Between the Vows

Гарри смотрел на своё отражение, чувствуя, как руки дрожат, пока он в очередной раз поправлял бабочку. Назойливая прядь волос снова лезла в глаза, но он упрямо продолжал с ней бороться, хотя понимал, что это бесполезно – всё равно упадёт на лоб, как всегда. Без очков он чувствовал себя совершенно голым, и это было одним из условий Джинни: никаких очков в день свадьбы. Поэтому Гарри провёл последние несколько часов перед церемонией в магловских оптиках Лондона, подбирая линзы и придумывая забавные истории о происхождении своего шрама, ведь продавцы слишком уж подозрительно разглядывали его лоб, и приходилось опережать их вопросы рассказами о падении с велосипеда, царапинах от кота или кухонных взрывах. В последний раз придирчиво взглянув на себя в зеркало, Гарри Поттер глубоко вдохнул, выдохнул и резко развернулся на каблуках своих лакированных туфель, но сразу же застыл, уткнувшись взглядом в лучшего друга, который стоял в дверях, прислонившись головой к косяку, и просто смотрел на него с каким-то странным, тяжёлым выражением лица. — Всё в порядке? — наконец спросил Рон, и в его голосе слышалось напряжение. — Ты выглядишь так, как будто тебя сейчас вырвет. Гарри заставил себя улыбнуться краем губ, стараясь разрядить обстановку. — Спасибо, дружище. Именно это я и хотел услышать перед собственной свадьбой. Но Рон не рассмеялся, как обычно, а продолжал смотреть на него тем самым взглядом, который Гарри уже давно научился распознавать – взглядом, означающим, что Рон понял: что-то не так, но ещё не решил, хочет ли он об этом говорить. — Ты нервничаешь, — сказал он. Это было не вопросом, а утверждением. — Может, потому что я, не знаю, прямо сейчас женюсь? — Гарри попытался пошутить, но голос прозвучал неестественно высоким. — Ага, конечно, — протянул Рон, делая паузу, которая показалась Гарри невыносимо долгой. — Я просто хотел сказать, что всё будет хорошо, брат. — Рон, успокойся, пожалуйста, — спокойно ответил Гарри, сделав шаг к нему. — Я ведь не на смерть иду, а всего лишь к алтарю. Повисла тишина, и вдруг Рон тихо произнёс: — Когда ты добровольно шёл на смерть в Запретный лес, ты выглядел менее нервным, чем сейчас. БАЦ! Рон взвыл от резкой боли и схватился за затылок, оглядываясь по сторонам. — АЙ! Гермиона, ты совсем с ума сошла?! Гермиона стояла посреди комнаты, глядя на него убийственным взглядом, и с каждым новым словом толкала Рона в грудь, произнося их сквозь стиснутые зубы: — Это ты спятил, Рональд Уизли! — Толчок. — Как ты смеешь напоминать о таком в день свадьбы своего лучшего друга?! — Ещё один, сильнее, от которого Рон отступил к стене. Рон пытался увернуться от её ударов, а Гарри просто наблюдал за происходящим с лёгкой улыбкой, чувствуя странную ностальгию по школьным временам. Он решил спасти своего лучшего друга, сделал пару шагов вперёд и осторожно, почти машинально, взял Гермиону за запястье – мягко, большим пальцем невольно рисуя хаотичные линии по её тёплой коже, а другая рука сама легла ей на плечо, притягивая ближе. Это был привычный, дружеский жест, который обычно моментально успокаивал Гермиону, но сегодня Гарри почему-то ощутил этот контакт острее, чем когда-либо. — Тсс, успокойся, пожалуйста, — тихо прошептал он ей почти прямо в кудри, вдыхая знакомый, приятный аромат её шампуня, который всегда ассоциировался у него с домом и безопасностью. — Рон ничего плохого не сказал. Я просто немного волнуюсь из-за свадьбы, это нормально. Она не отдёрнула руку, как и всегда, и эта «нормальность» почему-то напугала его сильнее всего, что происходило этим утром. Гермиона медленно повернулась к нему лицом, и её взгляд на мгновение задержался на его лице – слишком внимательно для обычного взгляда между друзьями. Но уже через секунду она переключилась на Рона: — Конечно он нервничает, любой нормальный человек бы нервничал в такой ситуации! Но вспоминать сегодня, в этот день, Волдеморта и битву… Рональд, я тебя сейчас реально убью! Пока Гермиона продолжала свою тираду, Гарри на мгновение почувствовал, будто время вокруг них остановилось. Казалось, ничего не изменилось с тех давних школьных лет – она всё так же кричит на них за их глупость, а он стоит рядом и просто смотрит на неё, ощущая тепло где-то глубоко в груди. — Почему ты улыбаешься? — вдруг спросила она, и