The Price of Piece

Поцелуй был отчаянным. Не нежным, не романтичным в привычном смысле этого слова. Гарри целовал Гермиону так, будто это был его последний вдох, последний шанс сказать всё то, что он не смог выразить словами за все эти годы. Его губы двигались с той упорной отчаянностью человека, который наконец получил то, о чём мечтал так долго, что уже почти перестал верить в возможность этого. Гермиона отвечала ему с тем же безудержным желанием: её тонкие пальцы вцепились в воротник дорогого свадебного костюма, сжимая ткань так сильно, будто от этого зависела жизнь. Они не могли остановиться. Даже когда в лёгких не осталось воздуха и дыхание стало прерывистым, болезненным, они всё равно тянулись друг к другу, словно между ними существовала невидимая сила, не позволяющая разорвать эту связь. Гарри крепче обхватил её лицо ладонями, угол поцелуя изменился – стал глубже, и Гермиона тихо, почти беззвучно простонала ему в губы, отправляя по его телу новую волну жара. Большие пальцы продолжали рисовать хаотичные линии по её щекам, стирая последние слёзы, что всё ещё катились по лицу – теперь уже по другим причинам. Одна рука медленно, осторожно спустилась к её шее, большой палец лег на пульсирующую вену, чувствуя бешеный ритм её сердца, совпадающий с его собственным. Гермиона инстинктивно притянула его ближе за ворот рубашки, и Гарри, не прерывая поцелуя, подался вперёд, пока их тела не сомкнулись настолько тесно, насколько позволяла их неловкая поза на холодном полу. Его вторая рука нашла её талию сквозь тонкое кружево платья, пальцы сжали ткань, и он почувствовал, как она дрогнула под его прикосновением. Время остановилось. Мир за пределами этого коридора перестал существовать – не было свадьбы, которая должна была начаться через несколько минут, не было гостей, собравшихся в зале, не было Джинни, стоящей в белоснежном платье, не ведающей, что её жизнь вот-вот рухнет. Был только он, она и этот поцелуй, растянутый между вечностью и мгновением. Когда они наконец, с огромным усилием воли, оторвались друг от друга, чтобы сделать хоть один глоток воздуха, их губы всё ещё оставались в нескольких миллиметрах. Гарри не отстранился, не попытался вернуть дистанцию – наоборот, прижал свой лоб к её лбу. Их носы соприкасались, и они дышали одним общим, горячим, обжигающим воздухом. Его глаза были закрыты, как и её, но даже сквозь сомкнутые веки он чувствовал её так остро, будто в этот миг они стали одним существом. Его руки дрожали – одна на её лице, другая на талии – и он не мог заставить себя отпустить её даже на секунду. — Гарри… — прошептала Гермиона так тихо, что он скорее почувствовал вибрацию её голоса, чем услышал звук, и сердце болезненно сжалось в груди от того, сколько боли, отчаяния и одновременно облегчения было в этом одном слове. — Я знаю, — так же тихо ответил он, не открывая глаз, не отдаляясь от неё ни на миллиметр. — Я чувствую то же самое. Тишина, повисшая между ними после этих слов, стала почти осязаемой. Они оба понимали, что только что переступили черту, после которой не будет пути назад. Оба знали – их жизнь уже никогда не станет прежней. Гермиона медленно открыла глаза, и Гарри почувствовал это по лёгкому изменению её дыхания. Он тоже открыл свои – и теперь они были так близко, что он мог рассмотреть каждую веснушку, каждую мокрую от слёз ресницу, каждую золотистую искру в её шоколадных глазах. — Что мы сделали? — наконец прошептала она. Но в её голосе не было ни паники, ни сожаления, ни попытки отступить. Это был просто честный вопрос, требующий такой же честной ответ. — Мы перестали лгать, — тихо сказал Гарри, его большой палец сам провёл по её щеке – мягко, неосознанно, словно тело действовало само. — Мы просто признали то, что оба знали уже много лет, но боялись сказать вслух. Гермиона снова закрыла глаза, и из них потекли новые слёзы – не от боли, а от облегчения. От чувства, когда наконец сбрасываешь с себя непосильную тяжесть, которую нес слишком долго. Гарри аккуратно стёр эти слёзы большими пальцами, не убирая лба от её лба, продолжая держать её так близко, будто боялся, что она исчезнет, если он хоть на миг ослабит хватку. — Я не могу