Финал 2

P/S: думала что вмещу все в одну главу снова. Но! Это еще не конец) Даша не помнила, как наступило утро. Последнее, что осталось в памяти — как она сидит на холодном полу у двери, слышит сдавленный плач матери, и тяжелое, почти надломленное дыхание Павла Викторовича. А затем — провал. Тишина. Пустота. Она словно проснулась в другом мире. Павел Викторович мягко, почти неслышно, коснулся её плеча. Она вздрогнула — не от страха, а от того, что тело еще жило, а внутри уже ничего не было. — Доченька… Пойдём, — тихо сказал он. Он бережно поднял её, как будто она была из стекла, и помог дойти до кухни. Даша села на стул, руки бессильно легли на колени. Она не плакала. Слёзы закончились ещё ночью — будто больше их не существовало в природе. Павел Викторович открыл холодильник, достал бутылку водки. Руки у него дрожали — но он держался, держался так, как держится человек, потерявший всё, но обязан быть опорой тем, кто рядом. Он налил себе стопку, выпил залпом. Глухо выдохнул. А потом налил Даше. — Надо, — тихо сказал он, не глядя ей в глаза. Даша послушно взяла рюмку и выпила. Водка обожгла горло, но она этого не почувствовала. Она не почувствовала вообще ничего. Будто все нервы и эмоции в одну секунду сгорели, оставив после себя только пепел. Когда в коридоре послышались шаги, Даша даже не подняла головы. На кухню заглянула Катя — бледная, с распухшими глазами, держа на руках сонную Аню. Девочка тихонько прижималась к ней, не понимая, почему вокруг все шепчут, и почему дома пахнет так… тяжело. — Даш… я заберу Аню, ладно? — голос Кати дрогнул. — Ей… ей не нужно видеть это. Даша чуть кивнула, даже не посмотрев на дочь. Потому что одно только прикосновение ребёнка могло разобрать её на части. Она знала: если сейчас посмотрит в эти глаза — увидит Витю. Услышит его смех. Почувствует его ладонь на своей спине. И от этого не выдержит. Катя тихо ушла. А Даша так и осталась сидеть. Пустая. Безмолвная. Солнечный луч пробился в окно, упал на стол, осветил почти пустую бутылку и открытую пачку сигарет — Павел Викторович положил их ещё утром, думая, что ей станет легче. Но Даша даже не коснулась. Она подняла голову. Посмотрела на часы. Девять утра. Стук секундной стрелки казался громче, чем вчерашний крик в ночи. Даша медленно встала. Каждое движение отдавалось болью — не в теле, нет, а где-то внутри, где раньше была жизнь. Теперь там зияла чёрная дыра. Она вышла в прихожую. На автомате натянула пальто. Сапоги даже не снимала — всё ещё были на ней, в засохших бурых разводах. В его крови.  Дверь в комнату родителей Вити тихо приоткрылась. Павел Викторович вышел, серый, постаревший на десять лет за одну ночь. — Доченька… ты куда? — спросил он уставшим голосом. Даша попыталась собрать внутри себя хоть какое-то подобие слов. — Я… я сейчас приеду, — выдохнула она. И вышла, не оглядываясь. Не потому что не хотела. А потому что, если бы оглянулась — упала бы на пол и больше не смогла бы встать. Она спустилась по лестнице. Каждый шаг отдавался в ушах, как удары пустого сердца. И вышла в холодное, серое утро — такое же мёртвое, как и всё вокруг неё. Даша сидела в машине, будто окаменев. На стекле медленно сползала капля талого снега, расплывалась и исчезала, как и всё вокруг неё. Она почти не моргала — просто смотрела вперёд, на пустынную улицу, словно пытаясь вспомнить, как дышать. В нескольких метрах позади, в припаркованной «Волге», двое мужчин наблюдали за ней через запотевшее стекло. Один с сигаретой, другой с телефоном в руке. — Саш, она куда-то едет, — коротко сказал тот, что с телефоном. Ответ был мгновенный: — Проследи. И потом доложи. Мотор «Волги» загудел почти беззвучно. Они тронулись следом, не приближаясь, не отставая. Даша ехала медленно, бездумно. Поворот… ещё один… она не смотрела на дорогу — машина будто сама знала куда ехать. Когда перед ней появилось белое здание с вывеской «Патологоанатомическое отделение. Морг», сердце болезненно сжалось. Она вцепилась в руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. За ней тихо остановилась «Волга». — Саш, она приехала к моргу, — сообщил наблюдатель. На том конце тишина на секунду стала тяжелее металла. — Не пускай её туда. Я уже еду. Шмидт чертыхнулся, бросил сигарету в снег и резко вышел из машины. