Labour - Paris Paloma

Прошел месяц с тех пор, как реальность Гермионы Грейнджер раскололась надвое. Она провалилась в прошлое, в эпоху, столь отдаленную и мрачную, что сам Том Реддл из её воспоминаний показался бы здесь прогрессивным мыслителем. Это был мир, высеченный из камня и предрассудков, где женщина была не личностью, а имуществом. Её существование сводилось к функции: родить, угодить, обслужить, исчезнуть. А уж о судьбе женщин-грязнокровок или, прости ради Мерлина, магглов, и вовсе не приходилось говорить — их стирали в порошок без лишнего шума. Находились, конечно, единицы, чей взгляд не был отравлен всеобщим презрением, но их голоса тонули в хоре ненависти. Самое же горькое прозрение, от которого кровоточила душа, заключалось в том, что сами женщины стали винтиками в этой машине уничтожения. Они не были друг для друга ни опорой, ни спасением; они — соперницы в борьбе за крохи внимания и жалкие привилегии, палачи, заносящие нож над себе подобными по приказу истинных владык. Когда спустя два месяца унизительных поисков Гермиона нашла работу, это не стало спасением. Патриархальный уклад царил и здесь. Её приняли не волшебницей, не учёным умом, а уборщицей склянок и артефактов, что мужчины-исследователи использовали в своих опытах. Она могла бы возмутиться, могла бы сжечь всё это место дотла, но сила её иссякла, когда она с предельной ясностью осознала: одна в поле не воин. Как можно бороться за сестёр, если они сами развернули штыки против тебя? Ты пытаешься раздавать кислород, а они перекрывают клапаны. Экономика этого мира была выстроена с изощрённой жестокостью: безделушка для мужчины стоила гроши, тогда как простая брошь для волос обходилась женщине в сумму, на которую в её прежней жизни можно было прожить две недели. И вот настал тот понедельник, уродливое начало недели, что замедляло пульс и взвинчивало давление. На неё вновь обрушился гнев начальства. Пять потерянных ими же документов, разбросанных по кабинетам, а возможно, и унесённых по домам, — всё это она должна была найти. Указать на их непрофессионализм значило подписать себе приговор. Она стерпела. В первый раз. Субботний вечер. Паскаль Броуд, хозяин всей этой магической империи, её повелитель и кумир. Его самодовольная улыбка, когда он представлял её коллегам — не как человека, а как диковинную вещицу. Он не ведал, что в её прошлом, что было для неё настоящим, она разрывала глотки, чтобы выжить самой и рвала их, чтобы не выжили они. Каждый день в этом времени она была вещью для унижения. И когда директор Броуд отчитал её без причины, выставив шутом, на которого можно свалить любую оплошность, она сжалась внутри. Она стерпела. Во второй раз. Пятница, десятое октября. Номинальный выходной. Компания Броуда проводила опрос жителей о «качестве жизни», которое она, по её утверждению, несла в массы. Гермиону взяли не за острый ум и не за дар убеждения. Её взяли как громоотвод, как живой щит для ошибок, как молчаливый аксессуар. И самое ужасное — она начала привыкать. Что ещё оставалось, когда все двери к спасению наглухо заперты? Паника, холодная и липкая, сковывала её изнутри. Та, прежняя Гермиона, сгорела бы со стыда. Какая же ты слабачка. Теперь же здесь была лишь её бледная тень, сломленная копия. Та Гермиона боролась за свободу эльфов, а эта не может постоять даже за себя. Не может изменить систему, не может вершить правосудие. Она — всего лишь мишень. Шагая в хвосте, Гермиона заглянула за поворот, куда группа должна была свернуть. И увидела. Взрослый самец-амбал, его грязные руки сжимали талию отчаянно бьющейся девушки. Её палочка была в его правой руке, высоко поднята — насмешка и гарантия её бессилия. Гермиона могла сделать шаг, вернуться в строй, под прикрытие безразличия. Но… В третий раз молчание было прервано. Она не была бы Гермионой Грейнджер, пройдя мимо такого попрания закона и здравого смысла. Скинув с плеч груз чужого хлама, сунув палочку в карман, она не пошла за угол. Её взгляд искал орудие. И нашёл. Фиолетовый флажок командующего в руках Паскаля Броуда. Символ власти. Идеально. Она рванула вперёд, мимо шокированных лиц, выхватила древко и превратила его в клинок. Броуда что-то кричал, его глаза вышли из орбит, но звук для неё пропал. В висках стучало, нарастая, как барабанная дробь перед казнью, сливаясь со словами, что звучали только в её голове: Каждый день — мать, целительница, служанка, уборщица… Это была мантра , песня её труда, и теперь она вела её в атаку. …мать, целительница, служанка, уборщица… Она прыгнула. Движением, отточенным в боях, чьё эхо долетело из другого времени, она вонзила остриё флажка в глаз насильнику. Мгновением позже, тем же древком, как рычагом, она вырвала девушку из его захвата, отбросив её к безопасности стула. Мать, целительница, служанка… Остриё вошло в шею, но не в артерию — она не убийца, она не он. Вспомнились уроки Защиты от Тёмных Искусств, удары по болевым точкам. Флажок с силой вошёл в кисть мужчины. Девушка, которую она спасла, смотрела на неё глазами, полными ужаса, а потом, рыдая, бросилась прочь. Гермиона почувствовала ледяное спокойствие. Да. Так и есть. Её спасительница в её глазах — чудовище, нарушившее естественный порядок вещей. Их мозги настолько запудрены, что изменить что-либо невозможно. И она никогда, никогда не возложит вину на этих женщин. МАТЬ, ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА, СЛУЖАНКА, УБОРЩИЦА! Ярость, копившаяся месяцами, вырвалась наруодуманным потоком. Она била его по лицу, по корпусу, двигаясь как маггл, как грязнокровка, используя лишь силу тела и ярости рассудка. — Знай же! — её голос был хриплым, но полным несокрушимой воли. — Тебя и всех вам подобных может сокрушить двадцатилетняя грязнокровка без палочки, вооружённая лишь знанием и яростью! И я докажу это на тебе! Он рухнул. Но не от её удара. Последнее, что увидела Гермиона, — железный барный стул, врезавшийся в затылок мужчины сзади. Она обернулась. И увидела её. Ту самую девушку. Та, что убежала, вернулась. Она сбежала не для того, чтобы спасти себя. Она сбежала, чтобы найти оружие и спасти свою спасительницу. И впервые за эти три долгих, проклятых месяца, сквозь боль, ярость и отчаяние, на лице Гермионы Грейнджер проступила улыбка. Не радостная, не счастливая, но — настоящая. Искра в кромешной тьме.