Гарри вздрогнул, не замечая, что его губы сами собой растянулись в улыбке. — Потому что ты напомнила мне себя в пятнадцать лет, — ответил он, чувствуя, как в голосе звучит лёгкость. — Отчитываешь нас, двух взрослых мужиков, а сама стоишь в халате с одним бигудем на лбу. Гермиона ойкнула, осознав, что действительно примчалась сюда в таком виде, плотнее запахнула халат и бросилась к двери, на ходу выкрикивая: — Чтобы я больше никогда не слышала имени Волдеморта в такой день, как этот! Дверь громко хлопнула за ней, оставив их вдвоём в натянутой тишине. Рон почесал затылок и вздохнул: — Годы идут, а Гермиона Грейнджер совсем не меняется — всё так же бурно реагирует на наши с тобой выкрутасы. Гарри не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на закрытую дверь, за которой исчезла Гермиона, чувствуя странное, тяжёлое сжатие в груди. — Слушай, Гарри, — Рон сделал шаг вперёд, и голос его стал серьёзным. — У тебя точно всё в порядке? Гарри медленно повернулся к нему, не понимая, почему тот спрашивает это уже второй раз за последние десять минут. — Почему ты снова об этом? Я что, подаю вид, будто со мной что-то не так? — Просто… — Рон отвёл взгляд, явно колеблясь, стоит ли говорить то, что вертится у него на языке. — Ладно, забудь. — Нет уж, теперь говори, — Гарри шагнул ближе, и голос его стал жёстче. — Что ты хочешь сказать, Рон? Рон молчал слишком долго. Тишина между ними сгущалась, будто воздух становился плотнее, пока он наконец не произнёс одно-единственное слово: — Гермиона. Гарри застыл. — Что… что ты имеешь в виду? — Его голос прозвучал чужим, будто говорил кто-то другой. — Перестань так с ней себя вести. Особенно сейчас, когда через час ты женишься на моей сестре, — Рон смотрел прямо ему в глаза. — Что за бред, Рон? — Гарри почувствовал, как паника медленно поднимается откуда-то снизу. Рон резко прошёлся по комнате, остановился у окна, не оборачиваясь. Его голос стал тише — от этого только опаснее: — Думаешь, я ничего не вижу, Гарри? Думаешь, я не замечаю, как ты на неё смотришь все эти годы? — Рон, я не… — Почему я никогда не трогаю её так, как ты? — Рон повернулся. Его лицо было серьёзным, как никогда. — Почему я не беру её за руку, не вдыхаю запах её волос, не кладу руку ей на плечо, не прикасаюсь к ней… так, будто она моя? Гарри не смог ответить. Казалось, воздух вырвали из лёгких. — Я не понимаю, о чём ты… — Не понимаешь? — Рон подошёл вплотную, их разделяли считанные сантиметры. — Тогда объясни, почему ты тянул столько лет, прежде чем сделать предложение Джинни? Почему решился только после того, как Гермиона уехала на другой конец света — в Министерство магии Австралии? Слова Рона ударили сильнее, чем любое заклинание. — И скажи честно, — продолжил он уже почти шёпотом, но каждое слово било, как проклятие, — почему ты два месяца после битвы ходил, как бешеный, когда мы с Гермионой пытались построить хоть что-то? Повисла гробовая тишина. Гарри не мог вымолвить ни слова, потому что Рон был прав. Во всём. Он знал, когда Гермиона нервничала — она тогда прикусывала нижнюю губу. Всегда вставал между ней и опасностью, не думая. И да, он ненавидел то время после войны — не потому, что Рон был рядом с ней, а потому, что его место вдруг оказалось занято. Рон держал её за руку, обнимал, целовал — делал всё то, чего Гарри не мог, и каждый такой миг отзывался в нём острым, невыносимым болем. — И скажи честно, Гарри, глядя мне прямо в глаза, — прошептал Рон, наклоняясь ближе, — хоть раз ты задумывался, что твоя «дружба» с Гермионой выглядит совсем не как дружба? Это было слишком. Граница. Предел. Гарри резко отступил, чувствуя, как голос срывается: — Ты ошибаешься… Рон промолчал. И это молчание, тяжёлое и полное понимания, оказалось хуже любых слов. Гарри не выдержал. Он вылетел в коридор, каблуки лакированных туфель гулко били по мрамору. Сердце колотилось где-то в горле, не давая вдохнуть. Он прошёл всего несколько шагов, когда мир поплыл. Спина сама упёрлась в холодную стену, и он медленно сполз вниз, пока не оказался на полу, прижимая горячий лоб к коленям и пытаясь выровнять дыхание. Дорогой костюм жёг тело, галстук-бабочка душил, туфли сдавливали ноги. До свадьбы оставалось меньше часа, а он сидел на холодном полу коридора, не в силах заставить себя подняться и вернуться в реальность.

