Финал часть 1

К одиннадцати вечера дом уже давно погрузился в полутёмный покой. За окном редкие фонари подмигивали сквозь морозную дымку, и тихий хруст снега под редкими шагами на улице казался глухим, чужим. Выборы закончились — по новостям уже вовсю рассказывали о победе Саши. Все радовались: комментаторы, операторы, толпы людей на улицах… Все, кроме Даши За весь день Витя больше не позвонил, ни после объявления результатов. Ничего. Ни звонка, ни сообщения, ни даже короткого «как вы?». И это было неправильно. Совсем неправильно. Он обещал. А Витя никогда не бросал слов на ветер, особенно когда речь шла о ней и дочери. Но Даша пыталась удержаться от паники. Убеждала себя, что всё в порядке, что просто там — суета, толпы людей, поздравления, шум, что ему сейчас не до телефона… что он вот-вот наберёт. Но внутри всё равно сжималось, как кулак. Аня уже давно спала в спальне, посапывая тихо, иногда всхлипывая во сне от остаточной температуры. Родители Вити сидели в гостиной, смотрели новости, обсуждали, как Саша уверенно шёл к победе, как это важно, как теперь «всё пойдёт по-другому». А Даша стояла на кухне, с телефоном в руках, будто боялась даже моргнуть — лишь бы не пропустить звонок.  Час назад звонила Оля. Голос у нее был радостный, но ровный. — Саша уже выехал за мной, — сказала она. — Я его жду. Не переживай, Даш… Витя с Космосом остались встречать гостей. Там толпы, суета… не до звонков сейчас. Но слова Оли, вместо того чтобы успокоить, легли тяжёлым грузом. Что-то в груди Даши заныло, будто предупреждая. Сердце стучало слишком громко, слишком резко, словно пытаясь пробить себе дорогу наружу. Она всё же решилась и набрала Витю. Один гудок. Второй. Третий. Потом обрыв. Даша даже не моргнула, сразу нажала на контакт Космоса. Тишина с другой стороны. Даже не гудок — как будто телефон отключён. Даша почувствовала, как по спине пробежал холод. Она машинально потянулась к сигаретам на столе, потому что руки дрожали. Хотела уже выйти на балкон, щёлкнула зажигалкой… Но остановилась. Вспомнила, что в доме его родителей. А они не терпели запах табака. Она положила сигареты обратно, медленно, почти аккуратно, словно боялась, что лишнее движение нарушит хрупкое равновесие. Подошла к окну. Прижала лоб к стеклу. Смотрела на ночной город — на огни, на редкие машины, на далёкий холодный свет. И впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему одинокой, потерянной. Но кухня оставалась тихой. И тишина эта была уже почти невыносимой. Дверной звонок прозвенел резко, слишком резко — будто ударил по нервам. Даша вздрогнула, телефон едва не выпал из пальцев. В соседней комнате тихо потрескивал телевизор, и послышался размеренный голос мамы Вити: — Сейчас, сейчас, иду… Даша замерла в кухне, едва дыша. Через полминуты — шорох, движение, приглушённые фразы, и вдруг — голос свекрови, негромкий, но странно напряжённый: — Дашенька… тебя… к тебе. В груди будто что-то провалилось. Она вышла в коридор — и остановилась. На пороге стоял Шмидт. Обычно уверенный, даже нагловатый, с ухмылкой — сейчас он был другим: напряжённая посадка плеч, руки скрещены, будто ему холодно, и выражение лица закрытое, каменное. Глаза — сухие, колючие, и Даша сразу поняла: что-то произошло. — Шмидт?.. — голос сорвался, получился тоньше, чем она хотела. — Даша, — сухо кивнул он. — Нам нужно ехать. Ни приветствия. Ни объяснения. Ничего. Мама Вити, чувствуя, что это не её разговор, тут же отошла в комнату, прикрыв дверь. Остался только холод прихожей и тяжёлое молчание между ними. У Даши в груди начало расти что-то ледяное. — Что случилось? — она шагнула к нему. — Шмидт… что случилось? Где Витя? Почему он не позвонил? Он… он же обещал… Она торопливо натягивала пальто, даже не чувствуя пальцев. Шмидт слегка отвернулся, делая вид, что помогает открыть дверцу шкафа, но Даша увидела: он избегает её взгляда. У неё закружилась голова. — Шмидт… — тихо, почти шёпотом. — Скажи мне. Он сжал губы в тонкую линию, как человек, который боится, что если откроет рот — произойдёт что-то непоправимое. — Всё в порядке, — сказал он ровно, но голос предательски дрогнул. — Просто… нужно ехать. Пожалуйста. Пожалуйста. Он никогда так не говорил. Даша застыла, пальто наполовину застёгнуто. В горле встал ком. — Где Витя? — повторила она медленно, по слогам. — Где. Витя. На миг Шмидт закрыл глаза — словно от боли. Но снова ничего не сказал. Этого молчания оказалось достаточно. Коридор качнулся. Воздух стал густым, как вода. Даша