вязкая тишина. Только редкий скрип шин по насту и ровное дыхание уснувшей на заднем сиденье Ани. Даша смотрела в боковое стекло, будто пытаясь разглядеть в зимней белизне ответ на свои тревоги. Витя время от времени бросал на неё взгляд — осторожный, виноватый. Он чувствовал: да, она простила… но тонкая натянутая струна между ними ещё звенела. — Заедем в офис, — сказал он, сворачивая к центру. — Пару документов подпишу и поедем домой. Даша только кивнула. Он положил ладонь ей на колено, тепло, уверенно. — Даш… у нас же всё нормально? Она посмотрела на него устало, но мягко: — Всё хорошо, Вить. Я просто… переживаю, что будет дальше. — Дальше будет лучше, — сразу ответил он. — Хочешь… после выборов махнём куда-нибудь? На пару месяцев. Просто ты, я и Анька. Без всего этого. Она снова кивнула — но в глазах её тревога ещё не рассеялась. У офиса Аня как раз проснулась и сразу потянулась к отцу. Витя взял её на руки, прижал к груди, и девочка сонно уткнулась в его плечо. Даша невольно улыбнулась. Эти двое — её самые родные. Они поднялись по знакомым ступеням. Первым из кабинета вышел Саня — в пальто, с неизменной уверенной походкой. — О, Пчёлкины подъехали, — улыбнулся он. Следом почти вывалился Космос. Завидев крестницу, он засветился как новогодняя гирлянда: — Дай-ка сюда маленькую! Иди ко мне, радость моя! Витя глянул на друга подозрительно: — Космос… ты сегодня ничего не принимал? Тот вскинул руки, будто сдаваясь: — Чист! Как стекло! — и уже тискает Аню, а она заливается смехом. Когда-то они всей бандой спорили, кто будет крестным — и решили что он, Космос тогда так радовался, что неделю ходил будто окрылённый. С тех пор Аня для него — свет в окне. Даша смотрела на эту сцену — такую домашнюю, тёплую… и в то же время странную. Вот она — их семья. Добрая, шумная, смешная. Только у каждого за пазухой — пистолет. И за каждым — тень. — Пора тебе жениться, Космос, — поддела она. Он фыркнул: — Ага. Только на ком? Когда Витя наконец подписал бумаги, они попрощались и тихо вышли на улицу. Снежинки медленно опускались на волосы Даши, таяли на плечах Вити. Они сели в машину — и впервые за весь день рядом с ней Витя выдохнул свободно. Дом ждал их… А что ждёт дальше — знала только судьба. Спустя пару дней, когда напряжение между ними вроде бы растворилось, Даша и Витя наконец позволили себе просто… жить. Без страхов, без слов, без разборок. Анечка оставалась у его родителей на выходные, и весь дом будто стал принадлежать только им двоим. Утро тянулось лениво и сладко. Они лежали, укрывшись одним одеялом, вполголоса перешёптывались, будто боялись спугнуть это хрупкое счастье. Витя то и дело касался губами её виска, а Даша проводила пальцами по его щетине, улыбаясь своими тихими, домашними улыбками — такими, что он видел только в постели, когда она была полностью спокойна. — Знаешь, — шепнул он, притягивая её ближе, — Я бы так и не вставал. Даша хмыкнула, ткнулась носом ему в шею: — А кто вчера говорил, что он самый серьёзный мужчина в городе? — Так я серьёзно, — лениво отозвался он, — Серьёзно хочу полежать с женой. Она уже собиралась поддеть его ещё раз, но на тумбочке резко загудел телефон. Витя раздражённо выдохнул, протянул руку и посмотрел на экран. — Саня… — пробормотал он, всё ещё неподвижно лежа. — Вот же… Он принял звонок. Голос брата был возбуждённый, короткий, почти взволнованный. Пара фраз — и связь оборвалась. Витя на секунду застыл. Потом медленно повернулся к Даше. И вдруг — улыбка. Настоящая. Та, которую она не видела уже очень давно. Он схватил её за щёки, притянул и быстро поцеловал. — Даш… — выдохнул он, и в