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел, как Даша всё ещё сидит внутри своей машины — маленькая, согбенная, будто потерянная в собственном теле. Минут десять она не шевелилась. Только потом, будто приняв решение на уровне смерти и жизни, открыла дверь и вышла. Шмидт сразу сделал шаг вперёд, став прямо у входа. Даша остановилась перед ним. Голова опущена. Плечи дрожат, но в голосе сталь: — Шмидт… пропусти меня. Он выдохнул тяжело, как человек, которому поручили самое ненавистное в его жизни дело. — Даш… тебе туда не нужно. Не стоит. Поверь мне. — Я сказала… — она подняла глаза. Они были пустые, как у человека, которому уже нечего терять. — Отойди. И, не дожидаясь, пока он выполнит просьбу, она оттолкнула его плечом — неожиданно резко, неожиданно сильно — и пошла внутрь. Шмидт выругался тихо, зло, но бессильно — догнал её. Даша прошла через стойку регистрации, даже не повернув головы. Женщина в белом халате что-то хотела сказать, но, увидев взгляд Шмидта и его короткий жест «свои», осеклась. Стук её каблуков разносился по длинному, холодному коридору. Шмидт шел позади, не смея тронуть её, только повторяя в голове один и тот же приказ Саши — не пустить. Но уже было поздно. Даша шла туда, где рушится последняя опора. Шла, как будто знала: назад дороги нет. Даша постояла перед дверями несколько секунд — словно собиралась с последними силами. Тяжёлые, холодные дверные створки будто сопротивлялись, когда она потянула их на себя, и этот усилившийся вес казался символичным. Шмидт стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но готовый в любой момент подхватить её, если она упадёт. Когда Даша переступила порог, ею словно ударило ледяным воздухом. Внутри пахло хлоркой, металлом и тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает там, где жизнь уже не живёт. Её дыхание сбилось. Перед ней — четыре гроба. Один из них… она знала. Она почувствовала, не увидела — почувствовала: там Витя. Она сделала шаг вперёд, но вдруг услышала за спиной тяжёлые быстрые шаги. Знакомый звук — когда Саша злится, волнуется и спешит одновременно. — Зачем ты сюда приехала, Даша? — его голос прозвучал резко, почти строгим приказом. Но она будто не слышала. Мир вокруг словно сузился до одной точки — до того гроба. — Открой мне его гроб, — прошептала она, не поворачивая головы. — Я хочу его увидеть. Саша подскочил к ней, развернул её за плечи, заставив посмотреть ему в глаза. Его лицо было серым, уставшим, в глазах — боль, которую он старательно прятал. — Даш, не стоит. Ты только хуже себе сделаешь. — Саш… — её голос сорвался, стал еле слышным, — я хочу его увидеть. Ещё немного… хоть чуть-чуть… побыть рядом… пожалуйста… Саша вздохнул — тяжело, обречённо. — Витя не хотел бы, чтобы ты видела его таким. Пожалуйста… пойдём. — Так пусть он встанет и сам скажет мне это! — выкрикнула она неожиданно резко, срываясь на истерику. Саша не выдержал. Обнял её за плечи, развернул и почти вынес из помещения. В коридоре он плотнее прижал её к себе, стараясь удержать от падения и от собственного отчаяния.  