без тебя, — прошептала Гермиона, распахивая глаза и глядя прямо в его зелёные зрачки. В этом взгляде было столько честности и уязвимости... — Я пыталась. Клянусь Мерлином, я пыталась убежать, начать всё заново в Австралии, забыть, отпустить... но я не могу. Я не могу дышать, когда тебя нет рядом. — Я тоже, — едва слышно выдохнул Гарри, и его голос дрожал так же, как и руки. — Я пытался убедить себя, что всё, что я к тебе чувствую – просто дружба, просто привычка после всего, через что мы прошли. Но это ложь. Это всегда была ложь. Они сидели, прижавшись лбами, обмениваясь тихими, почти беззвучными признаниями, которые меняли всё. Гарри чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от осознания того, насколько правильно ощущается этот момент, насколько естественно она в его руках, насколько идеально они совпадают. — Мы в этом вместе, — прошептал он, и это не был вопрос, а утверждение. — Что бы ни ждало нас дальше, какой бы ужас ни стоял за этими дверями – мы пройдём через это вместе. Я не позволю тебе снова убежать от меня. Не после этого. Гермиона кивнула, не отрывая лба от его лба. Её руки, всё ещё держащие его за ворот рубашки, сильнее сжали ткань – будто она хотела убедиться, что он настоящий, что это не сон и не галлюцинация от переутомления. — Мне страшно, Гарри, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучали нотки настоящего страха. — Я боюсь, что будет, когда мы выйдем отсюда. Я боюсь взглянуть в глаза Джинни. Я боюсь... — Тсс, — перебил её Гарри, прижимая губы к её лбу в мягком, успокаивающем поцелуе. — Я знаю. Я тоже боюсь. Но мы справимся. Мы всегда справлялись, когда были вместе, правда? Она слабо улыбнулась сквозь слёзы, и этот её взгляд был одновременно самым грустным и самым счастливым, какой Гарри когда-либо видел. — Вместе, — повторила она, и в этом слове прозвучало обещание. Они всё ещё сидели, прижавшись друг к другу, потерявшись в своём маленьком мире, когда вдруг раздался тихий звук – что-то между вздохом и стоном, полным такой боли, что оба мгновенно застыли. Гарри медленно, почти не дыша, повернул голову в ту сторону, откуда пришёл звук. И увидел Рона. Его лучший друг стоял всего в нескольких метрах, прислонившись спиной к стене, и смотрел на них таким взглядом, от которого Гарри стало физически больно дышать. Это был не взгляд гнева и не ненависти – это было нечто куда хуже. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота человека, который только что увидел, как его мир рушится на глазах. Лицо Рона было мертвенно-бледным, губы сжаты в тонкую линию, руки бессильно висели вдоль тела, словно все силы ушли лишь на то, чтобы просто стоять. Сколько он там стоял? Сколько успел увидеть? По выражению его лица Гарри понял: слишком много. Возможно, всё. Гермиона резко вдохнула, почувствовав, как Гарри напрягся рядом, и повернула голову в ту же сторону. Когда она увидела Рона, её лицо мгновенно изменилось – глаза расширились от ужаса, кожа побледнела ещё сильнее, а губы беззвучно разомкнулись, будто она хотела что-то сказать, но не могла издать ни звука. — Рон… — наконец прошептала она, и в этом слове было столько боли и отчаяния, что Гарри ощутил, как его собственное сердце будто разрывается. Но Рон не ответил сразу. Он продолжал стоять у стены, просто глядя на них тем опустошённым взглядом. Тишина в коридоре стала такой тяжёлой, что казалось – само воздух стало плотнее, и каждый вдох давался с усилием. — Сколько? — наконец тихо спросил Рон, и его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Сколько времени это между вами происходит? Гарри почувствовал, как Гермиона вздрогнула рядом, и инстинктивно, не осознавая своих действий, притянул её ближе, медленно поднимаясь на ноги и помогая ей встать. Он встал перед ней, прикрывая своим телом, и сделал это так естественно, будто рефлексом. Но Рон это заметил. Конечно, заметил. Что-то мелькнуло в его глазах – не ярость, а осознание. Понимание того, что даже сейчас, в этот ужасный момент, Гарри автоматически защищает Гермиону, становится между ней и любой возможной угрозой. Даже если эта угроза – он сам. — Это не то, что ты думаешь, — начал