Глава 5

      В отделе тайн царила ночная тишина, нарушаемая только шорохом пергаментов и тихими щелчками магических приборов. Гермиона Грейнджер сидела за длинным столом, заваленным бумагами, рунами и обломками старого механизма — маховика времени, когда-то принадлежавшего Министерству.       От него остались лишь медные кольца, потрескавшийся кристалл и крошечный песочный резервуар, внутри которого, несмотря ни на что, всё ещё текли песчинки — туда и обратно, как будто время внутри не могло решиться, куда течь.       Гермиона потёрла глаза.       Она не спала почти двое суток. Всё, что она узнала, не давало покоя.       Каждое письмо, найденное Гарри, имело точную магическую метку — след той же временной сингулярности, которая фиксировала события прошлого. И главное — все письма исходили из одного временного узла, определённого магическим отпечатком даты.       — 1943 год, — произнесла она, глядя на голографический отблеск над столом. — Третий курс Тома Реддла. Год открытия Тайной комнаты.       Гарри вошёл в лабораторию тихо, но Г      ермиона, не отрываясь от работы, сказала:       — Ты не спишь.       — А ты — когда последний раз ела? — ответил он.       Она усмехнулась, не поднимая головы.       — Возможно, в прошлом веке.       На столе перед ней лежало устройство, собранное из частей маховика времени, кристалла памяти и обломка зеркала Малфоев.       Оно выглядело как сплетение колец, в центре которых плавал шар света, и от него расходились волны, искажая воздух.       — Что это? — спросил Гарри.       — Это не перемещатель, — сказала Гермиона. — Это наблюдатель. Она подняла глаза, усталые, но горящие. — Я не могу отправить нас в прошлое, но могу заставить время показать нам эхо того, что уже было.       — Эхо?       — Отголоски событий оставляют магический след, особенно если они связаны с сильной волей или чёрной магией. Том Реддл был именно таким. Она повернула одно из колец. — Если письма действительно приходят из 1943 года, мы сможем увидеть, как они были написаны.       Через несколько часов всё было готово. В помещении потемнело, и Гермиона начертила мелом вокруг устройства круг из временных рун.       Рон стоял у стены, сжимая палочку.       — Звучит не очень безопасно, — пробормотал он. — Каждый раз, когда ты начинаешь рисовать руны, кто-то из нас чуть не исчезает.       — Это не вмешательство, — строго ответила Гермиона. — Мы просто наблюдатели.       Гарри подошёл ближе.       — Что нужно делать?       — Просто держись рядом. Если связь с эхом нарушится — ни в коем случае не пытайся “помочь” или заговорить. Это не видение, а петля. Всё, что ты скажешь, может отразиться.       Он кивнул.       Гермиона активировала механизм.       Вспышка света — и воздух вокруг дрогнул.       Стены исчезли.       Они стояли посреди старого кабинета — каменного, с высокими окнами и запахом пергамента. На стенах — зелёные знамена, на столе — перо, бутылка чернил и аккуратно сложенные листы бумаги. Юноша лет шестнадцати сидел за столом. Тёмные волосы, безупречный почерк, холодный взгляд. Том Реддл.       Он писал быстро, сосредоточенно. Слова лились плавно, будто давно обдуманные.       Гарри застыл. Он чувствовал странное жжение в груди — словно память откликалась, словно магия шрамов отзывалась на присутствие Реддла.       Гермиона стояла рядом, шепча:       — Это… он. Настоящее эхо. Мы видим, как были созданы письма.       Юный Том писал:       “Я знаю, кто ты. Хотя ты ещё не родился. Ты будешь моим концом. Но если время подчинится мне — ты станешь моим началом.”       Он замер на мгновение, будто вслушиваясь в тишину, потом улыбнулся.       — “Если ты читаешь это, значит, мой крестраж исполнил своё предназначение.”       Гарри нахмурился.       — Он пишет не себе. Он пишет… мне.       Рон выдохнул:       — Но зачем? Почему?       Рнддл словно услышал их — хотя это было невозможно.       Он поднял голову и произнёс в пространство:       — “Чтобы победить врага, надо родиться в его будущем. А чтобы пережить смерть — нужно остаться в его прошлом.”       Мир дрогнул. Кольца механизма завибрировали. Гермиона воскликнула:       — Связь нестабильна! Гарри, не двигайся!       Но Гарри уже не слышал.       Он смотрел на юного Тома — и тот вдруг повернул голову прямо к нему.       И посмотрел в глаза.       “Ты видишь меня, Поттер? Хорошо. Тогда и я увижу тебя.” Комната раскололась.       Время, будто зеркало, треснуло от звука этих слов. Гарри почувствовал, как холод пронзает кости. На миг он увидел — не прошлое, а два времени, наслаивающихся друг на друга: Хогвартс сороковых и            Хогвартс настоящего. Одна и та же лестница, одна и та же тень, одно и то же зло — в разных эпохах.       Гермиона вырвала его из круга. Всё погасло.       Они рухнули на пол лаборатории, тяжело дыша.       — Что... это было? — прохрипел Рон.       Гермиона дрожала, сжимая амулет наблюдателя.       — Эхо не должно было нас видеть. Оно... откликнулось. Это значит, что сознание Реддла — не просто след. Это активный фрагмент. Он чувствует.       Гарри молчал.       На его ладони, там, где он держал письмо, теперь проступила тонкая, кровавая линия — как порез.       — Он оставил путь, — сказал он глухо            Через письма, через время. И теперь он знает, что мы смотрим.       Позже, уже под утро, Гермиона листала свои записи, и рука её дрожала.       Почти все руны на обломке маховика теперь потускнели, кроме одной — символа ∞, перевёрнутой восьмёрки, с маленьким змеем, вписанным внутрь.       Она понимала: это не просто временная петля. Это игра времени. И Том Реддл, даже мёртвый, всё ещё играет в неё....