почувствовала, как резко обожгло жаром — от страха, от догадки, от того, что ни один живой, здоровый муж не отправил бы вместо себя Шмидта — молчаливого, бледного. Она даже не заметила, как натянула ботинки и выбежала за дверь. Шмидт шёл рядом, шаг в шаг, но будто где-то далеко — как тень. На улице было тихо. Снег падал медленно и мягко, и от этого всё казалось ещё страшнее. Как будто ночь сама пытается смягчить что-то ужасное. Шмидт открыл перед ней дверцу машины. Даша села, сердце стучало так громко, что она слышала его в висках. — Шмидт… — уже еле дыша. — Если с ним… если хоть что-то… Он сел за руль. Провёл ладонью по лицу. Завёл машину. И весь этот момент — тишина. Глухая. Нестерпимая. Он так и не ответил. И этим ответил на всё. Машина тронулась. А у Даши внутри будто сорвался тормоз — и душа поехала вниз, в холодную пустоту, из которой уже не вылезти прежней. Машина едва успела сбросить скорость у офиса, как Даша рывком распахнула дверь — даже не закрыла её. Воздух ударил в лицо ледяным, режущим потоком. Она почти бежала, не глядя по сторонам, не замечая десятков людей, столпившихся у входа: сотрудники, какие-то знакомые лица, кто-то из охраны. Все смотрели куда-то в одну сторону, но никто ничего не говорил — тишина была плотная, будто натянутая ткань, готовая лопнуть при малейшем звуке. Она увидела машину брата и решительно пошла к нему, ускоряя шаг. Саша стоял с Олей; у него было каменное лицо, ненормально бледное. Увидев Дашу, Саша сразу шагнул ей навстречу. Оля только тихо шепнула: — Давай… я с ней поговорю… Но Саша лишь отрицательно покачал головой — сам. Сам должен. И пошёл. Даша не сбавляла шаг, её дыхание стало прерывистым, как будто она бежала несколько километров. — Где Витя? — спросила она, ещё не докоснувшись до брата. Но голос дрогнул. — Саша, что происходит? Почему Витя не звонит? Что случилось?! Саша перехватил её за плечи, останавливая. Даша попыталась вырваться: — Ответь мне!!! Его пальцы дрожали. Он смотрел на неё тяжёлым взглядом — взглядом человека, который держит на языке слова, способные разрушить мир собеседника. Он открыл рот, но первое дыхание сорвалось. Только потом — тихо, хрипло: — Даш… И он отвёл взгляд в сторону. Даша проследила за его глазами — медленно, будто движение происходило в вязком воздухе. И увидела. Машину «скорой» дальше. Красные огни, отражающиеся в лужах. Людей, стоящих полукругом. И на асфальте — два тела, накрытых наполовину куртками. Мокрый снег впитывал в себя кровь, растекаясь темными разводами. Холод прошёл по всем нервам сразу, как электрический разряд. На миг она будто потеряла слух — все звуки отдалились. Затем она вырвалась у Саши настолько резко, что он едва не упал. И побежала. Она не чувствовала ног, воздуха, холода. Только одно — надо дойти до него. К нему. К Вите. — Даша! — крикнул брат, но она не слышала. Остановилась она лишь в полшага от того места. Тело. Его тело. Витя лежал на спине. Лицо было наполовину закрыто тенью, но Даша узнала бы его всегда — в любом состоянии. Его рука, та самая, что всегда ложилась ей на колено в машине, была вывернута под странным углом. На куртке — кровь. Рядом — неподвижный Космос. Мир провалился. — Н-нет… — сначала шёпотом. Еле слышно. А потом, как будто кто-то сорвал внутри стопор: — НЕ-Е-Е-ЕТ!!! ВИТЯ! — крик так ударил по тишине, что несколько человек обернулись. Она упала на колени — прямо в кровь, даже не заметив. Руки протянулись сами, дрожащие, не принадлежащие ей. — Витенька… — Даша едва выговорила, пальцы коснулись его щеки, холодной, неестественной. — Родной… пожалуйста… Она провела рукой по его волосам, пытаясь убедить себя, что он просто спит. Что сейчас откроет глаза… улыбнётся… скажет что она дурашка, что опять испугалась зря… Но он не шевельнулся. И тогда крик стал другим — звериным, разрывающим. Болезненным до хрипа. — ВИТА! ВСТАНЬ!!! — она пыталась подтолкнуть его, взять за плечи. — ВИТЯ, ПОЖАЛУЙСТА! — её голос ломался, превращаясь в кашель и рыдания. — Я ТЕБЯ ПРОШУ… ВИТЯ… Саша подскочил первым. Попытался мягко оттащить её, но она вцепилась в мужа так, будто могла его удержать от вечности. — Даша… — он шептал, — Дашенька, прости… прости… Она отталкивала его, кричала, рвала воздух руками: — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ К НЕМУ! САША, ПУСТИ!!! Её тело тряслось, как в лихорадке. Она уже не стояла — просто обмякла, повиснув на руках брата, крича и плача, будто на одном дыхании. Шмидт оказался рядом почти мгновенно, будто