Гарри, но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого. — Мы не... — Не ври мне, — перебил его Рон, и в голосе впервые прозвучали эмоции – не злость, а нечто гораздо больнее. — Пожалуйста, Гарри, не лги мне сейчас. Не после всего, что мы пережили. Я заслуживаю хотя бы честности. Гарри сжал челюсти, чувствуя, как за его спиной Гермиона крепче сжимает ткань его пиджака, словно пытаясь найти опору. Он глубоко вдохнул, подыскивая слова, но какие слова могли быть правильными в такой ситуации? — Между нами ничего не было, — наконец тихо произнёс он, глядя прямо Рону в глаза. — До сегодня. До этой минуты. Но… — он запнулся, с трудом подбирая дыхание. — Но чувства... они всегда были. Я просто не позволял себе признаться в этом даже самому себе. Рон медленно оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов в их сторону. Гарри сразу напрягся, готовый в любую секунду стать щитом между Роном и Гермионой. Но Рон остановился, не доходя пары метров, и выражение его лица было таким разбитым, таким несчастным, что Гарри почувствовал, как чувство вины тяжело оседает в груди, заполняя всё внутри липкой, холодной пустотой. — Моя сестра, — тихо сказал Рон, и в его голосе впервые прозвучали нотки гнева, но даже этот гнев был каким-то беззубым, выжатым. — Моя младшая сестра сейчас стоит за той дверью в свадебном платье, счастливая, ничего не подозревающая. Она доверяла тебе, Гарри. Она любила тебя. Она… — Я знаю, — перебил его Гарри, и голос дрожал от напряжения. — Ты думаешь, я не понимаю, насколько это ужасно? Думаешь, мне легко осознавать, что я разбиваю сердце человеку, который никогда не сделал мне ничего плохого? — Тогда почему?! — сорвался Рон, и его крик эхом прокатился по пустому коридору. — Почему ты вообще сделал ей предложение, если любишь Гермиону?! Почему ты не мог быть честным с самого начала?! За спиной Гарри Гермиона тихо всхлипнула, и он почувствовал, как её пальцы ещё крепче сжали ткань его пиджака. Он хотел повернуться, обнять её, защитить от происходящего, но не смог отвести взгляда от Рона. Он был должен ему этот разговор. Был должен правду, какой бы больной она ни была. — Потому что я боялся, — признался Гарри, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, беспощадная честность. — Боялся признать даже самому себе, что чувствую. Убеждал себя, что это привычка, что это просто дружба, что то, что я чувствую к Гермионе, – нормально для лучших друзей. Я пытался построить жизнь с Джинни, потому что это было правильно, логично, потому что все этого от меня ждали. — А ты, Гермиона? — резко повернулся к ней Рон, и Гарри автоматически сделал полшага вбок, заслоняя её ещё сильнее. — У тебя тоже есть что сказать? Или ты и дальше собираешься прятаться за ним? Гермиона медленно вышла из-за спины Гарри, хотя он попытался остановить её, и встала рядом, подняв подбородок в том самом гордом жесте, который Гарри видел сотни раз. Её глаза были красными и опухшими от слёз, лицо бледное, руки дрожали, но она смотрела прямо на Рона, не отводя взгляда. — Ты прав, — тихо сказала она. — Я виновата в этом не меньше Гарри. Может, даже больше, потому что я знала. Я всегда знала, что то, что я к нему чувствую, – не дружба. Но я бежала. Я согласилась на работу в Австралии, потому что думала, что если между нами будет целая планета, эти чувства исчезнут. Но они не исчезли, Рон. Они только стали сильнее. Рон молчал, просто глядя на них обоих, и в его глазах появилось что-то вроде боли, смешанной с горьким пониманием. — Я знал, — наконец тихо сказал он, и в голосе слышалась бесконечная усталость, будто он только что нёс на плечах весь мир. — Где-то глубоко внутри я всегда знал, что это случится. Просто не хотел верить. Убеждал себя, что это паранойя, что я придумываю то, чего нет. Но сегодня утром, когда я увидел, как ты на неё смотришь, Гарри… я больше не смог это отрицать. Он провёл рукой по лицу, и Гарри заметил, что рука Рона дрожит, несмотря на внешнее спокойствие. — Моя сестра, — повторил Рон, и теперь в его голосе не было ничего, кроме усталости. — Как я скажу ей об этом? Как посмотрю ей в глаза и скажу, что её свадьбы не будет, потому что её жених влюблён в другую женщину? В мою… — он