голосе было столько облегчения, что по коже побежали мурашки. — Жизнь налаживается. — Что? — Она сразу приподнялась на локтях. Витя провёл рукой по её спине и сказал почти торжественно: — Фил вышел из комы. Даша моргнула. — Серьёзно? — Серьёзно, — подтвердил он, уже вскакивая с кровати. — Он очнулся! Представляешь? Он даже засмеялся — редкий, светлый смех, который Даша обожала. Подхватил её за талию, прижал, поцеловал в щёку. — Одевайся, — сказал он, торопливо подхватывая с пола одежду. — Мы едем в больницу. Праздник же какой… брат снова жив. Даша смотрела на него — на его оживлённые глаза, на эту мальчишескую радость — и чувствовала, как и её собственное сердце становится легче. Пусть впереди ещё будут проблемы. Пусть ничего не закончено. Но в этой секунде — да, жизнь будто правда начинала налаживаться. В больнице Витя с Дашей вошли радостные, держась за руки. В палате возле Валеры уже сидела его жена Тома, рядом — Космос, Саша с Олей. Даша с улыбкой обняла Тамару, поддержала её. Тома светилась счастьем, в глазах — настоящая радость. Витя подошел к Валере, увидел, как друг смотрит на всех с благодарностью и лёгкой слезой в глазах. Несколько минут они сидели вместе, обмениваясь тихими словами поддержки, после чего ребята разошлись, оставив Валеру отдыхать. По дороге домой они заехали за дочерью. Немного посидели у родителей Вити, где мама, глядя на Аню, не без улыбки сказала: — Ане нужна сестричка или братик… Даша слегка смутилась, но Витя, держа Аню на руках, лишь подмигнул: — Мам, всё в процессе. Аня уже крепко уснула в машине а Витя положил руку на колено Даше — так он всегда делал — и нежно поглаживал её по ноге. — А может, действительно, нада братика сделать Анютке? — с улыбкой предложил он. Даша вскинула брови: — Нее! Витя рассмеялся, погладил её по щеке и тихо сказал: — Ну-ну, мы ещё вернёмся к этому вопросу. Остальные дни пролетели радостно и тихо. Даша впервые за долгое время почувствовала: возможно, всё действительно может наладиться. Наступил 1999 год. Воздух был морозный, и выборы приближались с каждым днём. Саша готовился стать депутатом, но Даша едва могла думать о политике. В другой ситуации она, может быть, поддержала бы его без колебаний, но сейчас каждый день казался последним — напряжение, страх, ощущение, что жизнь на грани. Даша сидела на кухне у родителей Вити. Аня приболела, и Даша решила, что вечером, когда будут объявлены результаты выборов, за дочкой лучше присмотрят бабушка с дедушкой, а не няня. Она наблюдала, как Аня играла с дедушкой в другой комнате, и чувствовала странную тревогу, будто предчувствовала надвигающуюся бурю. В голове всплывали воспоминания — их последняя ссора с Витей неделю назад, острые слова, недосказанные фразы, боль от того, что не смогли тогда понять друг друга. «Вечером Витя вернулся домой. Он шел тихо, с опущенной головой, казалось, что весь день тянулся в напряжении. Даша сразу это заметила. Подошла к нему, обняла, чувствуя, как его плечи дрожат. — Ты чего такой? Что-то случилось? — спросила она осторожно. Витя попытался натянуть улыбку: — Всё хорошо… Но Даша знала его слишком хорошо, чтобы поверить. Её взгляд стал строгим, почти пронзительным: — Вить, говори. Он замялся на секунду, потом медленно подошёл к столу и достал из кармана два загранпаспорта, аккуратно положил их перед ней. Даша подошла ближе, сердце начало биться быстрее. Она взяла паспорта в руки и открыла их. Имена и фамилии — чужие, липовые. Но фотографии её и дочери. Рядом лежали два билета на рейс Москва — Канада на 23 января, через три дня после выборов. — Что это значит?! — её голос дрожал, глаза