вырос из темноты. — Увези её, — коротко бросил Саша, не отрывая взгляда от сестры. — Сейчас же. И Олю тоже. Оля стояла чуть поодаль всё это время, закрыв рот ладонью, с расширенными от ужаса глазами. Она боялась даже вдохнуть — в голове всё ещё звучал крик Даши. Когда Дашу подняли на ноги, она попыталась снова рваться вперёд, но сил уже не было — только тихие, рваные рыдания. Оля обняла её, поддерживая, прижимая к себе. Теплота подруги была единственным, что в тот миг не казалось мёртвым. И они пошли к машине Шмидта — медленно, словно мир вокруг стал вязким, как густой туман. Даша всё оглядывалась назад. На то место. Где остался её Витя. Как они ехали обратно — Даша не помнила. Всё будто провалилось в густой туман: лица, звуки, слова. Машина качала её из стороны в сторону, но она этого не ощущала. Только какая-то тёмная тишина стучала внутри, там, где ещё час назад кричало сердце. Оля сидела рядом и крепко прижимала Дашу к себе, что-то шептала — тёплые, нужные слова, но до Даши они не доходили. Они распадались в воздухе на бессмысленные звуки, как дождь, который слышишь, но не понимаешь. Лишь когда машина медленно притормозила, словно боялась разбудить ночь, Даша моргнула и очнулась. Пустым стеклянным взглядом посмотрела вперёд — и поняла, где они. Дом родителей Вити. Свет в окнах. Тени за занавесками. То место, куда Витя всегда входил громким шагом, с улыбкой, с протянутыми руками к своей дочке и тёплым поцелуем к ней. Теперь — мёртвое, чёрное пятно в груди. — Даш… — тихо позвала Оля. Но Даша словно не слышала. Только качала головой, всё быстрее, словно могла этим отменить реальность. — Нет… нет… — губы дрожали, слова вырывались сами. — Я не могу сейчас смотреть на них… Я не могу им сказать… я не могу… Слёзы снова подступали, но она держалась. Шмидт вышел из машины. Тяжёлые шаги. Тишина. Стук закрывшейся двери подъезда. Даша сидела неподвижно, будто её тело стало из камня. Только дыхание — резкое, срывающееся. Время тянулось, как глубокая ночь без конца. Может, час. Может, два. Никто не смел её торопить. Когда Шмидт вернулся и сел за руль, по его лицу стало ясно всё — он сообщил. Родители уже знают. И Оля знала это тоже — по тому, как у него дрогнула скула, как он отвернулся, чтобы не встретиться с Дашиным пустым взглядом. Но она не сказала ни слова. Только держала Дашу за плечо, поглаживала по волосам, шептала тихо: — Дашенька… держись… дыши… мы рядом… ты не одна… И вдруг — словно кто-то внутри щёлкнул выключателем — Даша подняла руку, толкнула дверь машины и вышла. Не оглядываясь. Не плача. Просто шла — как человек, который принимает смертный приговор. Оля хотела пойти за ней, но Даша подняла ладонь, даже не повернув голову: — Я сама. И исчезла в подъезде. Каждая ступенька вверх отзывалась болью в коленях, в груди, в голове. Как будто поднималась не по лестнице, а через слои собственной души — туда, где больше не осталось света. Она открыла дверь медленно, будто боялась услышать — но услышала. В соседней комнате плакала мама Вити. Тот самый тихий, надломленный плач матери, которая потеряла своего ребёнка. Звук, который режет воздух, ломает кости, вырывает внутренности. Звук, от которого мир становится другим, прежним никогда уже не будет. И голос Павла Викторовича — хриплый, сдерживающий собственную боль: — Тише… тише… держись, родная… Даша закрыла дверь за собой, шаг сделала, второй — и внезапно её ноги подкосились. Она сползла по стене, как будто сила ушла из тела. Прижала руки к лицу и тихо, едва слышно, заплакала. Без крика. Без слов. Будто её душа плакала, а тело просто повторяло. Павел Викторович вышел из комнаты. Он увидел её — маленькую, сломленную, сгорбленную у стены. И на секунду его лицо исказилось — боль от потери сына прошла через него, но он собрал себя. Рядом с ней присел. Осторожно, как с ребёнком, положил руку ей на спину. И обнял. А Даша зарыдала громче, глубже — будто в его объятиях ей наконец позволили сломаться. И он держал её крепко, так, как держат тех, кто падает. — Тихо, доченька… тихо… — шептал он дрожащим голосом. — Бог дал, бог взял… держись, девочка… держись… Он говорил эти слова, потому что должен был держаться сам — ради своей жены, ради нее, его невестки, потерявшей мужа. Ради внучки, которая не увидит больше папу. И в эту ночь в этой квартире, где обычно пахло пирогами и смехом ребёнка, две женщины и один старик держались за жизнь, которая рухнула. P/S: я знаю многие хотели чтобы Витя был жив❤️ но это еще не конец)