запнулся, затем поправился: — В свою лучшую подругу? — Я сам ей скажу, — твёрдо произнёс Гарри, расправляя плечи. — Это моя ответственность. Я сделал это, и я должен быть тем, кто всё объяснит. — Да, должен, — кивнул Рон. — Но сначала ответь мне на один вопрос. — Он сделал шаг ближе, и Гарри снова инстинктивно напрягся, готовый защитить Гермиону, если понадобится. — Ты действительно её любишь? Или это просто… слабость, нервы перед свадьбой, что угодно? Гарри не ответил сразу. Он повернулся и посмотрел на Гермиону, стоящую рядом: с распущенными волосами, заплаканным лицом, в чёрном платье, чуть помятом после того, как они сидели на полу. Она смотрела на него своими шоколадными глазами, полными страха, надежды и любви, и ему стало трудно дышать. — Я люблю её так, что это физически больно, — наконец тихо сказал он, не отводя взгляда от Гермионы. — Люблю так давно, что уже не помню, когда это началось. Может быть, в тот момент, в Запретном лесу, когда она была единственной мыслью в моей голове перед смертью. Может, раньше. Я не знаю. Но я знаю, что это реально, Рон. Самое настоящее, что когда-либо было в моей жизни. Рон несколько секунд молчал, просто смотрел на них обоих, а потом медленно кивнул. — Тогда иди, — тихо сказал он. — Иди и скажи моей сестре правду. И пусть Мерлин помилует твою душу, Гарри Поттер, потому что я не уверен, что Джинни это сделает. Гарри кивнул, ощущая, как тяжесть предстоящего ложится на плечи каменной плитой. Он повернулся к Гермионе, и она сразу крепко сжала его руку, будто боялась отпустить. — Я буду здесь, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Обещаю. Он прижал губы к её лбу в коротком, наполненном обещанием поцелуе, потом заставил себя отпустить её руку и пошёл к комнате невесты, чувствуя, как каждый шаг даётся невыносимо тяжело.

***

Разговор с Джинни был самой тяжелой вещью, которую Гарри когда-либо приходилось делать в своей жизни. Когда он вошел в комнату, она обернулась, и улыбка на ее лице была такой счастливой, такой доверчивой, что Гарри почувствовал, как что-то болезненное перевернулось в его груди. Она выглядела потрясающе в своем свадебном платье – настоящая принцесса из сказки, с огненно-рыжими волосами, собранными в изысканную прическу, с нежным макияжем, подчеркивающим ее природную красоту. — Гарри! — радостно воскликнула она, подбегая к нему. — Ты не должен меня видеть перед церемонией, это плохая примета! — Джинни, — начал он, и что-то в его голосе заставило ее остановиться на месте. — Нам нужно поговорить. Улыбка медленно погасла на ее лице, уступая место какому-то тревожному пониманию. Она смотрела на него несколько долгих секунд, замечая его мятую рубашку, расстегнутую бабочку, бледное лицо, и Гарри увидел, как в ее глазах появляется осознание того, что что-то пошло катастрофически неправильно. — Что случилось? — тихо спросила она, и ее рука бессознательно поднялась к горлу, словно пытаясь защититься от того, что он собирался ей сказать. Гарри сделал глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые могли бы хоть немного смягчить боль, которую он сейчас ей причинит, но он знал – таких слов не существует. — Свадьба не состоится, — наконец тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза, потому что она заслуживала по крайней мере его честности. — Я не могу этого сделать. Я… я не люблю тебя так, как ты заслуживаешь. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Джинни стояла неподвижно, просто глядя на него широко раскрытыми глазами, и Гарри видел, как по ее лицу пробегают разные эмоции – шок, неприятие, боль, и наконец – понимание. То же горькое понимание, которое он видел у Рона несколько минут назад. — Гермиона, — не спросила, а констатировала она, и в ее голосе не было никаких эмоций. — Это из-за Гермионы, да? Гарри не мог произнести ни слова, но его молчание было ответом само по себе. Джинни медленно кивнула, словно что-то подтвердила для себя самой, а затем вдруг засмеялась – коротким, резким, почти истеричным смехом, который звучал страшно в тишине комнаты. — Я знала, — тихо сказала она, опуская руку. — Где-то глубоко внутри я всегда знала, что проиграла эту битву еще