Даша всхлипывала, захлёбываясь слезами: — Я не смогу без него, Саш… не смогу… Я же говорила… говорила вам всем, что это так и кончится… Он гладил её по голове, губы сжаты, голос едва слышный: — Ты должна быть сильной. Ради дочери. Слышишь? Она не слышала — только шептала в пустоту: — Витя… я не могу… Витя… Саша почувствовал, что у неё начинается истерика, и напрягся. — Где Аня? — спросил он резко. Даша не ответила. Даже не моргнула. — Где Аня, Даша?! — голос брата сорвался на крик. — Мать твою, скажи мне, где твоя дочь сейчас?! — Катя… Катя её забрала… — выдохнула она наконец. Саша шумно выдохнул, закрыв на секунду глаза. Потом взял её за руку и почти вывел на улицу. На мостовой холодно и пусто. Саша развернулся к ней: — Сейчас ты поедешь домой. Умоешься. Придёшь в себя. И начнёшь готовиться к завтрашним похоронам. Ты меня поняла? Она молчала. — Ты меня поняла?! — голос его стал жёстким. Даша медленно кивнула. Саша махнул рукой — недалеко стоял Шмидт. Тот сразу подошёл. Саша всунул ему ключи от Дашиной машины, вынутые из её кармана. — Отвезёшь её домой. И проследишь, чтобы она не вышла до завтра из дома. Понял? Шмидт кивнул. Лицо его было каменным. Даша стояла, словно вырезанная из льда. Саша наклонился к ней, его голос стал тихим, почти шёпотом: — Что бы завтра ни случилось на похоронах… знай это не правда. Даша наконец подняла глаза. Они были пустыми, красными, сломанными. — Саш… что происходит?.. — Все потом, Даш. Потом. Он подвёл её к машине и аккуратно усадил на пассажирское сиденье. Шмидт сел за руль. Саша наклонился, поцеловал сестру в лоб. — Ты должна быть сильной. Ради него. Он закрыл дверь — и машина тронулась, увозя Дашу прочь, оставляя за собой ночь, боль и непонятное обещание: «Это не правда». Шмидт тихо придержал дверь, пропуская Дашу в дом. Их дом. Дом, где ещё вчера утром звучал его смех, где он, сонный, ставил чайник, а она ворчала, что он опять рассыпал кофе мимо банки. Чашки всё ещё стояли на столе — нетронутые, холодные, как будто ждали их двоих… как будто ничего не случилось. Даша смотрела на них долго, будто не понимая, что видит. Мир вокруг словно провалился в туман. Ноги были ватные, руки дрожали. Она прошла мимо Шмидта, не глядя, и почти на ощупь дошла до ванной. Там, закрыв за собой дверь, она просто опёрлась о раковину. Несколько минут. Может, больше. Она не знала. Потом начала срывать с себя одежду — ту самую, пропитанную ночной сыростью, страхом, кровью. Она бросала вещи прямо на плитку, как будто хотела избавиться от всего, что связано с той ночью. Душ включился, вода ударила по плечам, по лицу, по волосам — горячая, обжигающая. Но она не чувствовала тепла. Она стояла неподвижно, пока вода не начала остывать. Мысли путались, словно кто-то перематывал плёнку её памяти: голос Вити, его руки, смех, Аня, звонок от Саши, крик… гроб… кровь… его лицо… или то, что она боялась увидеть. Когда она вышла из ванной, в одном полотенце, её шаги были механическими. Она направилась в их комнату — туда, где ещё вчера он обнимал её, прижимая утром к себе, чтобы она не вставала. Комната была такая же, как утром того дня. Всё на своём месте, будто он вот-вот войдёт. На кровати лежала его рубашка — та, которую он снял накануне вечером, бросив как обычно, одним движением руки. Даша остановилась. Не дышала. Не моргала. Просто смотрела. Потом медленно подошла, взяла рубашку обеими руками, словно хрупкую вещь, прижала к лицу и вдохнула. Его запах. Его тепло. Его присутствие. На миг — всего на миг — мир перестал рушиться. Она обняла рубашку, словно это были его плечи, его руки. Сжала так сильно, что побелели пальцы. Потом тихо, без сил, опустилась на кровать. Натянула рубашку на себя, как защиту, как напоминание, как последнюю живую ниточку, связывающую её с ним. Рубашка была велика, рукава свисали, но она обхватила себя за плечи, пытаясь удержать остаток тепла. Она легла на его сторону кровати, где простыня ещё помнила его изгибы. Лежала, глядя в окно. Слёзы текли сами — она не замечала. Она почти не моргала. Просто дышала. Просто