ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ: ЗАПАХ ПОЛЫНИ И ГОРЕЧЬ ЦИКОРИЯ

Глава 1: Нора-Крепость За фасадом успешного советника Императора, за маской холодного прагматика, скрывался совершенно иной Артём. Его личная жизнь была такой же тщательно охраняемой тайной, как и его двойная игра. Он не жил во дворце, среди мрамора и золота. Его жилищем была небольшая, искусно скрытая нора на краю Императорского парка, вход в которую был замаскирован под корни старого дуба. Внутри царила аскетичная чистота. Не было роскоши, лишь самое необходимое: полка со свитками законов и отчётов, простой стол для работы и небольшой очаг. Но в самом дальнем, сокровенном уголке, на отдельной полочке, стояли три вещи, которые составляли весь его личный мир: 1. Пучок сухой полыни, привезённый им с далёких южных лугов. Его горьковато-пряный аромат был единственной нитью, связывавшей его с погибшей семьёй и потерянным раем детства. 2. Миниатюрный портрет, наспех нарисованный углём на коре. Смутные очертания ежихи и двух ежат. Его семья, о которой никто не знал и которую он прятал в самой безопасной резервации под вымышленными именами, платя за их молчание и безопасность взятки офицерам-хорькам. 3. Маленький холщёвый мешочек с цикорием. Глава 2: Священный Ритуал Цикорий был для Артёма не просто растением. Это был его личный, священный ритуал, его исповедь и его медитация. Каждый вечер, закончив все дела, отправив гонцов и составив последние донесения, он запирался в своей норе. Он растапливал очаг, ставил на огонь маленький медный котелок и доставал мешочек. Он брал щепотку сушёного корня, растирал его в лапках и вдыхал терпкий, горький запах. Этот аромат был для него сильнее любого наркотика. Он переносил его через годы и расстояние — в тот самый день, когда его отец, старый философ Аристотель, впервые дал ему попробовать отвар. «Помни, сын, — говорил отец, — горечь цикория очищает не только тело, но и душу. Она учит нас принимать правду жизни, какой бы горькой она ни была». Теперь Артём понимал эти слова с новой, страшной силой. Он заваривал чай и медленно пил его, глотая не просто горькую жидкость, а всю горечь своего дня. Горечь от компромиссов, от вынужденного участия в расправах, от слов, которые ему приходилось говорить, от взглядов ненависти, которые он ловил на себе. Каждый глоток был напоминанием о Спиросе, о его мученической смерти, о том, что он, Артём, жив ценой ежедневного предательства памяти своего народа. Иногда, в особенно тяжёлые дни, слёзы капали прямо в глиняную кружку, подсаливая и без того горький напиток. Он пил и свою вину, и своё горе, и свою ярость. Это был его единственный способ остаться собой — тем ёжиком, который верил в доброту и мудрость, а не в жестокость и силу. Глава 3: Друг, который Чувствует Запах Однажды поздно вечером, когда Артём сидел над своей кружкой, смотря в пламя очага, раздался условный стук в потайную дверь — стук Адольфа. Император иногда приходил тайком, без свиты, чтобы поговорить. Артём быстро вытер глаза и впустил его. Адольф вошёл, его могучая фигура заполнила собой маленькое пространство норы. Он глубоко вдохнул. —Здесь пахнет… тоской. И чем-то ещё. Горьким. —Это цикорий, Ваше Величество. Старая привычка. —Тот самый, из-за которого… — Адольф не закончил, но оба понимали, о ком речь. Адольф сел на грубо сколоченную табуретку, с неловкостью огромного зверя в маленьком пространстве. —Я не понимаю этой вашей тяги к горечи. Мы, хищники, предпочитаем вкус крови и жира. Он простой и честный. —Кровь говорит о силе, — тихо ответил Артём, помешивая заварку. — А горечь… о правде. Силу можно потерять. А правда остаётся. Она всегда горька, но именно она заставляет искать выход. Возможно, именно она привела вас ко мне. Адольф смотрел на него, и в его глазах в свете пламени мелькало что-то неуловимое — не понимание, но любопытство, граничащее с уважением к этой странной, непонятной для него силе духа. Глава 4: Любовь как НевозможностьЛичная жизнь Артёма была мифом. Он не мог позволить себе никаких связей, никаких привязанностей. Любовь была самой большой роскошью и самой страшной угрозой. Любая близость с кем-либо сделала бы его уязвимым. Враги могли бы использовать это против него, а Адольф, узнав о его тайной семье, мог бы увидеть в этом угрозу или рычаг давления. Однажды, одна ежиха из его же партии, умная и смелая, попыталась с ним сблизиться. Она принесла ему свежесобранных ягод. В её глазах читалась надежда и симпатия. Артём был с ней холоден и резок, отослав её прочь под предлогом срочной работы. Он видел, как гаснут её глаза, и слышал, как она позже шептала другим: «Он совсем стал как они. Холодный, как камень». Он не мог ей объяснить, что его жестокость была высшей формой заботы. Что каждый, кто подойдёт к нему слишком близко, рискует быть растоптанным машиной, внутри которой он вынужден был работать. Его единственной любовью, его единственной страстью, его единственной супругой и исповедницей был тот самый горький напиток в глиняной кружке. Цикорий был свидетелем его слёз, хранителем его памяти и символом той правды, ради которой он обрёк себя на жизнь в аду. Он пил его, чтобы помнить, кто он.