до того, как она началась. Как можно конкурировать с тем, кто прошел с тобой через ад и обратно? С тем, кто знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь? — Джинни, мне так жаль, — начал Гарри, делая шаг в ее сторону, но она резко подняла руку, останавливая его. — Не подходи, — тихо, но твердо сказала она. — Пожалуйста, просто… не подходи ко мне сейчас. Гарри замер на месте, чувствуя себя худшим человеком во всем мире. Он наблюдал, как Джинни медленно подходит к зеркалу, смотрит на свое отражение в свадебном платье, и видит, как первая слеза катится по ее щеке, размазывая тщательно нанесенный макияж. — Сколько времени ты знал? — наконец спросила она, не оборачиваясь к нему. — Я… — Гарри замешкался. — Я осознал это только сегодня. Полностью осознал. До этого я просто… убеждал себя, что это что-то другое. — Ложь, — тихо сказала Джинни, и теперь в ее голосе появились первые нотки гнева. — Ты знал. Может быть, ты не хотел признавать это даже самому себе, но ты знал. И все равно сделал мне предложение. Все равно позволил мне мечтать о нашем совместном будущем, планировать свадьбу, представлять нашу жизнь вместе. — Ты права, — тихо согласился Гарри, чувствуя, как вина душит его. — И мне нет оправдания. Я был эгоистом. Я был трусом. Я пытался построить жизнь, которая, как мне казалось, у меня должна быть, вместо того чтобы принять то, что я действительно чувствую. Джинни наконец обернулась к нему, и выражение ее лица было таким холодным, таким далеким, что Гарри едва узнал в ней ту веселую, жизнерадостную девушку, которую он знал столько лет. — Уходи, — тихо сказала она. — Иди к ней. Иди к Гермионе и будьте счастливы вместе. Но знай одно, Гарри Поттер – я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе того, что ты сделал сегодня. Не потому, что ты полюбил другую. А потому, что у тебя не хватило мужества быть честным со мной с самого начала. Гарри чувствовал, что должен что-то сказать, что-то сделать, но он знал, что сейчас любые его слова только сделают еще хуже. Поэтому он просто кивнул, развернулся и вышел из комнаты, оставляя позади девушку, которая должна была стать его женой, но вместо этого стояла одна в комнате в свадебном платье с разбитым сердцем.

***

Когда Гарри вернулся в коридор, он ожидал увидеть там Гермиону, которая обещала подождать его. Но коридор был пустым. Ее там не было. Вместо нее там стоял только Рон, который опирался спиной на ту же стену, где полчаса назад Гарри целовал Гермиону, и смотрел в никуда пустым взглядом. — Где она? — сразу же спросил Гарри, чувствуя, как паника начинает медленно подниматься из глубины живота. Рон медленно повернул голову в его сторону, и в его глазах было что-то похожее на сочувствие, смешанное с горькой иронией. — Она ушла, — тихо сказал он. — Десять минут назад. Я пытался ее остановить, но она… она сказала, что не может оставаться здесь. Что ей нужно время все обдумать. — Куда? — Гарри почувствовал, как сердце пропустило удар. — Куда она ушла? — Не знаю, — Рон покачал головой. — Она не сказала. Просто трансгрессировала отсюда, и все. Гарри стоял, не в силах поверить в то, что он только что услышал. Она обещала. Она смотрела ему в глаза и обещала, что никуда не уйдет, что она подождет его. Как она могла просто исчезнуть вот так? — Ты должен был ее остановить! — вспыхнул он, развернувшись к Рону. — Ты должен был силой удержать ее здесь, если надо! — Я не твоя собака, Гарри, — холодно ответил Рон. — И я уже не уверен, что я вообще твой друг после того, что ты сделал сегодня с моей сестрой. Но даже если бы я был – Гермиона взрослая женщина, и она сама принимает решения о своей жизни. Если она решила уйти, это ее право. Гарри провел рукой по волосам, чувствуя, как мир начинает медленно сужаться вокруг него. Она сбежала. Снова. Даже после всего, что произошло между ними, даже после того поцелуя, даже после тех слов, которыми они обменялись, – она все равно сбежала. — Мне нужно ее найти, — пробормотал он скорее себе, чем Рону. — Мне нужно поговорить с ней, объяснить… — Объяснить что? — перебил его Рон, отталкиваясь от стены. — Что ты только что разбил сердце моей сестре ради нее, а она даже не