O Children - Nick Cave and the Bad Seeds

Гарри, Рон и Гермиона стояли втроём на самом краю, связанные незримой нитью общего горя и общей судьбы. Перед ними, подобно зияющей ране на знакомом лице, глубокая и бездонная, чернела пропасть, где когда-то витал, переливаясь магией в лунном свете, волшебный мост — тот самый изящный портал в мир чудес и обещаний, что восемь лет назад встретил их, первокурсников, ослепительным сиянием и сладкой дрожью неизведанной тайны. Теперь же от этого величия не осталось ничего, кроме груды безмолвных обломков, уныло повторяющих очертания их собственных разбитых иллюзий о простом школьном будущем, о тишине и безопасности. Воздух, непривычно сладковатый и тошнотворный от едкого запаха пепла и пламени дракона, пылал у них за спиной не просто огнём, а живым, обжигающим шрамом на месте их навсегда утраченной юности. Резкий, пронзительный свист, похожий на крик далёкой стальной птицы, разрезал свинцовую ткань тяжёлого, задымлённого неба. Недалеко от них, едва не задевая своими колесами искорёженные вершины потрёпанных битвой магических ив, с грохотом пронёсся «Хогвартс-Экспресс», экстренно вызванный Министерством для великой эвакуации. Он был до отказа полон кипящей, суетливой жизни, той самой хрупкой и драгоценной, которую они только что отстояли ценою невероятных потерь. За его запотевшими стеклами, словно в калейдоскопе, мелькали смутные силуэты — чистокровные аристократы, полукровки, магглорождённые — все вместе, все равные перед лицом случившегося ужаса, все спасенные. И всё же для троицы, оставшейся на пустынном берегу прошлого, он был не спасением, а призраком, миражом. Маленький, яростно-алый паровоз увозил в предрассветной дымке не просто студентов; он навсегда, безвозвратно увозил их собственное детство, их тщетную надежду на «нормальность», к которой они уже не могли и не знали, как вернуться. «Мы спасли мир от самого большого и беспощадного зла, но кто теперь спасёт нас от этой пустоты внутри?» — эта невысказанная мысль, острая, как лезвие кинжала, и беззвучная, витала в пространстве между ними, становясь тяжелее любого заклинания, любого проклятья. Они знали — мир будет слагать восторженные оды их подвигу, будут вспоминать в сказках их легендарную отвагу — ту самую, безрассудную и благородную гриффиндорскую отвагу. «Возможно, даже добавят карточку с нашими портретами в шоколадной лягушке, — хрипло, с надтреснутым звуком, усмехнулся Рон, не отводя задумчивого взгляда от мрачного пейзажа разрушения. — Чтобы дети могли коллекционировать наши уставшие лица». Его шутка, как и всегда, была последним, но таким ненадёжным щитом. Щитом от ужасающей, всепоглощающей тишины, что наступает после битвы, когда отзвучали заклинания и остался только звон в ушах и гулкая пустота. И в этот хрупкий, переломный момент, благодаря тому самому редкому и бесценному дару Рона — его уникальному умению находить искорку тепла и света в самой густой, непроглядной тьме, — их сознание дрогнуло. Это было не чёткое воспоминание, а скорее смутное, но яркое ощущение: соломинка, застрявшая в поношенной мантии первого курса; липкая от сладкого сливочного пива губа; щемящий азарт и дрожь в коленях перед самым первым полётом на метле. Они вспомнили себя — тех наивных, беззаботных мальчишек и умную, но ещё не уставшую девчонку, которые понятия не имели, что их имена уже вписаны кровавыми буквами в древнее пророчество, что их спины с годами станут стальными не по своей детской воле, а под грузом невыносимой ответственности. Они спасли мир, заплатив за это невыразимой, чудовищной ценой — своими семьями, своим душевным покоем, своими несостоявшимися мечтами и всей своей молодостью. Всё для того, чтобы кто-то другой, в безопасном будущем, мог беззаботно смеяться и шутить в уютном купе того же самого поезда. Кто-то же должен был принести эту жертву на алтарь мира. Кто-то же должен.Эта мысль была не оправданием, а приговором их юности. И когда последний, багровый, как запёкшаяся кровь, вагон «Хогвартс-Экспресса» окончательно растаял в серой пелене дыма и тумана, став крошечной, одинокой точкой на горизонте их безвозвратного прошлого, чаша их стойкости, наконец, переполнилась. Они не сдержались, не нашли в себе больше сил для взрослой твердости, и рухнули в объятия друг друга, как тонущие хватаются за спасительный плот. Грязные, пропахшие порохом, пылью и кровью, иссечённые видимыми и невидимыми шрамами и невыплаканными до конца слезами, они держались за своих друзей так отчаянно, будто это был единственный якорь, единственная опора в рухнувшем мире, где больше не было ни Хогвартса, ни Дамблдора, ни простых, ясных ответов на главные вопросы. Они сжимались в этом объятии так сильно, до хруста в костях, будто пытались вернуть друг в друга, вдохнуть обратно всю ту невинность, всю радость и всю легкость, что у них безжалостно отняла долгая и жестокая война. И этот уходящий поезд, этот горький символ всего, что они навсегда потеряли, парадоксальным образом наконец вернул им украденное мгновение их утраченной, горькой, пронзительной и такой хрупкой молодости.