была. Воспоминания накатывали волнами — их свидание, как он держал Аню, смеялся, готовил ей завтрак, как говорил ей «Даш, всё будет хорошо», как обнимал её в те ночи, когда она боялась будущего. Теперь будущего не было. Только рубашка. Только его запах. И пустота, которая медленно, беспощадно поглощала её изнутри. Даша почти не помнила, как пережила те  сутки. Время будто превращалось в плотную серую кашу, в которой она лишь механически перемещалась из комнаты в комнату. Сон, еда — всё стало ненужным, пустым. Она снова и снова ловила себя на том, что слушает тишину, будто ожидая шагов… его дыхания… его голоса. Но дом был мёртво тих. Утром в дверь тихо постучали. — Пора, — сказал Шмидт, чуть приоткрыв дверь в их с Витей комнату. Даша даже не повернула головы. Просто медленно поднялась, будто кто-то дёрнул невидимые нити. Оделась так же — бездумно, не чувствуя ткани на теле. Шмидт мельком посмотрел на неё — бледную, с пустыми глазами — и сжал челюсть. Он хотел что-то сказать, но понял: сейчас слова — пепел. — Тебе бы хоть немного поесть, — тихо произнёс он. Даша лишь едва качнула головой. Нет. Ничего не влезет. Не нужно. Дорогу до кладбища она не запомнила — только куски: чёрные машины, чужие лица, тяжёлый воздух. Она механически вышла, и Шмидт шагал рядом, почти незаметно, чтобы она не упала. Когда Даша подошла к родителям Вити, мама едва удержалась на ногах — и всё же обняла её, сжала так крепко, будто Даша была единственным, что удерживает её от падения в пропасть. — Доченька… — прошептала она сквозь слёзы. Но Даша была каменной. Ни слова, ни звука — только пустой взгляд на закрытый гроб. С другой стороны тихо стояла Катя. Бледная, с красными глазами. Она мягко коснулась плеча Даши. — Анечка с няней… не волнуйся… Даш, Ане нужна мама, слышишь? Но всё словно проходило сквозь толщу воды. Даша не слышала, не чувствовала. Лишь смотрела туда, где лежит её Витя. Её всё. Мир будто перестал существовать. И вдруг — крик. Пронзительный, дикий, такой, что по кладбищу прокатился гул. — Белова убили! По дороге! Машину взорвали! Все… все погибли! Слово «все» будто повисло в воздухе. Катя вскрикнула и закрыла лицо руками. Бабушка Оли пошатнулась и пронзительно завизжала: — Оленька! Господи… моя девочка… Люди вокруг зашумели, кто-то сел прямо на землю, кто-то звонит в телефоны дрожащими пальцами. Но Даша стояла неподвижно. Она даже не повернула головы. Внутри не осталось ничего. Ни слёз — они закончились ещё в морге. Ни ужаса. Ни удивления. Смерть Саши, смерть его семьи — всё это было как будто далеко, за каким-то плотным стеклом. Её собственная боль оказалась такой всепожирающей, что больше не помещало в себя ничьей. Она просто смотрела на гроб. Словно если сделает шаг — рухнет мир. Шаг — и её тронет реальность. Шаг — и она признает, что он действительно ушёл. Шаг — и жизнь рухнет окончательно. Но Даша стояла, как статуя, и холодный ветер трепал пряди её волос, будто пытаясь донести до неё, что мир изменился. Не исправить. Не вернуть. Она больше не дышала. После похорон, когда все разошлись по домам, квартира родителей Вити стояла будто огрушённая. Тяжёлые тени легли на стены, на окна, на сердца — казалось, даже воздух в квартире стал плотным и тяжёлым от горя. На кухне тихо потрескивала свеча, которую зажгла мама Вити — она не сказала ни слова, просто прошла мимо, поставила и ушла. Даша сидела за столом, не меняя позы уже несколько минут. Спина прямая, руки сложены перед собой, взгляд потерянный, пустой — как будто она смотрела сквозь стены, людей, время. Внутри неё всё обрушилось, но она даже не могла этого осознать. Слёз больше не было — организм словно исчерпал ограниченный запас. Каждый человек, которого она любила, погибал один за другим. Саша… Хмурый, строгий, резкий — но всегда рядом. И его