смогла дождаться тебя? Что весь этот ужас, через который мы сейчас проходим, возможно, был напрасным, потому что Гермиона снова бежит, вместо того чтобы столкнуться со своими чувствами? Слова Рона били, как физические удары, но Гарри не мог отрицать их правдивость. Он опустился на пол, опираясь спиной на ту же стену, где несколько минут назад держал Гермиону в объятиях, и уставился в пустой коридор перед собой. — Я думал… — тихо начал он, больше разговаривая сам с собой. — Я думал, что в этот раз все будет иначе. Я думал, что после того, что произошло между нами, она наконец перестанет убегать. Что мы наконец сможем быть честными друг с другом. Рон молчал несколько секунд, а потом неожиданно опустился на пол рядом с Гарри, оставляя между ними приличное расстояние. Они сидели так в тишине, два лучших друга, между которыми сейчас пролегла пропасть, которую, возможно, уже никогда не удастся преодолеть. — Знаешь, что самое ироничное во всей этой ситуации? — наконец тихо спросил Рон, не глядя на Гарри. — Я не удивлен. Совсем. Где-то глубоко внутри я всегда знал, что это случится. С того самого дня на втором курсе, когда Гермиона лежала окаменевшая на кровати в больничном крыле. Когда по школе лазил Василиск, черт бы его побрал. Я видел, как ты тогда волновался, не мог найти себе места. И эту непонятную связь между вами я никогда не мог понять, не мог объяснить. Он сделал паузу, и Гарри увидел, как его руки сжимаются в кулаки. — А знаешь, когда я окончательно понял? — продолжил Рон. — В тот день в палатке, когда я увидел этот медальон. Когда он показал мне мои худшие страхи. Там были вы двое. Вы вместе. И даже тогда, даже сквозь весь гнев, который я чувствовал в тот момент, где-то глубоко внутри я знал, что медальон не выдумал это из ничего. Он просто показал то, чего я боялся больше всего, потому что где-то подсознательно я всегда знал, что это возможно. Гарри сидел неподвижно, не зная, что ответить на эти слова. Вина душила его так сильно, что он едва мог дышать. — Рон, я… — начал он, но Рон поднял руку, останавливая его. — Не говори, что тебе жаль, — тихо сказал он. — Потому что мы оба знаем, что это ложь. Тебе не жаль того, что ты чувствуешь к Гермионе. Тебе жаль только последствий. И знаешь что? Может быть, со временем я смогу это принять. Может быть, когда-нибудь я даже смогу смотреть на вас двоих вместе и не чувствовать, что меня изнутри съедает злость. Но не сегодня. Не после того, что ты сделал с Джинни. Они снова замолчали, и тишина стала еще тяжелее, чем раньше. Гарри чувствовал, как что-то безвозвратно ломается между ними, и он не знал, можно ли будет это когда-нибудь восстановить. — Что мне делать? — наконец тихо спросил он, и в его голосе была такая беспомощность, какую Рон слышал лишь несколько раз в их жизни – когда умер Сириус, когда погиб Дамблдор, и когда Гарри узнал, что именно он был последним крестражем. Рон долго молчал, глядя в пустой коридор перед собой, а потом наконец ответил: — Найди ее. Если ты действительно ее любишь так, как говоришь, – найди ее и не дай ей снова сбежать. Но знай одно, Гарри – если ты сделаешь ей больно, если ты сломаешь ей сердце так же, как сломал сегодня сердце моей сестры, – я никогда тебе этого не прощу. Гермиона может и не моя девушка, но она все еще один из самых важных людей в моей жизни. И я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как кто-то делает ей больно. Даже если этот кто-то – ты. Гарри кивнул, чувствуя, как что-то теплое вспыхнуло в его груди, несмотря на всю ужасность ситуации. Может быть, их дружба с Роном еще не совсем потеряна. Может быть, со временем они смогут восстановить то, что было сломано сегодня. Он поднялся на ноги, чувствуя, как усталость ложится на его плечи тяжелым грузом. Рон тоже поднялся, и они стояли друг напротив друга несколько долгих секунд, не зная, что сказать. — Спасибо, — наконец тихо сказал Гарри. — За то, что не убил меня на месте. За то, что… за все. Рон не ответил, просто кивнул и отвернулся, уходя в направлении комнаты Джинни. Гарри смотрел ему вслед, пока он не исчез за поворотом, а потом развернулся и пошел в противоположную сторону, к выходу из здания.