***

Он всё так же сидел на холодном полу, крепко прижав колени к груди и пытаясь выровнять дыхание, когда вдруг рядом, где-то со стороны комнаты невесты, послышался тихий, почти неразличимый скрип двери. Потом Гарри уловил знакомый стук каблуков – тот самый звук, который узнал бы среди тысячи других, даже находясь наполовину без сознания. Каблуки резко смолкли, и в коридоре повисла напряжённая тишина. — Всё хорошо, Джинни, я сейчас вернусь! — прозвучал голос Гермионы, слишком весёлый и неестественный, чтобы быть настоящим. Дверь мягко закрылась за ней, и Гарри увидел её краем затуманенного взгляда – она стояла напротив, прислонившись спиной к стене, явно не замечая его в полумраке коридора. Он заставил себя посмотреть на неё по-настоящему, не сквозь пелену паники, и то, что он увидел, перехватило ему дыхание. Чёрное платье с открытыми плечами элегантно обтягивало её фигуру, а кружево по подолу придавало образу лёгкости и изящества. На тонкой шее — чёрная атласная лента, которая, вопреки всему свадебному дресс-коду, делала её вид дерзким и ошеломительно красивым. Она была настолько прекрасна, что Гарри вдруг осознал: он больше никогда не сможет прикоснуться к ней так, как раньше. А потом услышал тот звук, что рвал сердце на части – тихий, сдержанный всхлип, который она тщетно пыталась скрыть, прижимая ладони к лицу. Её плечи дрожали от беззвучного плача. Гарри ощутил нестерпимое желание броситься к ней прямо сейчас, проползти через весь коридор, осторожно стереть слёзы с её щёк, поднять тонкий подбородок, заставить посмотреть ему в глаза. Он хотел провести рукой по невесомому кружеву её платья, дойти до тонкой талии и крепко сжать её там, притянув как можно ближе. Запустить пальцы в неловкий пучок на её голове, вытащить оттуда волшебную палочку, удерживавшую всю конструкцию, и позволить длинным каштановым кудрям свободно рассыпаться по обнажённым плечам. Он уткнулся бы в них лицом, вдыхая этот единственный, родной аромат, который принадлежал только ей. Но всё это оставалось лишь несбыточным желанием, которое он не имел права воплотить. Вместо этого Гарри беззвучно наблюдал из своей тёмной ниши за Гермионой, которая, думая, что её никто не видит, точно так же, как и он, стояла у холодной стены, пытаясь справиться с тем, что разрывает изнутри.

