ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ: КОРОЛЬ БЕЗ КОРОЛЕВСТВА

ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ: КОРОЛЬ БЕЗ КОРОЛЕВСТВА Глава 1: Новая игрушка при дворе При дворе Адольфа, в рамках политики «культурного разнообразия», появилась новая фигура — ёж по имени Шпрух. Он был не философом, не учёным и не инженером. Он был шутом. Клоуном. Он носил смешной колпак, его иглы были выкрашены в пёстрые цвета, а на лапках звякали бубенцы. Его приглашали на все пиры и празднества, чтобы он развлекал публику. И его коронным номером было высмеивание… его же собственного народа. Глава 2: Ядовитый смех Шпрух был талантлив. Он не просто повторял штампы пропаганды. Он брал самые больные, самые унизительные стереотипы о ежах и доводил их до абсурда, превращая в блестящие, ядовитые скетчи. · Он разыгрывал сценку «Ёж-философ», который, размышляя о высоких материях, так громко пукал от напряжения, что сдувал все свои свитки. Публика рыдала от смеха. · Он изображал «Ежа-скрягу», который пытался спрятать одно-единственное зёрнышко в сотне потайных кармашков, и в итоге терял его с комичным фырканьем. · Он пародировал их «ворчливость», отвечая на все вопросы высших чинов каракалов бубнёжем недовольства, которое тут же переводил на «общепонятный» язык раболепных улыбок и согласия. Смеялись все. Хищники — потому что видели в этом подтверждение своих представлений о низшей расе. Травоядные — потому что это позволяло им хоть на мгновение почувствовать себя «не ежами», а частью «нормальной» аудитории. И, что самое страшное, смеялись ежи. Сначала сгорбившись и украдкой, потом — всё громче и отчаяннее. Смех стал для них формой капитуляции. Если нельзя изменить реальность, можно над ней посмеяться. Даже если это смех над самим собой. Глава 3: Последний глоток правды Артём не мог этого вынести. Он видел, как Шпрух, этот талантливый паяц, своим искусством добивается того, чего не смогли добиться виселицы и указы — добровольного принятия унижения. Он превращал трагедию целого народа в развлечение, в котором этот народ сам же и участвовал. В тот вечер, после очередного выступления Шпруха на императорском банкете, Артём вернулся в свою нору. Он не стал заваривать свой обычный, ритуальный цикорий. Он достал большой медный котёл, всыпал в него полный мешок горького корня, залил водой и поставил на огонь. Он варил не чай. Он варил отраву. Отвар был таким густым и крепким, что больше напоминал чёрную смолу. Он налил его в большую кружку и выпил залпом. Горечь была невыносимой, она обжигала горло и вызывала спазмы. Он налил ещё. И ещё. Он напивался. Напивался своей болью, своим стыдом, своим поражением. Он напивался горькой правдой, которая больше никому не была нужна, потому что правду Шпруха было слушать веселее. Глава 4: Пьяные видения В чаду цикорного угара ему мерещились видения. Ему казалось, что к нему в нору пришёл Спирос. Но он был не мудрым и печальным, а таким же шутом, как Шпрух, с бубенцами на иглах. — Смотри, Артём! — смеялся призрак. — Я был прав! Идеи бессмертны! Вот она, моя идея! Её превратили в пёструю погремушку! Я стал вечным анекдотом! Разве это не победа? Артём пытался что-то сказать, но из его глотки вырывалось лишь пьяное, бессильное фырканье. Он стал похож на пародию Шпруха. Потом ему явился Адольф. Император смотрел на него без гнева, с лёгкой насмешкой. —Видишь? Я не заставляю их. Они сами выбирают смеяться. Это — их природа. Природа раба — искать хозяина и смеяться над теми, кто ниже. Я лишь дал им эту возможность. Глава 5: Утро после Утром он проснулся с раскалывающейся головой и пустой, выжженной душой. В ушах стоял звон — то ли от похмелья, то ли от бубенцов придворного шута. Он подошёл к столу, где лежала пачка новых доносов. Один из них был от зайца на ежа-соседа, который «подозрительно фыркал, глядя на портрет Императора». Раньше это вызвало бы в нём гнев, боль, отчаяние. Сейчас — лишь тупую, цикорную тяжесть. Он взял перо. Его рука не дрогнула. Он вывел резолюцию: «Факт заслуживает внимания. Направить на профилактическую беседу». Он больше не был ни философом, ни тихим борцом, ни даже яростным цензором. Он стал чиновником. Винтиком. Таким же, как все. Его личная трагедия закончилась. Она растворилась в горьком отваре и утонула в всеобщем, ядовитом смехе над самими собой. Король без королевства, мыслитель без мысли, ёж без колючек — вот кем он стал. И это было самое страшное наказание из всех возможных.