***

Следующие часы были размытым пятном. Гарри искал Гермиону везде, где только мог себе представить. Он был в ее квартире – пустой, с упакованной мебелью, готовой к ее переезду в Австралию. Он был в Министерстве магии, где его проинформировали, что мисс Грейнджер взяла неоплачиваемый отпуск и сейчас недоступна. Он был во всех их любимых местах в Лондоне – в кофейне у Британской библиотеки, где они часто встречались после работы, в книжном магазине на Черинг-Кросс-роуд, где Гермиона могла проводить часы, просматривая старинные тома. Ее не было нигде. Прошел день. Потом два. Неделя. Гарри не появлялся на работе, игнорировал сов от Министерства, от друзей, от всех, кто пытался с ним связаться. Он просто продолжал искать, проверяя одно место за другим, надеясь натолкнуться на любой след, любую подсказку того, где она могла быть. На восьмой день он стоял у окна своей квартиры, глядя на дождь, который монотонно стучал по стеклу, когда в дверь постучали. Он не отреагировал – последние дни кто-то постоянно приходил, пытаясь поговорить с ним, но он никого не впускал. Но потом он услышал голос, который заставил его замереть: — Гарри, это я. Рон. Открой, пожалуйста. У меня новости о Гермионе. Гарри метнулся к двери так быстро, что едва не упал. Он открыл их и увидел Рона, который стоял на пороге мокрый от дождя, с выражением лица, которое сразу же сказало Гарри, что новости не хорошие. — Где она? — сразу же спросил Гарри, хватая Рона за плечи. — Ты ее нашел? Рон медленно покачал головой. — Не нашел. Но я узнал, где она. — Он сделал паузу, и Гарри увидел что-то похожее на сочувствие в его глазах. — Она в Австралии, Гарри. Я связался с ее начальником в местном Министерстве магии. Она отправилась в тот же день, после… всего. Гарри почувствовал, как пол исчезает из-под его ног. Он отпустил Рона и отступил на шаг назад, опираясь спиной на стену коридора. — Она сбежала, — беззвучно повторил он, больше констатируя факт для самого себя. — Она смотрела мне в глаза, обещала, что подождет, и все равно сбежала. — Гарри… — начал Рон, но Гарри резко покачал головой. — Уходи, — тихо сказал он. — Пожалуйста, просто уходи. Мне нужно время. Рон молчал несколько секунд, а потом кивнул и развернулся к выходу. Но перед тем как уйти, он обернулся еще раз: — Если что… я здесь. Несмотря на все, что случилось, я все еще твой друг. И если тебе понадобится помощь… ну, ты знаешь, где меня найти. Дверь закрылась за ним, оставляя Гарри одного в темной квартире. Он медленно сполз по стене вниз, пока не оказался на полу, и уставился в пустую стену напротив. Дождь за окном становился все сильнее, монотонный стук капель по стеклу наполнял тишину квартиры. Она сбежала. После всего, что произошло между ними, после того поцелуя, после тех слов, после того обещания, которое она ему дала – она все равно сбежала. Она не дала ему шанса. Не дала им шанса попробовать построить что-то вместе. Он разбил сердце Джинни. Он разрушил свою дружбу с Роном. Он уничтожил свадьбу, которую планировали месяцами. Он развалил всю свою жизнь на куски. И ради чего? Ради женщины, которая снова сделала то же самое, что и всегда – сбежала, вместо того чтобы столкнуться со своими чувствами. Гарри закрыл глаза, чувствуя, как что-то болезненное разрывается в его груди. Первая слеза покатилась по его щеке, а потом вторая, третья, пока он не понял, что плачет – впервые с того дня, когда Волдеморт убил Добби. Он плакал по всему, что потерял. По Джинни и ее разбитому сердцу. По дружбе с Роном, которая, возможно, уже никогда не будет такой, как раньше. По свадьбе, которая не состоялась. По гостям, которые собрались праздновать, а вместо этого стали свидетелями катастрофы. Но больше всего он плакал по Гермионе. По женщине, которую он любил больше всего на свете, но которая так и не смогла найти в себе мужество остаться и бороться за них вместе. По женщине, которая сбежала на другой конец планеты, оставив его одного среди руин жизни, которую он разрушил ради нее. Дождь за окном продолжал монотонно стучать по стеклу, и Гарри Поттер, мальчик, который выжил, человек, победивший Темного Лорда, сидел на полу и заливался горькими слезами.