больше нет. Как и Оли. Как и Вити — того, чьи руки ещё недавно обнимали её по утрам. Катя тихо вошла на кухню с сонной Аней на руках. Девочка, едва увидев маму, потянулась к ней: — Мама… папа… мама… папа… И эти два маленьких слова, повторённые детским голоском, били Дашу словно ножом. Она аккуратно взяла Аню, посадила к себе на колени, прижала к груди. Но лицо её не дрогнуло. Только глаза — но и те оставались сухими. Катя села рядом, опустив голову. Бабушка Оли тихо всхлипывала, но Даша будто не слышала ничего. Папа Вити наливал всем по рюмке — уже не чокались, просто молча пили, вспоминая всех, кого потеряли. Тишина стояла такая плотная, что казалось — вот-вот треснет. И Даша эту тишину разрушила. — Завтра я улетаю. — Голос её был ровным и пустым, будто говорил кто-то другой. — Мы с Аней… улетаем в Канаду. Катя резко подняла голову: — Дашка… не дури. Ты же в таком состоянии… Ты там одна. Зачем? Давай подумаем. Давай хоть переждём… Даша медленно покачала головой. Не споря. Просто — констатируя неизбежность. — Кать… — она выдохнула. — Он хотел этого. Витя говорил… если что-то случится чтобы я увезла Аню. Он будто знал. Будто чувствовал. Мама Вити закрыла лицо руками и тихо заплакала. Папа, напротив, выпрямился, будто принял решение за всех. Он подошёл, положил руку Даше на плечо — крепко, по-отцовски. — Так будет правильно, доченька. — Голос его дрогнул, но он взял себя в руки ради неё. — Уезжай. Там ты начнёшь всё заново. И мы всегда будем рядом, всегда будем ждать вас. Всегда. Даша кивнула — медленно, будто соглашаясь с приговором. Она посмотрела на Аню, погладила её по головке. Девочка снова сказала: — Папа? И только тогда Даша впервые за всё время закрыла глаза и тихо вдохнула — как будто боль внутри стала настолько огромной, что даже тело на секунду не выдержало её тяжести. Но слёз не было. Только решение. Завтра — она уедет. Потому что здесь умерло всё. А она должна жить — за себя, за Аню, за Витю. Уже под вечер следующего дня, когда дом родителей Вити погрузился в непривычную тяжесть тишины, Даша вышла из его комнаты. На ней была та же сдержанная, почти холодная собранность, с которой она прожила последние сутки. Но внутри — все та же глухая боль, не стихшая ни на миг. Она знала: она не исчезнет никогда. Можно лишь научиться жить рядом с ней… или не жить вовсе. Сейчас только Аня удерживала её на поверхности. Даша не спала всю ночь — просто сидела рядом с кроваткой, слушала дыхание дочери и прижимала к себе маленькую ладошку. И только эта теплая крохотная рука не давала ей окончательно провалиться в пустоту. Под вечер Шмидт приехал за ними. Он вошёл тихо, будто боялся разрушить зыбкий покой, и так же молча помог донести вещи. У дверей Даша обняла родителей Вити. Мама плакала, пряча лицо у Дашиного плеча, а отец едва держался, сжимая губы: — Дочка… Мы будем ждать. Всегда. Даша лишь кивнула — она не могла произнести ни слова.  По дороге в аэропорт она неожиданно попросила: — Шмидт… заедь к нашему дому. Он молча повернул. Это «наш дом» резануло его — слишком живым и неправильным оно звучало теперь. Оставив Аню в машине, Даша поднялась в квартиру. Шла уверенно, почти механически, будто выполняя давно прописанный план. В спальне всё было так же, как и в тот день — кровать не застелена, его рубашка на спинке стула. Воздух всё ещё пах им. Она открыла ящик стола, не колеблясь. Достала две обручальные кольца — их кольца. Сжала в кулаке так сильно, словно пыталась вписать металл в кожу. Положила в карман. Задержала взгляд на фотографии, где они с Витей смеются на фоне ночного города… но фотографию не взяла. — Ничего, — прошептала она себе. — Ничего мне больше не нужно. Ни одежды. Ни вещей. Ни прошлого. Только паспорт на новую фамилию. И кольца. Дорога до аэропорта прошла под звуки работающего