***

— Всё хорошо, Джинни, я сейчас вернусь, не переживай! — слишком весело и наигранно выкрикнула Гермиона, осторожно притворяя за собой тяжёлую дверь комнаты невесты. Она уже успела надеть своё чёрное платье подружки невесты, но причёску ещё не закончила – она держалась буквально на одной волшебной палочке и чуде. Чёрный атласный шарф на шее неприятно давил, но снимать его не было ни сил, ни желания. Сделав несколько неуверенных шагов в сторону, Гермиона опёрлась голыми лопатками о холодную стену коридора, чувствуя, как тело дрожит от какого-то внутреннего напряжения. Что с ней вообще происходит сегодня? Всё утро, пока она помогала Джинни с макияжем, причёской и платьем, Гермиона ощущала странное состояние – будто кто-то аккуратно вырезал из её сердца маленькие кусочки и вытаскивал их один за другим, оставляя после себя пустоту и боль. Сначала она списала это на обычные предсвадебные нервы – ведь женятся её лучшие друзья, а на ней ответственность за половину организации. Любой бы на её месте волновался. Но всё изменилось полчаса назад, в комнате жениха, когда Гарри так нежно провёл большим пальцем по её запястью, а второй рукой едва ощутимо сжал плечо. Она стояла к нему спиной, и стоило ей лишь сделать шаг назад – каких-то жалких несколько сантиметров – и она бы полностью коснулась его. Она чувствовала его дыхание в своих распущенных волосах, и по коже побежали мурашки, а внутри всё перевернулось. «Но ведь он всегда так ко мне прикасался», — отчаянно пыталась убедить себя Гермиона, вцепившись в эту мысль, как в спасение. Да, между ними всегда было много тактильности, и это казалось естественным продолжением их дружбы. Он брал её за руку, когда разговор становился серьёзным. Она запускала пальцы в его непослушные волосы, когда смеялась. Он мог положить голову ей на колени и молчать часами, пока она аккуратно переплетала свои тонкие пальцы с его, грубыми и тёплыми. Гермиона знала, откуда всё это началось. Те долгие полгода странствий за крестражами, когда они остались вдвоём после того, как Рон ушёл, не могли пройти бесследно. Тогда у них не было ничего – ни нормальной еды, ни других людей, с кем можно поговорить, ни даже простого комфорта. Они нашли этот комфорт друг в друге, и это казалось естественным. Но то, что раньше называлось комфортом, теперь ощущалось паникой. Болью где-то глубоко в груди. Её взгляд упал на холодный пол под ногами. Гермионе вдруг стало душно в этом платье, а чёрная лента на шее казалась не украшением, а тугим, ледяным обручем, сдавливающим горло. «Дыши, Гермиона. Просто дыши. Ровно. Спокойно», — повторяла она мысленно, но лёгкие не слушались. Ноги дрогнули, и она уже не могла стоять. Медленно, осторожно Гермиона сползла вниз по стене, чувствуя, как кружево платья цепляется за шершавый камень. Ей было всё равно. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятать эмоции, которые больше не поддавались контролю. Что это? Страх? Обычный страх перед чужим браком? Нет. Это было что-то другое. Пустота. Жгучая, разрастающаяся пустота, заполняющая всё внутри. Она вдруг вспомнила тот день, когда Гарри сделал предложение Джинни. Это было в Норе. Вся семья Уизли, шумная и счастливая, собралась во дворе. Гарри просто встал на одно колено, будто само собой, достал из кармана чёрную бархатную коробочку – и в ней сверкнул небольшой, изящный бриллиант. Джинни тогда, вся в слезах и смехе, обвила его шею руками, прижимаясь к нему. А он, осторожно опустив подбородок на её огненные волосы, обводил взглядом их всех – радующихся, искренних, любимых. И на секунду его ярко-зелёные глаза остановились на Гермионе. Она стояла чуть поодаль, широко улыбаясь, вытирая непрошеную слезу с щеки. Гарри тогда подумал, что это слеза радости. И она сама тоже в это верила. Но теперь, сидя на холодном полу за час до их свадьбы, эта память отзывалась в груди режущей болью. Гермиона вспомнила и другое – как за пару недель до помолвки подписала контракт о переезде в Австралию. Тогда она думала, что просто ищет перемен. Но сейчас вдруг ясно поняла: она бежала. От чего? От работы? От Рона? Частично, может быть. Но если быть до конца честной… Гермиона медленно опустила руки от лица и уставилась в пустую стену перед собой. Дыхание сбилось, сердце колотилось. И правда обрушилась на неё с такой силой, что стало больно дышать. Она не могла вдохнуть не из-за волнения перед свадьбой. Она