наполнились тревогой. Витя подошёл ближе, аккуратно погладил её по щеке, встретил взгляд. Его глаза были мягкими, но внутри — стальная решимость. — Даш… чтобы не случилось после выборов, ты должна будешь улететь из страны с дочерью. И это не обсуждается. — Почему два паспорта? А ты? — слова срывались с губ, слёзы наворачивались на глаза. Витя тихо, почти шепотом, но уверенно, взял её руки в свои: — Дашенька, послушай меня. Так нужно. Я умоляю, ничего не спрашивай. Просто пообещай, что сделаешь это, если придётся. — Нет, Вить! Объясни! Почему фамилии липовые?! — её руки дрожали, глаза наполнялись слезами. — Пожалуйста, не упрямься сейчас. Это на случай, если что-то пойдёт не по плану. — Он держал её руки, не отпуская, его голос был тихим, но твёрдым. — А ты… — Даша почти шептала, с трудом сдерживая страх. Витя прижал её к себе, поцеловал в лоб, пряча глаза, чтобы она не увидела, как он лжёт: — Я приеду позже. Даш, это просто перестраховка. — Я никуда без тебя не поеду, понял?! — твёрдо сказала она, цепляясь за его руки. Витя едва сдерживал раздражение, голос наполнялся настойчивостью: — Ты можешь хоть раз сделать, как я прошу?! — Вить… я боюсь… — Тебе нечего бояться, — твёрдо сказал он. — Я любому откручу башку за тебя и за Аню. Даша улыбнулась сквозь слёзы: — Ты так говорил, когда мы только начинали… — А ты тогда меня отшила, — гордо сказал Витя. — Но вот я здесь и ты рядом со мной!» Она поняла, что это затишье. А грядущий взрыв, о котором он не говорил, уже надвигался. Утром Витя уехал ещё до начала выборов. Перед уходом он долго обнимал дочь, будто запоминая каждое мгновение. Потом обнял Дашу, молча, крепко, почти не отпуская. Поцеловал её с улыбкой на лице: — Не дрейфь, Пчелкина. Даша пообещала, что придет после выборов, или утром, если Ане будет плохо всю ночь. После она собралась и поехала к родителям Вити, с тревогой, но с надеждой, что всё будет так, как он обещал. Ближе к обеду раздался звонок. Даша узнала голос Вити и сразу почувствовала что-то странное — интонация была другой, напряжённой, будто за привычной уверенностью скрывалось что-то большее. Она насторожилась, сердце едва не подпрыгнуло. — Даш… как дочь? — голос Вити был тихим, сдержанным, но в нём сквозила усталость. — Она спит, — Даша с трудом сдерживала усталость и тревогу. — Температура снова поднялась… — Прости, — тихо сказал Витя. — Не смогу приехать. Даша сделала вдох, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. — Тогда лучше поддержи Сашу за меня, — сказала она, стараясь звучать спокойно. Перед тем как отключиться, Витя сказал что-то, что буквально врезалось в её сердце: — Я благодарен судьбе, что у меня есть ты. Есть наша дочь. Десять лет назад я и мечтать не смел о том, что ты станешь моей женой. А сейчас… ты рядом, и я безумно люблю тебя. Он не дал Даше ответить, просто отключился. Даша осталась с телефоном в руках, словно замороженная. Его слова звучали в её голове, каждый раз возвращаясь эхом: «я безумно люблю тебя…» Сломав паузу, она набрала Олю. — Всё из-за выборов, наверное, — попыталась успокоить её подруга. — Саша ничего не говорил, что должно что-то произойти… От Оли Даша узнала ещё кое-что: Саша сделал такие же паспорта, на случай, если что-то пойдёт не так. Это немного успокоило её разум, но глубоко внутри что-то продолжало болеть, сжимая грудь. Даже в этот момент, когда казалось, что всё под контролем, тревога не отпускала. Сердце Даши словно шептало: «Сегодня ещё ничего не закончилось. Завтра может всё перевернуться». И эта мысль была тяжёлой, как камень, который она носила с собой, пока смотрела на спящую дочь.