Hunger games - Jennifer Lawrence

Гарри медленно поднял взгляд из серебристой глубины Омута Памяти, и мир вокруг поплыл, не в силах сравниться с жестокой реальностью прошлого. Воздух вырвался из его легких тихим, прерывистым стоном. Шок был не мгновенным ударом, а медленным, ядовитым проникновением, леденящим душу. Этот подарок от Дамблдора — последнее воспоминание, выхваченное по счастливой случайности из бездны сознания Тома Реддла, — был не просто эпизодом. Это была исповедь, высеченная в самом нутре войны. Он видел то, что никогда не хотел видеть, но, оглядываясь на свое собственное, искалеченное детство, он узнавал это. Он не просто наблюдал; он чувствовал. Каждую трещину в голосе, каждый неуверенный вздох, внезапную вспышку животного гнева, гложущую тревогу и тот самый примитивный, всепоглощающий страх — страх за свою хрупкую, никчемную жизнь. И он понимал. Как бы ни сопротивлялась его душа, он понимал каждую эмуляцию. Война. Она пахла пылью, гарью, запечённой кровью. Война — это то , что не пожелал бы врагу даже самый могущественный злодей. И сейчас Гарри видел, что Волан-Де-Морт, прежде чем стать смертью для других, познал ее как жертва. Тогда, в тот миг, даже зная о своем неестественном рождении от амортенции, он был всего лишь живым существом. Просто мальчиком. Не магом, не чудовищем — человеком, прижавшимся к холодным камням подвала. Воспоминание поглотило его с новой силой. Гарри увидел его — тощего, бледного Тома, втиснувшегося в переполненное убежище. Шаткие стены приюта «Вулль» содрогались от далеких разрывов. Грохот бомб, свист падающих снарядов, а потом — оглушительный рев, когда башня С сложилась, как карточный домик. И мысли Тома, отчаянные, лишенные всякой надежды, впивались в сознание Гарри острыми шипами: «Если следующий удар придется на квартал B... щит не выдержит. Мы умрем. Я умру здесь, в грязи, так и не узнав... Ну пожалуйста... пусть это прекратится. Я сделаю что угодно. Смилуйтесь надо мной». В этих мыслях не было адресата. Не было молитв к волшебным силам, о которых он не ведал. Была лишь тьма и безответный, детский шепот в ней. Скрытый Реддл. И эта абсолютная, вселенская беспомощность вызывала в Гарри жалость — ядовитую, нежеланную, но неумолимую. Он ненавидел Волан-Де-Морта всем своим существом, но Тома Реддла, этого запуганного мальчика, он не мог не жалеть. Этот мальчик не выбирал своих родителей, не выбирал войну, выковавшую его душу в первую, уродливую форму. И Гарри на мгновение представил другую реальность: что было бы, если бы над Лондоном того времени было мирное небо? Но иллюзия рассеялась. И тогда его осенило. Громоподобно и неотвратимо. Что их связывало? Нити, сотканные из боли и пепла. Оба с детства узнали вкус войны — Гарри до сих пор пил из этой чаши, сражаясь с призраком своего же прошлого. Оба — полукровки, разрывающиеся между мирами. Оба выросли в ненависти и одиночестве. Один — в ледяной воде равнодушия, другой — в кипящей лаве насилия. Жестокий расчет стал выстраиваться в его голове с пугающей ясностью. Мир, словно гигантские весы, требовал равновесия. Гарри родился, чтобы исчерпать зло, выжечь его каленым железом. Том родился, чтобы это зло создать, стать его источником и воплощением. Они были двумя сторонами одной проклятой монеты, брошенной судьбой. «Нет, Реддл, — его голос прозвучал тихо, но с той стальной твердостью, что заставляла трепетать целые армии. Гарри выпрямился, его поза говорила о готовности к бою, а в зеленых глазах плясали отблески прошедших битв. — Мы чертовски непохожи. Я не тьма. Я — правосудие. А ты... ты просто исчадие тьмы. Искривленное эхо того мальчика, который так и не смог выбраться из-под обломков. Это тебя и погубит». Он нервно провел языком по внутренней стороне щеки, чувствуя знакомый привкус крови и решимости. Опираясь на каменный край Омута, он с силой уперся в него ладонями, как бы пытаясь затолкнуть видение обратно. И в этой тишине позади него раздался треск — не просто звук, а ощущение рвущейся ткани мира. Затем последовал всплеск магии, такой темной и старой, что воздух застыл, а по коже побежали мурашки. «Но кто сказал, — прозвучал насмешливый, сладкий ядом голос, — что добро должно всегда побеждать, Поттер? Разве в твоих воспоминаниях, в тех, что ты только что вкушал с таким упоением, добро когда-либо побеждало?» Гарри резко обернулся. Там, в самом сердце гобелена теней, стоял Он. Не призрак, не видение, а сгусток самой сути того мальчика из воспоминаний, доведенной до абсолютного, бесчеловечного совершенства. Волан-Де-Морт. Его улыбка была похожа на лезвие бритвы. «Реддл!» — рявкнул Гарри, и в этом крике было не только отвращение, но и вызов. Призыв к бою, их война готовилась к новому, самому жестокому акту.