ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ: АНАТОМИЯ ПРЕЗРЕНИЯ

Глава 1: Уродливое лицо «естественного отбора» Пропаганда была уже не нужна. Принцип «крайнего ежа» пустил такие глубокие корни в народном сознании, что начал жить собственной жизнью, обрастая «логичными» и «естественными» оправданиями. Ненависть стала бытовой, приземлённой, и оттого — ещё более устойчивой. Глава 2: «Они — другие» (и потому хуже) В разговорах на рынках, в очередях, в трактирах звучали не идеологические лозунги, а «житейская правда», которую каждый мог проверить «на собственной шкуре». · «Они пердят!» — это был главный, универсальный аргумент. Физиологическая особенность, ставшая клеймом. «От них воняет страхом и немытой колючкой, — говорили зайцы. — Рядом с ними стоять противно. Как после них можно работать? Они одним своим видом деморализуют!» · «Они вечно ворчат и фыркают!» — их привычка издавать шипящие звуки при раздражении или недовольстве трактовалась как врождённая агрессия и неблагодарность. «Мы стараемся, улыбаемся, а они вечно чем-то недовольны! Фырчат, как разъярённые кошки!» · «Они скупые!» — их природная осторожность и привычка запасаться впрок (как физиологическая, так и ментальная) воспринималась как жадность. «Никогда лишнюю ягоду не поделят! Только копят для себя! Эгоисты!» · «Они вороватые!» — любая пропажа теперь автоматически списывалась на ежей. «Кто ещё мог стащить? Только ёж! Он маленький, юркий, в любую щель пролезет! Да и скупой, значит, вороватый по определению!» Эти «истины» не навязывались свыше. Они рождались в гуще народа, как ядовитые грибы после дождя. Они были просты, понятны и позволяли каждому зайцу или белке чувствовать себя хоть на чуточку выше, чище и благороднее. Глава 3: Собаки — вечные конкуренты Та же участь постигла и собак. Если ежи были «крайними», то собаки, особенно бродячие «шавки», стали «днами». Ненависть к ним была иной — не брезгливой, а почти что классовой. · Историческая зависть: Собаки когда-то были ближе к хищникам, служили им, жили при дворах. Теперь они были низвергнуты, но в памяти травоядных остался образ «прихлебателя», «холуя», который когда-то мог быть выше их. · Конкуренция за ресурсы: Собаки питались отбросами, но в голодные годы они составляли прямую конкуренцию самым бедным травоядным за пищу на свалках. «Шавла отобрала кость у моего ребёнка!» — такие истории передавались из уст в уста, обрастая жуткими подробностями. · «Бесполезность»: Собака не давала шерсти, как овца, не пахала, как кабан, не строила, как бобр. Её считали тунеядцем, паразитом на теле Империи. «От них никакого толку, только едят!» Народная молва наделила их всеми негативными чертами: глупостью, наглостью, нечистоплотностью. Ненависть к собакам была более «здоровой», злой, без того налёта брезгливости, что был к ежам. Глава 4: Социальная пирамида страдания Таким образом, выстроилась чёткая иерархия страдания: 1. Хищники — наверху. Гнев на них был опасен, потому что он был тут же наказуем. Его вытесняли. 2. «Полезные травоядные» (зайцы, бобры, белки) — посередине. Они могли направлять накопленное унижение и страх вниз. 3. Ежи — главные объекты для брезгливой ненависти и сбрасывания вины. 4. Собаки — объекты для агрессивного презрения и обвинений в тунеядстве. Эта пирамида была надёжнее любой пропаганды. Она была построена на «здравом смысле» и «жизненном опыте» каждого. Адольфу оставалось лишь изредка, как садовник, подрезать побеги, чтобы она не развалилась. Глава 5: Удобные грехи Артём, составляя очередной отчёт о «настроениях в низших сословиях», с холодным ужасом фиксировал эту народную «мудрость». Он писал: «Они ненавидят нас не за то, что мы сделали. Они ненавидят нас за то, кто мы есть. Наша защита (иглы) — это наша агрессия. Наша осторожность (фырканье) — наше ворчание. Наша физиология (реакция на страх) — наша порочность. Они превратили нашу сущность в грех. И самый страшный грех — быть "крайним", на кого можно свалить свой собственный страх перед системой. Мы стали громоотводом для народного бессилия. И в этом наша самая страшная роль. Нас ненавидят не как врагов. Нас презирают как козлов отпущения. И эта ненависть, рождённая не в министерствах, а в серых норах и на грязных рынках, — самая живучая из всех.» Он отложил перо. Бороться с пропагандой можно. Как бороться с «здравым смыслом» целого народа? Как бороться с тем, что твой сосед искренне верит, что ты воняешь и виноват во всех его бедах? Эта битва была проиграна ещё до начала. И все это понимали. И ежи. И зайцы. И сам Император, с холодным удовлетворением наблюдавший, как его подданные сами выстраивают ту самую иерархию, что держит его у власти.