задыхалась от того, что сидит здесь, на холодном полу, а через каких-то тридцать минут он женится. На другой. Громкий, сдавленный всхлип сорвался с её губ, эхом разлетаясь по пустому коридору. Она даже не успела додумать эту мысль до конца. — Гермиона… Тихий, надломленный, хриплый голос прозвучал где-то рядом, слишком близко, чтобы быть плодом воображения. Тот самый голос, который она знала лучше, чем свой собственный, который слышала во сне и наяву большую часть своей жизни. До свадьбы оставалось тридцать минут. «К чёрту всё. К чёрту правила и приличия», – отчаянно подумал Гарри, чувствуя, как последние остатки самоконтроля покидают его тело. Он больше не мог сдерживаться – им управляло только чистое, безудержное отчаяние и потребность быть рядом с ней. Её имя само сорвалось с его пересохших губ. Гермиона от неожиданности и страха распахнула свои невероятные шоколадные глаза, когда наконец различила его силуэт в полумраке коридора, где он всё ещё сидел, прислонившись спиной к стене. — Гарри… Что ты здесь делаешь? Почему ты не в комнате?.. — её голос дрожал так же сильно, как и руки. Он не ответил. Просто медленно, очень осторожно, будто боясь спугнуть её, подполз к ней по холодному полу на коленях, не обращая внимания на то, как мнётся и пачкается его дорогой свадебный костюм, как неприятно скрипят лакированные туфли по мрамору. — Мне нужна ты. Сейчас. Просто ты, — прошептал он, оказавшись рядом, и его голос звучал так уязвимо, что Гермионе стало больно слушать. Его рука сама, безо всякого контроля, потянулась к её волосам, осторожно нащупала волшебную палочку, застрявшую в неуклюжем пучке, и аккуратно вытащила её. Всё происходило именно так, как он представлял себе это сотни раз – длинные каштановые кудри сразу рассыпались по её обнажённым плечам мягкими, блестящими волнами. Гермиона выдохнула ещё один громкий, отчаянный всхлип, полный их общей безысходности и боли. Она резко подняла дрожащую руку и мёртвой хваткой вцепилась в его запястье так сильно, что он почувствовал боль. Что она хотела этим сказать? Оттолкнуть? Или наоборот – удержать его, хоть на мгновение дольше? Ни он, ни она не знали ответа. А потом, совершенно неожиданно для них обоих, Гермиона разрыдалась – по-настоящему, без сдержанности и контроля. Она продолжала сжимать его руку обеими ладонями, прижимая к ней мокрую от слёз щеку, словно пытаясь найти в его тепле спасение от собственного отчаяния. — Я… я не хотела, чтобы всё было так, но я больше не могу… — еле слышно, сквозь рыдания, прошептала она, невольно касаясь губами его шершавой кожи. — Прости меня, Гарри, пожалуйста, прости… я сама не понимаю, что со мной… Он не дал ей договорить. Не позволил дальше извиняться. Гарри резко, почти яростно покачал головой, выметая из сознания любую логику, и наклонился к ней ближе, так близко, что между ними не осталось воздуха. Теперь они дышали одним дыханием, и грань между ними окончательно исчезла. Его сила была в уязвимости – в том, что он больше не пытался притворяться. Он не сразу осознал, что делает, пока вдруг не почувствовал солоноватый, горький вкус её слёз на своём языке. Тогда Гарри начал мягко, почти благоговейно целовать каждую из них, будто принимая на себя весь её боль. Его ладони легли на её лицо – бережно, но с такой отчаянной силой, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит, – и его губы коснулись каждого миллиметра её горячей, мокрой кожи. Гермиона сперва сидела неподвижно, ошеломлённая, не в силах понять, что происходит, а потом поддалась ему, ответила с той же силой, с какой сдерживала себя все эти годы. Она уткнулась носом в его колючую щетину, и их дыхание стало прерывистым, сбивчивым – дыханием двоих, что бегут навстречу собственному концу. — Какая же ты безнадёжно, безвозвратно моя, — почти беззвучно, одними губами выдохнул Гарри ей в ухо, после чего осторожно прикусил её мочку. Девушка вздрогнула всем телом, тихо, едва слышно простонав, и этот звук отозвался в нём горячей волной. Гарри медленно повернул её к себе, отчаянно ища в её лице согласие на то, что собирался сделать дальше. Он заглянул в её заплаканные, затуманенные глаза, будто спрашивая без слов. И Гермиона вдруг поняла: он боится этого момента не меньше, чем она сама. Его губы, наполненные годами сдержанной нежности, боли и невыраженных слов, наконец обрушились на её губы, и мир вокруг перестал существовать.