двигателя и дыхания Ани. Даша смотрела в окно, но не видела города — только обрывки памяти, которые снова и снова били по ней изнутри. Шмидт время от времени бросал взгляд в зеркало, но не спрашивал — не сейчас. Перед самым рейсом он обнял её — крепко, по-своему неловко, будто боялся, что она рассыплется прямо в его руках. Потом опустил взгляд на маленькую Аню и мягко потрепал девочку по голове. И стоял, пока Даша не прошла в зону посадки. Стоял, пока самолёт не поднялся в воздух и исчез за облаками. Только тогда он выдохнул, набрал номер и сказал коротко: — Она улетела. В самолёте, когда шум двигателей стал ровным и бесконечным, Даша уже не могла держать себя в руках. Она тихо расплакалась, прижимая к груди Аню. Девочка смотрела на мамино лицо, потом ткнула пальчиком в окно, в темное небо, и радостно сказала: — Папа там! Даша закрыла глаза, на мгновение задержала дыхание и кивнула. — Да, Анечка… Папа там. К ним подошла стюардесса: — Вам плохо? Может, помочь? Даша покачала головой: — Нет… Всё хорошо. И снова уткнулась лицом в мягкие светлые волосы дочери — единственное, что ещё связывало её с жизнью. Самолёт приземлился, и Даша осторожно вышла, держа Аню на руках. На плече болталась лишь небольшая сумочка — больше ничего, кроме них двоих, не было. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как тяжесть последних дней буквально давит на грудь. Каждый шаг давался с усилием, как будто ноги подкашиваются от усталости и тревоги. Но едва она сделала пару шагов, как её остановили. Двое мужчин спокойно, но настойчиво попросили пройти с ними. — Зачем? — спросила Даша, сжимая дочь так, будто через это могла удержать себя на плаву. — Проверить ваши документы, — прозвучало сухо. Сердце стукнуло быстрее. Она напряглась, но, не споря, последовала за ними, ощущая, как холод проходит по всему телу. Они подошли к двери с надписью «Администратор». Даша ощутила, будто воздух вокруг стал тяжелым и липким. Она снова спросила: — Зачем мы здесь? Администратор хотел что-то ответить, но его перебил знакомый мужской голос: — Командир, дальше я сам. Даша замерла. В глазах мелькнуло недоумение, потом — вспышка злости. Она резко обернулась. И застыла. Перед ней стоял Саша. Живой. Тот, о котором вчера говорили как об умершем. Сердце словно перестало биться. — Гад… ты Белый, — выдохнула она, голос дрожал от смеси злости, облегчения и шока. Саша подошёл, не говоря ни слова, и обнял её. Тепло его рук пробило холод, который обволакивал Дашу с того момента, как она вышла из самолёта. Она прижалась к нему, ещё держа дочь на руках, всхлипывая, не в силах контролировать эмоции. — Так нужно было… Тише, — прошептал он. — Сейчас всё хорошо. И в этом тихом шёпоте, полном уверенности и защиты, Даша почувствовала, что, несмотря на весь хаос и потери, они всё ещё вместе. На этот момент — и она, и Аня — были в безопасности. Даша отстранилась от брата и с дрожью в голосе спросила: — Где… где Оля? — В безопасности, — спокойно ответил Саша. — Мы скоро туда поедем. Он взял Аню на руки и повернулся к Даше, глаза его были полны тревоги. — Даш… мы сейчас зайдём в этот кабинет. Пойми, так нужно. — Саш… ты меня пугаешь… — голос дрожал, а сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. — Спокойно, Даш… — тихо сказал он. — То, что ты сейчас там увидишь… не пугайся, хорошо? Даша неуверенно кивнула. Она ощущала, как ноги подкашиваются, как будто сама земля исчезает под ними. Саша открыл дверь кабинета администратора и вошёл первым. Даша за ним, с осторожностью, почти механически, делая шаг за шагом. Сердце пустило удар, и время словно растянулось. Даша подняла глаза — и замерла. — Витя… — тихо выдохнула она, и мир вокруг потонул в темноте. Она рухнула, ноги не держали. Но вдруг почувствовала сильные руки, которые подхватили её.